les âmes de moi

суккуб — второе имя вани, иного объяснения боков совершенно не находит. сам злобин был соткан из теней похоти, о чем не скажешь на первый взгляд. его сущность – квинтэссенция запретного желания, облачённый в мужскую форму. в его глазах, глубоких и тёмных, словно омуты беззвёздной ночи, плясали отблески адского костра, готовые воспламенить любую душу, осмелившуюся заглянуть в них. взгляд — одновременно обещание блаженства и предвестие неминуемой гибели, манящее в бездну сладкой страсти, где рассудок и воля обращались в пепел. кожа — бледная, как лунный свет, казалась прохладной на ощупь, но стоило лишь прикоснуться к нему, как по телу разливалась обжигающая волна, словно прикосновение к раскалённому углю. алые губы, изогнутые в едва заметной усмешке, словно дразнили, манили вкусить запретный плод, обещая райское наслаждение, которое обернётся вечными муками. каждый вздох, сорвавшийся с этих губ, был пропитан ароматом экзотических благовоний и терпкого вина, дурманящий разум и лишающий воли. он двигался с безумной грацией, его движения были плавными и текучими, каждый жест был наполнен чувственностью, каждое движение – соблазном. казалось, он сам — воплощение греха, искушение, принявшее человеческий облик. его голос, бархатистый, словно шёпот ночного ветра, проникал в самые глубины души, вызывая трепет и дрожь. и как на это не повестись? в его присутствии, особенно на работе, воздух сгущался, наполняясь электрическим напряжением. чувства обострялись до предела, зрение становилось кристально чистым, а слух – невероятно чутким. каждая клетка тела начинала вибрировать в унисон с его энергией, подчиняясь только его воле. ваня словно гипнотизировал, лишая возможности сопротивляться чарам. в его власти было всё: разум, тело и душа. про самого злобина боков мог говорить часами. но к чему слова, если гораздо больше скажут действия? скажут блядские щенячьи глаза, пока мальчишка заглатывает до основания с алыми коленями и связанными за спиной ремнем руками, скажут просьбы быть с ним грубее. характер и предпочтения вани были столь же противоречивы, как и его внешность. он мог быть нежным и ласковым, словно кошка, прильнувшая к хозяину, но в следующее мгновение становится богом, разъяренным и желающим только своего устава. в его душе бушевал ураган страстей, смешанный с ледяным холодом. непредсказуемый. он играл жизнями, словно пешками на шахматной доске, получая удовольствие. ваня — проклятие и благословение одновременно. его имя шептали с благоговейным страхом, боялись и почитали одновременно. он был загадкой, которую невозможно разгадать, тайной, которую невозможно постичь, воплощением запретной страсти, вечной мукой и вечным наслаждением. и сейчас, после утомительного дня на работе, в котором они пересеклись жалкие пару раз на общем собрании надежды, было даже непонятно, под каким воздействием ваня, пленяя, пожирал по кусочкам всего женю целиком. возможно, реальный бес взял верх над парнем, а тот потерял контроль и самообладание, впуская могущественную демоническую власть в себя, а может, даже поклясться тут не грех — он лишь проявляет себя в очередной раз. — ты сегодня совсем не обращал на меня внимания, — в самые губы шепчет злобин, спиной прильнув к стене, доводившей до мурашек своей обжигающей прохладой. держится за размашистые плечи жени, в порыве утаскивая того за собой, а старший, в целом, не против — это та провокация, на которую он с удовольствием поведется. — извини, надо было снять до конца эту рубашку прямо на собрании. выглядел в ней, как последняя блядь, — ваня смеется хрипло, пока боков не бросает слов на ветер – пока затыкает того поцелуем, грубым и настойчивым, избавляется от совершенно бесполезного элемента одежды – пуговицы легко выпадают из петель, открывая еще больше места для собственных меток, несмотря на то, что вчерашние еще не прошли. это холст, а женя лишь вносит поправки, мешает краски с эмоциями, пока не доведет картину до конца. руки злобина в темпе вальса по-хозяйски разгуливали в области торса, блуждая поверх изрядно помятой одежды, всё ещё не решаясь нырнуть ладонями под ткань. а боков видит желания младшего, поэтому собственная одежда следом летит на пол, давая им двоим волю в касаниях. только ваня слишком любит, когда ему напрямую указывают, что делать, а женя просто любит ваню. тело злобина хаотично извивалось, прогибаясь в позвоночнике, похотливо взмахивая бёдрами