Наказание

В комнате царил густой полумрак. Окна были занавешены плотными велюровыми занавесками, не позволяя даже бледному лучику вечерней луны проникнуть внутрь. Единственным источником света оставалась напольная лампа в углу — её тёплое свечение мягко размывало тени, очерчивая контуры просторной спальни. Рядом с лампой стояла большая круглая кровать. Никакого вычурного блеска, лишь элегантная сдержанность: пышные подушки, сливающиеся с густым покрывалом в тон; длинный мягкий ворс, который, казалось, мог заглушить любой шорох. Сверху нависал воздушный полог из тонкого полупрозрачного шёлка, блестящий в свете лампы, как паутина в росе. В обе стороны от кровати, у стены, две тумбочки. Их тёмные силуэты почти неразличимы, но даже сквозь тень читается мастерская работа и дорогие материалы. На каждой — маленькие выключенные лампы, и если тумба справа пуста, то левая — в беспорядке: в мягком очертании единственного включенного светильника видно, как из небольшого блюдца — пепельницы — вверх поднимается волнистая трубочка дыма. Рядом — помятая пачка сигарет и что-то странное, отдаленно напоминающее револьвер. И всё бы выглядело цельно — стильно, гармонично, спокойно — если бы не один предмет: простой, несуразный деревянный стул посреди комнаты. Он словно прибыл из другого мира — грубоватый, с прямой спинкой, потёртостями на ножках. Неуместный, почти вызывающий. Эта мебель определённо не вписывалась в интерьер комнаты. Но куда менее уместной — по личному мнению хозяйки этого дома — казалась фигура, развалившаяся на этом стуле. Женщина. Высокая, резкая в движениях и взгляде. Ноги разнузданно раскинуты, одна ступня в тяжёлом армейском ботинке покачивается на весу. Одна рука — с сигаретой, другая вольготно покоится на спинке стула. Она курила. И улыбалась. Улыбка Стэнли была нахальной, наполненной тем самым беззастенчивым вызовом, на который Ксено всегда реагировала слишком остро — вне зависимости от того, подавляла ли реакцию или позволяла ей вырваться наружу. Уингфилд вошла быстро, почти бесшумно, но дверь за её спиной захлопнулась с такой силой, что даже пол под ногами отозвался глухим вибрирующим эхом. Она… не была зла. Нет. Ксено не могла злиться на Стэнли — не умела, не могла, не хотела. Но разочарование… да. Оно просачивалось сквозь идеально выстроенную броню. Горькое, липкое, почти унизительное — не от поступка, а от несоответствия: между образом, вылепленным в её голове, и реальностью, сидящей на деревянном стуле, курящей, как будто всё в этом мире ей принадлежит. Но всё, принадлежащее Уингфилд, не может быть не безупречным. Не может быть вульгарным. Не может быть неряшливым, развязным, безалаберным. Но разве её кто-то слушал?.. Ксено просто… устала. От того, как легко та снова и снова ломает правила, игнорирует границы, не слышит — или делает вид, что не слышит, — того, что ей говорят. Не по-крупному, нет. По мелочи. Досадно. Непростительно, если бы речь шла о ком-то другом. Но Стэнли — не кто-то другой. Уингфилд выдохнула и прошла вперёд, становясь за спиной Стэнли, но от той — ни шороха, ни эмоции. Только глубокая затяжка и дым — выпущенный вверх. Ксено не спешила говорить. Она лишь смотрела сверху вниз — молча, долго, пока сигаретный дым не начал раздражать ей глаза, а ожидание не стало для Стэнли почти невыносимым. Наконец, Ксено обошла стул, медленно, со скрещёнными руками остановившись прямо перед ней. Посмотрела вниз. — Мне не нужно многого, — сказала