Как вонзается лезвие посередь спины

Людской род склонен ошибаться. Так, не каждое существо, коему поклоняются - бог, и не каждому богу посвящен алтарь и жертвенное кадило. Заледенелые руки бедного люда Снежной тянулись ко всему, что несло тепло - даже если это тепло норовило обернуться геенной огненной, желающей превратить каждый палец молящегося в пепел, оборачивающий хрупкую кость. Идолы. Идолы, что появились на земле еще до прихода Белого Царя на сию грешную землю. Идолы все еще мостились на своих полусгнивших столбах на севере региона, когда Царица протянула леденящую длань и собрала себе свиту из величайших умов и тел Тейвата. Идолы стояли на руинах полуразваленного пепелища и смотрели пустыми глазницами на медленно ложащийся на степь снег. Они помнили, как крестьяне тянули жребий, решая, кто пойдет следующим на корм Жар-Птице. Или же не на корм, а на становление частью неугасаемого тела ее - золинка к золинке, составляли они ее перья одно за другим. Никто не просил людей поклоняться стихии, и стихия была безмолвной и дикой - но люди несли ей дары и зажигали костры, в надежде, что когда настанет их час - она вспомнит, поймет, простит. Что простит? Бедные деревенские простаки не представляли, за что их государыня Рарог так возненавидела, за что три ее дочери северным ветром проходились по посевам, злобно хохоча при виде каждого околдованного молодца, больного ребенка или околевшей скотины. И за что в конце-концов рассыпалась на части сама государыня, окропив своим пеплом крайний север Снежной. Но земли те все еще зовутся Пепелищем, и даже тысячи лет спустя ее имя эхом шепота пролетает по деревням. Ведь вечный огонь не угаснет даже от холода души Крио Архонта, и обязательно останется хоть где-то искра. Хотя бы одна. Бригелла тоже помнила, хоть и не была грубо вытесанной из дерева птицей. Куда хуже - в сознании ее теплился осколок одной из тех смеющихся, острозубых чертовок, которых Жар-Птица веками ранее звала своими дочерьми. Плоть от плоти, кровь от крови. Та нечистая тварь с ангельски тонкими чертами когда-то вырвала грешные свои очи, а из них появилось существо с таким же именем. И поколение за поколением, одно и тоже имя передавалось из разума в разум с тяжким грузом грехов и памяти предков. Гамаюн. Первая вечная искра угасшего пламени. Сотни лет назад угасла первая из них, а последняя вдруг отреклась от этого имени, заместо него назвавши себя Двенадцатым Предвестником Фатуи. “Бригелла” значило “Лжец”, или “Предатель”, что как нельзя подходило - предатель, запятнавший вечный огонь своим желанием жить среди людей. Людей, которые держали бы ее в клетке, дай им волю. Пусть сам Шут воспитал ее, внушая ей с детства, что она - одна из них, никто никогда не видел в ней человека. Не верил, что слабая искра некогда испепеляющего огня может полюбить. Она была рождена не для этого. Даже имени ей не дали - Бригелла лишь титул, а в документах - короткое, бессмысленное прозвище, которое она забыла под гнетом воспоминаний предков. Но давление этих чувств и мыслей на ее голову ни в какое сравнение ни шло с давлением тяжелых, отливающих перламутром крыльев на ее спину. Безусловно, узнать правду было лучше, чем страдать в неведении… А все же после того, как Бригелле открылась ее истинная суть, ее тело будто сорвалось с цепи. Теперь она знала, что у нее должны быть крылья, что это - часть тела, которую она никогда не видела, но которая всегда была с ней. “Настоящая” часть. Часть, которую она возненавидела. Предвестник намеренно отреклась от судьбы очередной Гамаюн, намеренно отказалась вспоминать свое имя. Лучше остаться в гнезде гадюк, именуемом Заполярным Дворцом, чем скитаться веками по лесам и ненавидеть, ненавидеть, ненавидеть. Ибо змеиный яд в некоторых количествах служит отличным лекарством. И имя ее лекарству было “Иль Дотторе”. “Ты хочешь отрезать их.” Это не звучало, как вопрос. Доктор не был удивлен ее неприязнью к собственному наследию - он знал ее достаточно хорошо, чтобы опознать мельчайшую вспышку чувств за маской лучшего стратега организации. Ритмичный