вперёд, показывая всю свою готовность на любое продолжение действа. никто не рвётся нарушать дистанцию, однако у жени терпения не хватает — видеть такую идеально-порнушную картинку, предвкушая ночь, заполненную похабными стонами и влажными шлепками, и просто бездействовать? нет, такое ему точно не подходит — щелкает в голове, пока он кидает чужое тело на постель, занимая доминантную позицию, преобладая над младшим. каждый вдох становится глубже, каждый выдох – тяжелее, словно воздух сам по себе наэлектризован феромонами, сплетающимися в невидимые нити, тянущиеся к эпицентру желаний. каждый слог – вибрация, проникающая сквозь кожу, обволакивающая кости, вызывающая резонанс в самой сердцевине. тишина – не пустота, а предвкушение, наполненное гулом крови, стучащей в висках, как набат, возвещающий о грядущем триумфе чувственности. даже случайный скрип становится чем-то особенным. ваня, оказавшись на постели, изначально сопротивляется – женя заранее знает, что он, конечно же, нарывается. не дает ему закончить эту игру, вжимая головой в постель быстрее, заламывая руки за спину. совсем не выходит из рабочего образа, и, честно признаться, злобин от этого лишь удовольствие получает, пока тихо шипит от боли, но активно идет ей навстречу. легкое прикосновение к коже в этот момент –разряд статического электричества, заставляющий тело вздрагивать в экстазе, интимное, словно клеймо, выжженное на коже, вечный символ принадлежности, клятва, данная без слов. — ты же специально это делаешь, — параллельно этим словам, женя вынимает из собственных брюк ремень. и, совершенно не церемонясь, в пару мгновений охватывает тонкие запястья парня, перевязывая так, что синяки вновь покроют бледную кожу. как же тяжело было оправдываться перед надей, когда она случайно увидела подобного рода метки на ване, — tu devrais avoir honte., — злобин, пусть и не владея французским вообще, просто наслаждается мурчащим произношением старшего – проще не понимать, будучи загипнотизированным одним только словом. каждое движение бокова – выверенное, точное, направленное на то, чтобы разжечь пламя, которое уже тлеет, готовое вспыхнуть ярчайшим костром страсти. это искусство управления чувствительностью, когда каждая точка тела превращается в эрогенную зону, ждущую прикосновения. предвкушение становится почти невыносимым, как натянутая струна, готовая лопнуть от напряжения. тело – послушный инструмент в руках художника, готовый принять любую форму, подчиниться любой воле. дыхание сбивается, становится прерывистым, как у загнанного зверя, — жень, прикоснись, ну пожалуйста, — почти умоляюще произносит ваня, пытаясь посмотреть на бокова, однако неудобное положение и связанные руки мигом обламывали его планы, — я так хочу тебя, — в этот момент нет времени, нет пространства, есть только здесь и сейчас, сосредоточенное в каждой клеточке тела. — ты такой жалкий, когда просишь меня об этом, — разум отступает, уступая место инстинктам. состояние транса, когда реальность искажается, превращаясь в чувственный лабиринт, полный соблазнов и обещаний — именно их ситуация, — нравишься мне таким, — переворачивает ваню на спину, заставляя в глаза себе смотреть, прежде чем начать постепенно спускаться ниже, ведя дорожку из поцелуев — от щек до шеи, от ключиц до груди, от груди до живота, а после лишь сдавленный стон заполнил комнату. младший всем телом задергался, когда женя остановился прямо на желанном месте, обломав, показав свое превосходство. взгляд становится зеркалом души, отражающим всю глубину желаний, все потаенные страсти. в нем – мольба, восхищение, вызов. он прожигает насквозь, лишая воли, подчиняя себе разум. это власть, данная без слов, власть над самым сокровенным. остается только чистое, ничем не замутненное наслаждение, которое захватывает целиком и полностью. — ты ведь хочешь, чтобы я продолжил? — нависает над злобиным, нежно обводя большим пальцем его алые щеки, наблюдая за тем, как парень пытается скрыть взгляд за густыми ресницами, — или стоит оставить тебя так? это не просто секс — это искусство, это свобода, данная во имя любви, во имя страсти, во имя жизни. это возможность прикоснуться к вечности. — я хочу, чтобы ты трахнул меня наконец, — женя укладывает руку на бедро, пальцами гладит невесомо, намекая на продолжение желаний младшего, — чтобы поимел меня всего, — ведет выше, — шептал мне что-нибудь грязное на своем ебанном французском, — продолжать больше