она почти шёпотом. Тон не упрекал — он констатировал. — Совсем немного. Всего лишь немного тишины. Немного порядка. Хотя бы на один вечер без твоих… миниатюрных катастроф. Каблук чётко, с деликатной жестокостью, опустился на колено Стэнли, а затем — чуть выше, на её бедро. Лёгкий нажим — словно предупреждение. Стэнли не отвела взгляда. Разумеется. Только усмехнулась уголком губ — мол, «опять началось» — и затянулась сигаретой. Ксено смотрела на неё с лёгким раздражением, и в этом взгляде рождался монолог — почти ласковый, если не слушать тон: — Опять то же самое. Не следишь за словами. Не следишь за своим поведением. Ты думаешь, я не замечаю? Или ты специально проверяешь, когда я тресну? Хочешь выяснить мой предел? — пауза. Недолгая, но в то же время неуютная. — Молодец, выяснила. Довольна собой? Она замолчала, выдохнула — не в раздражении, а будто собиралась с силами. — Если бы это была не ты, я бы уже вышвырнула. Без права на возвращение. Я терпеть не могу беспорядка, Стэнли. Неряшливости. Неуважения. А ты приносишь это в мой дом, в мой ритм, в мою жизнь. С каждым шагом. С каждой сигаретой. С каждой этой своей идиотской, красивой, непрошенной ухмылочкой. В глубине души Ксено давно знала: всё, что раздражало её в Стэнли, было неотъемлемой частью той самой женщины, которую она любила. Без всяких «несмотря на». И если в мире осталась хоть одна живая душа, чьи ошибки она могла бы простить, то это была именно она. Последняя. Единственная. Слишком настоящая, чтобы требовать от неё безупречности. И именно потому никакие изъяны Стэнли не отменяли того, как, сжав зубы, Ксено снова и снова позволяла ей оставаться. В её квартире. В её спальне. В её жизни. Самая отвратительная и любимая ошибка в жизни Уингфилд, которая ошибки не совершает в априори. И это — уже не исправить, но можно контролировать. Не давать вырасти. Не позволять разрастись. Тихо, жестко, в меру — как держат на поводке ласковую, но еще дикую собаку. Это как завести бродягу. Да, гладится. Да, преданна. Да, под руку ложится. Обучена? Нет. Послушна? Никогда. И теперь мучайся: либо выгонишь, либо усыпишь. Но Стэнли, мать вашу, Шнайдер — хер выгонишь. И уж точно — не усыпишь. Тишина вновь сгустилась между ними, но на этот раз — иная. Густая, вязкая. Насыщенная не словами, а подводными токами: напряжением, ожиданием, вызовом. Ксено медленно убрала ногу с её бедра. Повернулась, будто теряя интерес. Сделала пару шагов вглубь комнаты. Молча сняла пиджак, бросив его на спинку соседнего кресла, стоящего в темноте, точно кожуру — бесполезную, мешающую. Под ним — гладкая чёрная блуза. Ткань обтягивала её тело с математической точностью: чёткие линии, никаких излишеств. Молчание. Тягучее, как дым. Зал ожидал — пусть и без зрителей. Потом — не оборачиваясь: — Ты знаешь, что хуже всего, Шнайдер? И только тихий звук тления сигареты в ответ. — Хуже всего то, что ты знаешь, как на меня действуешь. И именно поэтому делаешь всё, что вздумается. Потому что уверена — прощу. Снова. Всегда. Она потянулась к пуговицам. Первая — щелчок. Вторая — воздух в комнате стал плотнее. Третья — и Стэнли всё-таки повела бровью. Почти незаметно. Почти. — Думаешь, я сломаюсь. Что я тону. Что ты — мой слабый нерв, — блузка легла на спинку кресла аккуратно. Почти театрально — как и весь её злодейский монолог. — И права. Ты, сука, права. Ксено разворачивается. Открытая, ровная, в чёрном кружевном белье, без намёка на застенчивость. Взгляд — ледяной, как игла. Осанка — безупречная. Её руки скользят по бедрам вниз — медленно и соблазнительно, — касаются застежки на юбке и, подцепив её острым ногтем, стягивают вниз — не игриво, не нарочито. Механично. Как будто избавляется от обузы. Она остаётся в чём-то почти неприлично интимном — в своём собственном стиле — белые перчатки, чулки и острые каблуки. Даже раздетая, Уингфилд не становится уязвимой. — Я могла бы тебя наказать. Физически. Я могла бы заставить тебя просить прощения, — её голос опускается на полтона, вязнет, становится опасно низким. — Но ты бы насладилась этим. Ты любишь, когда тебя ломают. Говорит она, пока атласная ткань падает вниз — к ногам, но Уингфилд не опускается за ней, лишь переступает и отпинывает ближе к креслу. После этой маленькой экзекуции она заставит Стэнли прибраться. Да так, чтобы с блеском и её любимыми арома-палочками. Хотя, зная её, Стэн сама поспешит привести всё, что испортила, в порядок. В том числе — эмоциональное состояние Ксено, ведь от него будет зависеть дальнейшее местоположение Шнайдер этой ночью: на диване в зале или, если повезёт, в одной кровати под боком любимой. — Так вот… Я не дам тебе удовольствия. Каблуки отбивают какой-то особенный страшный марш. Уингфилд делает пару шагов вперед — близко. Слишком близко. Почти истлевшая сигарета все еще меж губ Стэн — Ксено вытаскивает её. Глядя сверху вниз, она выдыхает — устало, но взгляд — хищный, затаённый. — Ты будешь смотреть, — шепчет Уингфилд, почти касаясь губами её уха, но не прикасаясь. — И не получишь ничего. Ни любви. Ни тела. Ни даже пощёчины. Потому что всё, что ты хочешь — будет отнято. Именно так. Пальцы Ксено скользят по чужой шее — привычное движение. Никакого флирта. Только демонстрация. Холодная, уверенная, режущая. А потом, словно точка в предложении, кончик сигареты касается места, где только что были её пальцы. Стэн тут же вздрагивает и шипит, но — ни слова возмущения. Ни мата. Ни-че-го. Ибо знает, что больше всего ценит её любовь в такие моменты: Молчание. И подчинение. — Просто напоминание, как легко я могу тебя раздавить. Даже молча. Не прикасаясь кожей к коже, — она выпрямляется, взгляд снова сверху вниз. Всё ещё прекрасна. Всё ещё почти обнажена. Всё ещё недоступна. — Только я не хочу. Потому что, к несчастью для себя, я тебя люблю. Да и ты — никуда не денешься, ведь тоже — любишь. И потому что я — всё, что у тебя есть. Ксено уходит вглубь комнаты. Не торопясь. Зная, что за ней смотрят. И каждый её шаг — как выстрел в нервы Стэнли. Потому что в нём нет ни соблазна. Ни зова. Только контроль. И власть. Настоящее наказание — отсутствие прощения. И медленное, выматывающее ожидание, которое в конце концов сломает сильнее, чем любая пощечина. И Уингфилд знает об этом лучше, чем кто-либо другой. Давно изученный метод, когда Стэнли нужно наказать по всей жестокости. Ксено медленно опустилась на край кровати. Не глядя на Стэн. Не бросив даже короткого взгляда. Просто села, как будто устала. Как будто весь этот спектакль был не игрой, а последним актом чего-то слишком личного, слишком давящего. Она вытянула одну ногу вперёд — точно, выверенно. Прямо к ней. К Стэнли. Каблук всё ещё на ней. И голос, наконец, снова звучит — ровный, холодный, как зеркало: — Развяжи. Пауза. Чуть длиннее, чем нужно. — Только не вздумай коснуться кожи. Ни ног, ни щиколотки. Ни там, ни выше. Это — не твоё. Это было её. Но не сейчас. Не сегодня. На стуле — Стэн, провинившаяся