стук ручкой по столешнице прекратился, словно ученый все внимание отдавал ей. Бригелла на этот раз ответила без всяких уловок и неопределенностей, не давая опомниться. “Да.” Дотторе знал, что переспрашивать ее - бесполезно. Это решение формировалось в ее голове так долго, что она бы точно от него не отступилась. И пусть сам он не был поражен тем же подобием проклятия, он мог представить, что толкнуло ее на эту просьбу. Он также знал, что проводить операцию на том, кто так сильно ему небезразличен, весьма сомнительно. Однако не было никого, кто мог бы сделать это для нее. Это было не столько хирургической манипуляцией, сколько осквернением памяти древнего идола, подобным обезглавливанию. В головном мозге хранились воспоминания. В крыльях Гамаюна - тоже. Кто, как не подобный ему еретик, мог сотворить подобное? К тому же, Бригелла попросила об этом именно его. Проводить операцию на существе малоизученном - идея тоже скверная. Дотторе не слышал о шепоте, проносящемся под сводом Храма Жертвенного Огня, не видел достоверных документов о том, что кроется внутри души Лжеца. Но он чувствовал. Для него не существовало Гамаюн, великой и ужасной - на операционном столе перед ним была Бригелла, его коллега, его друг, его… судьба. Резина на коже - мерзкая текстура, однако привычка пересиливает дискомфорт. К тому же его испещренные химическими ожогами ладони слабее ощущали подобное, а для нее прикосновение кончиками сокрытых перчатками пальцев подобно горячим потокам воды после тяжелого дня и грязной, кровавой работы. Она не дергается, но дрожит. Боится? Даже если боится, она не даст ему об этом узнать. Даже спустя годы взаимной дешифровки эмоций друг друга, она не была готова показать ему это. Зато показывала темно-синие маховые перья, отливающие алым. Тени на стене становились размытыми от импульсивных подрагиваний танзанитового оперения. Конечности были красивыми, но будто действовали сами собой. Не часть ее тела. И раз крылья - конечности, избавиться от них можно ампутацией. За века работы Дотторе поработал с многими случаями и биологическими видами. Даже если конкретно такой ситуации в его карьере не было, он легко смог составить план действий накануне до открытия их с Бригеллой персонального анатомического театра. Сегодня он - маэстро, отделяющий кость от плоти, а она - его очаровательная ассистентка-доброволица. Только в этот раз она не одарит никого своей ядовитой улыбкой, ведь публики у них нет. Есть только несуществующие отпечатки его закованных в резину пальцев на ее спине. Потоком скользит препарат внутрь шприца. Потомки Жар-Птицы удивительно похожи на людей тем, что дозировка им нужна точно такая же. “Оставьте меня в сознании.” Ее голос звучит неожиданно глухо, без следа этого теплого, обволакивающего оттенка от которого у неподготовленных слушателей дрожали колени. Не прерывается, не дрожит, выражая не столько нервозность, сколько смирение перед принятым ей же решением. Дотторе, слегка сбитый с толку ее просьбой, не успел ответить - она предугадала, поднимая в воздух бледную ладонь. Бледную как снег, ведь языки пламени не ласкают сердцевину пожара, и жар не тронет сам себя - пусть солнце красит человеческую кожу тысячей разных оттенков, само оно остается бесцветным. “Я хочу это почувствовать. Отделение костей от тела, Ваши.. руки. Прошу. Если это возможно, разумеется.” Все еще на “Вы”. “Ты безрассудна, Бригелла,” - со вздохом произносит Дотторе заранее заготовленную фразу, не имеющую за собой настоящего осуждения. Пусть эта просьба застала его врасплох, удивлен он не был. Она всегда подавляла все знаки волнения - Доктор хорошо знал эту ее черту, из тех редких моментов постыдно терпкой близости, что происходили между ними. Поэтому он научился ловить каждый нестройный вздох с внимательностью затаившегося хищника. В этот раз - прерывистый вдох от холодного медицинского спирта на ее спине. Еле слышное шипение сквозь острые зубы от ввода Крио экстракта в ее пылающую кровь и немеющие, секунда за секундой, плечи. Блистающие крылья вдруг поникли, со стуком падая на