не может, потому что ладонь бокова сквозь одежду начала член обводить, заставляя позорно всхлипывать от возбуждения. и, наверное, злобин сегодня действительно заслужил вознаграждение. это было безумие, это было греховно, но это было так притягательно. миг, который остается в памяти навсегда, как яркая вспышка света, озаряющая самые темные уголки сознания. боков ухмыляется, вновь до шеи ведет, сжимает легко, но его «легко» совсем не вязалось с тяжелой ладонью. резкий контраст настроения сбивает с толку – ваня сейчас теряется в касаниях, вроде горячее удушающее на шее, вроде пошлый фантомный след внизу, а вроде что-то совсем непристойное. хочется лишь больше просить, умолять, однако его хватает только на сдержанные стоны и закатанные глаза от приятной нехватки кислорода, пока ноги скользят по кровати, а женя все реакцией упивается. только дальше, только принимать все эмоции и чувства. покорность идет ване. бесспорно, начать может он — целовать в шею настойчиво, на колени лезть, играться, но все равно боков заберет процесс в свои руки. это не бегство, а осознанное падение в бездну, где нет места контролю, где воля растворяется в желании подчиниться. это как стоять на краю обрыва, зная, что один шаг – и ты полетишь вниз, но вместо ужаса ощущаешь лишь головокружительную легкость. в этот момент ваня чувствует себя одновременно сильным и слабым, свободным и скованным, цельным и разделенным. это парадоксальное состояние, которое невозможно объяснить словами, но можно почувствовать каждой клеточкой своего тела. это состояние абсолютной послушности, когда готов отдать себя без остатка, не требуя ничего взамен. лишь эмоции и чувства. и в этом – своя особенная красота. взгляд злобина затуманенный слегка, смотрит вроде на парня, а вроде куда-то сквозь, в ощущениях потеряться хочется. наверное, это он и делает, потому что совершенно не осознает, когда он остается полностью обнаженным, реагируя только на ужасно-медленное касание колечком из пальцев по члену. тут же дергается, ноги невольно шире разводя, пытаясь выбраться из оков ремня, однако все это тщетно — он голову назад закидывает, губы закусывая, роняя сжатые стоны. глаза жмурит до ярких звездочек в темноте, жадно глотая воздух. боков шепчет что-то, ваня улавливает только «тише», однако на него это не работает вовсе. уязвимость, как легкое дрожание в душе, повышенное сердцебиение или напряжение. смущение — эмоция. а как называется все происходящее? это лучше алкоголя, лучше травы, да и любого наркотика, таких ощущений не добиться с помощью экстази и не вызвать любым другим искусственным путем. это всё – чистая химия. природная. от чувств хочется разорвать собственную душу в клочья, раствориться в моменте полностью, но последнее выходит и без того замечательно. женя вновь возвращает парня на живот, помогая ему привстать на колени — и, боги, если бы такая картина существовала на холсте, то это была бы самая изысканная похоть, которую только видело человечество. боков естественную смазку с органа собирает, входя сразу двумя пальцами на одну фалангу — ване хочется кричать, хочется вжиматься руками в простынь, однако эта же простынь заглушает его стоны, а на внутренней стороне ладони красуются алые полумесяцы от ногтей. — сдерживай себя, ne me déçois pas, — фраза сопровождается оглушительным шлепком по ягодицам, отчего тело злобина вздрагивает, чуть ли не падая на постель — однако в голове строго горит «сдерживайся». он старается дышать глубже, медленнее, лишь бы ни один лишний звук не сорвался с уст, он зажимается, как только может, пока боков проникает глубже, со временем абсолютно не стесняясь трахать парня своими пальцами. на которые, к слову, сразу обратил свое внимание ваня. за рулем сосредоточиться не мог, думая о том, что они могли делать – даже во время первой драки пропустил пару ударов, потому что в тупую засмотрелся. вся спальня была пропитана именно его сладостным ароматом. наверное, им можно было просто задохнуться, если вдохнуть хоть раз. бокову все это идет. а еще идет алый цвет контроля и страсть. — mon amour, я готов, правда, я..