и наказанная, без права делать что-либо без команды. На кровати — Ксено, в открытом лифчике, с медленно разжавшимися губами, будто она на самом деле хотела прикосновений. Но не позволила. Не сегодня. Не после очередной катастрофы, которую та назвала «пустяком». Шнайдер не двигается сразу. Секунду смотрит, шумно выдыхает — и только потом начинает двигаться. Подходит. На коленях — конечно, на коленях. Пальцы тянутся к шнуровке, но не выше. Ни на миллиметр. Контакт — только с кожей сапога, не с телом. Ксено не смотрит вниз. Её глаза — прикрыты. Она будто говорит сама с собой: — Ты хорошо смотришься на коленях, Шнайдер. Особенно, когда знаешь, что не получишь ничего. Да и молчание тебе к лицу. Стэнли не сразу коснулась ботинка. Сначала посмотрела — на щиколотку, изящную, изогнутую, скрытую в тончайшем чулке, который терялся под ремешками и переплетениями чёрной лакированной кожи. Каблук был высокий, строгий, как сама Ксено, — его не снимали в спешке. Такие вещи требуют внимания. Пальцы коснулись узла — плотно затянутого, точного — и она раздвинула петли — поочередно, мягко, аккуратно. Пальчики двигались неторопливо, сдержанно, как будто сделать лишнее движение. Стэнли держала себя, будто работала со святыней. И она не прикасалась к щиколотке — шнурки, только шнурки. Её указательный палец провёл линию по язычку ботинка, подцепляя его, — и чуть сжал край кожи, едва заметно потянув. Сброшенный каблук не ударился об пол — Стэн придержала его. Осторожно. Уважительно. Положила на ковёр, как если бы это был артефакт. Потом откинулась назад, села на пятки, опустив взгляд. — Второй, — короткий приказ. Почти ласковый. Повтор. Стэн знала, что Ксено даже пальцем не пошевельнёт ради мелочей — но каждое такое действие напоминало ей, кто перед кем стоит на коленях. Буквально. Когда каблуки были сняты, Ксено подтянула ноги и, наконец, посмотрела вниз. Долго. Исподлобья. Ксено качнула ступнёй — легко, почти невзначай — ударив носком по ключице той, что внизу. Не больно. Но — напоминая. Как будто вытирала из памяти следы чужой дерзости. А потом, все же не выдержав, повела ногой вперед, большим пальцем касаясь нижней губы Шнайдер. Прикосновение, однако — все еще через ткань. Касание было едва заметным — но от него внутренности Стэнли сжались. Не от страха, нет. От невозможности. От боли желания, которое всё ещё нельзя было утолить. Палец, обтянутый тонкой тканью чулок, скользнул по её губе, будто проверяя: сломалась ли. Отреклась ли от гордости. Стэн сжала кулаки на ковре, не двинулась, не попыталась поймать, не поцеловала — не смела. Лицо Уингфилд было спокойным. Почти отстранённым. Только глаза выдавали — не равнодушие, нет — борьбу. С собой. С этим желанием прижать, укусить, растоптать, впустить. Но Ксено держалась. Она ведь хороший дрессировщик. — Видишь, — прошептала Уингфилд, откидываясь на локтях, отводя ногу назад. — Даже сейчас ты слушаешься. Учишься, наконец. Она будто удовлетворённо вздохнула — и в этом выдохе было всё: усталость, любовь, превосходство, желание, которому она не позволила вырваться. Ксено расслабленно откинулась назад — прямо на мягкое покрывало и такой же воздушный матрац — словно не было никакой драмы. Просто вечер. Просто день, когда одна снова переступила. А вторая снова позволила. — Убери всё, — тихо. Обычная просьба, впервые за вечер — не приказ. — Сегодня спишь со мной. Простила, — улыбнулась про себя Стэнли. Все-таки простила. Как и всегда.