поверхность операционного стола безжизненной грудой мяса, костей, и шелковистых перьев. В душе ученого вдруг шевельнулось что-то сродни гордости - должно быть, так себя чувствовали завоеватели, водружая флаг на новые земли, или воины, сражающие драконов. И все эти звуки тянули его вперед, как песня сирены. Чем больше Бригелла скрывала свою суть, тем сильнее хотелось узнать, что же там, внутри - внутри ее души, внутри ее нечеловечески теплого тела, в своей застывшей безупречности похожего на мраморную статую из Царского сада. Все верно… как деревянный идол, внешне недосягаемо прекрасный, скрывающий гниль внутри. Одной рукой Дотторе приподнял онемевшее крыло, расправляя его и разглядывая, подобно тому, как это делают охотники. Движение, впрочем, было непривычным для него. И даже если он понимал, почему именно Бригелла хочет избавить себя от этой ноши, Доктор не мог устоять перед соблазном изучить этот экстраординарный объект, прежде чем отрежет его от тела Лжеца, как отвратительную для нее опухоль. В резком лабораторном свете перья отсвечивали меньше, чем в огне камина, теперь совпадая по цвету с волосами хозяйки. Вторая ладонь была им протянута, уже чтобы провести по маховым перьям, пересчитывая, как он пересчитывал прежде ребра и позвонки. Бригелла не сопротивлялась, вообще не подавая признаков жизни. И он не мог винить ее, зная, как трудно переваривать эмоции тому, кого не учили их выражать. “Последний шанс отказаться, Бригелла. Скажи это сейчас, или попрощаешься с ними.” Фраза жгла язык. Звучала, как угроза, пусть Доктор этого не задумывал. Извиняться не стал, но черт возьми, стыдно все-таки было. Бригелла, впрочем, все равно не отозвалась, только слабо кивнула, глядя на тщательно отполированный плиточный пол. И он продолжил прощупывать инородную конечность, нарочно надавливая пальцами на тонкую, полую кость внутри. “Чувствуешь что-нибудь?” Тишина. Дотторе подождал немного, и так и не услышав ответа, надавил сильнее - если бы не анестезия, Лжецу было бы, как минимум, неприятно. Именно потому он и не спрашивал, “больно” ли ей - Бригелла лучше проглотит собственный язык, чем признает это в такой формулировке. “Все еще нет? Хм. Ты можешь ими двигать?” Она беззвучно покачала головой, все еще бессмысленно сверля взглядом пол. Дотторе вдруг неимоверно захотелось нагнуться чуть вперед и уткнуться ей в молочно-белое пересечение плеча с шеей, и через силу прошептать что-то успокаивающее, что он не допустит ошибок и избавит ее от этих крыльев. Но он не мог, зная, что если дать волю эмоциям, рука дрогнет и лезвие полоснет неточно. Двенадцатый Предвестник и так сильно сбила понятия Второго о чувствах и профессионализме. Лучшее, что он может сейчас сделать - сохранять хладнокровие, пусть это будет выглядеть жестоко со стороны. Она поймет. Только она. “Превосходно. Значит, дозировка верная. Боли ты не почувствуешь, но сам процесс… да. Как ты и хотела.” Первыми в ход пошли ножницы. Спину Бригеллы укрывал плотный слой тех же эбеновых перьев, которые мешали сделать разрез. Пол лаборатории стал похож на пол цирюльни, при условии, что стригли некое неведомое существо. Бригелла не двигалась, позволяя делать все, что он считал нужным. Дотторе знал это состояние - знал, что в детстве Лжеца тренировали так, чтобы перед лицом опасности она не издавала ни звука, дабы не выдать ни своего испуга, ни нужной врагам народа информации. Тот факт, что она вошла в сей безмолвный транс и менно сейчас, немного ударил по его нервам. Но ученый был достаточно рассудителен, чтобы понимать, что он наконец использует свои окропленные кровью руки для безоговорочно благого дела. На этот раз точно. Следом - лезвие. Начищенное до блеска и безупречно стерильное, наконец погружается в бледную плоть, как голодная лисица ныряет в снег за мышью. По спине Бригеллы пробегает дрожь, и в воздухе элементарными частицами ощущается ее тихое недоумение - нож внутри, но боли нет. Только вечный сопровождающий маячит там же - странный, для многих тошнотворный звук встречи металла с тканями. Вскоре спину венчают алые