пожалуйста, дай мне больше, — между новыми движениями пытается проговорить ваня и женя на это действительно ведется – вытаскивает пальцы, другой рукой проводя по пояснице парня, а злобин не прогибается совершенно, показывая свою готовность, несмотря на то, что ноги уже дрожат стыдливо, а все лицо покрыто краской. — я обязательно проведу тебе несколько уроков французского, — вместо этой фразы, ваню больше привлекает шуршание одежды, краем глаза замечает, что чужие брюки летят к краю кровати. дышит чаще, пока стук сердца заглушает все остальные мысли, а женя за бедра берется, находя в этом своеобразную опору, а для злобина — еще один способ сойти с ума, пробивающий мелкую дрожь, что оседает на хрупких плечах. в голове уже плывёт, настолько, что воздуха с каждым вдохом всё меньше, и не помогает даже открытое окно. слишком чувствительно, слишком много для одного раза. но это то, что необходимо — то, к чему он тянется сам, как мотылек на свет. женя входит резко, сразу наполовину под надломанный стон младшего. пару секунд просто наблюдает за телом под ним, за тем, как мурашки покрывают все тело, как голова вжимается в одну из подушек, а руки на миг разжимаются, потому что положение становится просто невыносимым. ваня ни с кем не чувствует себя настолько уязвимым, как с боковым. это либо до безумия хорошо, до закатанных глаз, до желания скрыть лицо, лишь бы не было так стыдно, либо это полный ужас, заставляющий таять под чужими руками. говорить, реагировать на все действия и пытаться выбраться – слишком сложно. с каждым толчком, более глубоким и уверенным, злобин изгибается лучше любой модели, что была на показах в самом париже. эти пустышки ничего из себя не представляют — так считает женя, пока видит под ним то, что заводит с первой секунды. женя настолько чуткий, настолько нереальный, что прямо сейчас хочется себя ущипнуть, лишь бы убедиться в реальности происходящего. однако тот справляется с этим быстрее, оставляя новый след ладони на ягодицах. и это чувство – сладкое и горькое одновременно – становится его сутью. он готов забыть о себе, о своих интересах, полной мерой отдаться этим отношениям, впустить в свою жизнь свет и тьму, жестокость и страсть. ваня знает, что каждое слово, сказанное им, каждое касание оставляет невыносимый отпечаток на душе. ваня матерится себе под нос, мешая слова с несдержанными протяжными гласными, когда боков попадает по комку нервов. все тело так и тянется в сладкой истоме, хочется попросить о повторении, однако женя и без того понимающий — повторяет движение, только делает это резче, сильнее, выбивая из тела остатки здравого разума. не реагировать на каждый изгиб и стон вани было невозможно. может, снаружи тот казался спокойным, но пульс частил, отвлекая от реальности. пусть для остальных — это просто младший следователь. для бокова — его персональный грех, проход в ад без очереди. по мнению жени, он не чувствителен, его мало что может затронуть до глубины души, но только не эти губы, длинные сжатые пальцы, надрывные стоны и закатанные глаза. за этими стенами — работа, бесконечная суета, то, от чего они сбежали вдвоем. — блять, ты бы видел себя со стороны, — замедляется боков, вновь отдавая вниманию лишь кончикам пальцев, давая ване немного успокоиться, однако все это младшему не нужно – несмотря на то, как тело реагирует даже на малейшие ласки. — просто дай мне кончить, — выжимает из себя, пока так и ждет этой грубости вновь – ему хочется всего и без остатка, довести начатое до конца без какого-либо перерыва, чтобы потом точно сходить с ума от этой похоти. — salope, — с некой усмешкой произносит боков, укладывая руки на талию парня, входя до упора вновь и вновь, пока ваня не отстает — самостоятельно бедрами толкается, чтобы чувствовать больше. больше не пытается себя сдержать : стонет, хнычет, скулит, берет от момента все. тело словно наэлектризовано, каждая клетка вибрирует в унисон с предчувствием разрядки. кожа горит, дыхание сбивается, а в животе зарождается сладостная пустота. конечно, боков бесцеремонно заканчивает первым — полностью изливается в парня, дыша громко, пытаясь вернуть нормальный ритм. но и про ваню не забывает. когда выходит, параллельно укладывает парня на спину, давая тому поднять руки вверх. своей ладонью держит его подбородок, а другую укладывает на член, — смотри только на меня, — в самые губы ставит условие, внимательно следя за взглядом злобина, пока помогает тому достигнуть апогея — и ване так мучительно, пока глаза закатываются невольно, но эта фишка уже выучена — чем дальше собственный взгляд, тем медленнее движения. поэтому сквозь мокрую пелену, надрывные стоны, он все равно смотрит, сгорая в момент оргазма. — завтра мы никуда не идем, — устало бурчит боков, освобождая запястья вани.