круги вокруг мест крепления чужеродных конечностей к телу Лжеца. Первый акт завершен. Затем - пила. Мышцы спины еле двигаются, спасибо Крио экстракту, и Бригелла отказывается смотреть назад. Впрочем, все еще видит тени и отражения на отполированной плитке, видит устрашающие очертания пилы, но жмуриться тоже отказывается. Она не чувствует боль, но зажимы все еще слегка холодные, задевают внутреннюю часть спины, где-то под кожей, и к горлу подступает ком. Особенно от дрожи и невыносимым скрипом, вызываемым пилой. Дотторе держит полуживое крыло, как мясо, а не как часть ее тела, плотно сжимая, пока зубец за зубцом проходятся по кости. Внутри она - полая, как у любой обыкновенной птицы, что разом делает его задачу проще и сложнее. Пилить здесь не так много, но он все еще концентрируется, стиснув зубы, чтоб не отломать неровный ошметок инородного тела. С глухим стуком массивное, тяжелое крыло рушится на пол операционной, вслед за отстриженными перьями. Бригелла судорожно сглатывает, сдерживая внезапный приступ слабости. “Ч-черт…” “Тебе больно?” - Мгновенно отзывается Дотторе, на секунду дергаясь от мысли, что анестетик мог внезапно закончить действие. Мысли абсурдной, но пугающей. “..Нисколько.” Бригелла все же закрывает глаза, только бы не видеть эту безжизненную массу собственного погасшего наследия. А Доктор методично проводит ту же процедуру с ее вторым крылом, пока левое плечо тоже вдруг не обретает непривычную легкость. Второй акт завершен. Третий начинается с жужжания невидимого для Бригеллы инструмента, вибрацией проходящего по ее открытым лопаткам. Дотторе не собирался оставлять ничего от этих конечностей, шлифуя ее кости до состояния, когда он мог бы просто зашить ее спину и дать ей жить так, будто ничего никогда там и не было. Пусть звук казался сначала отвратительным, вскоре Лжец привыкла к нему, и ее стало немного клонить в сон, в бегство от странного сочетания открытой плоти с отсутствием боли. Но она не позволяла себе уснуть, зачем-то упрямо повторяя про себя, что ей нужно прочувствовать каждый этап. И на окончании этого акта ее ждало вознаграждение. Ибо в четвертом акте его закованные в резину пальцы погрузились непосредственно внутрь ее тела. Доктор выискивал оборванные нервные окончания и сосуды, методично их перевязывая и укрывая, разделывая ее ткани, подобно стервятнику. Мышцы Бригеллы чуть подрагивали, но далеко не от боли или страха, а от благоговейного ужаса перед мастером тела человеческого и чудовищного, что сшивал воедино ее тело, которое он сам минутами ранее и разобрал на запчасти. Дотторе, впрочем, не позволял себе заметить это, погрузившись в привычную сфокусированную манию. В данный момент перед ним на операционном столе лежала не женщина, укравшая его первый за последние пару столетий поцелуй, а пациент, которого нужно было поставить на ноги. Ученый не позволял себе сбиться с заданного курса, даже если его сердце где-то глубоко внутри трепетало так же сильно от каждого контакта оголенных нервов с кончиками его пальцев. Ах, Бригелла… Бригелла и ее тонкие, полые кости, ее насмешливый разрез глаз, ее подобные маленьким, безжалостным звездам глаза, и голубая сетка ее вен на белых запястьях.. Все терялось в рационально-отрезвляющем спиртовом запахе, но все еще теплилось в его сердце. Хирургическая нить постепенно скрыла из виду отшлифованные ранее кости, стянув воедино кровоточащую кожу. Доктор мягко направлял ткани, и под его пальцами теплое тело Лжеца казалось податливым, как нагретая руками мастера необожженная глина. Швы были невероятно аккуратны, и все же шевельнулось в душе подобие сожаления, когда последний нерв скрылся за тонким слоем алебастрового покрова. Бригелла тяжело дышала - он заметил это только сейчас. Заметил он и то, как алая кровь окрашивала ее спину и увлажняла неостриженные перья. С этим пришло осознание, что он сделал что-то необратимое. По обе стороны от операционного стола лежали два неподвижных, отпиленных эбеновых крыла, некогда принадлежавших целым поколениям нечистой силы. А на столе - избавленная от ноши, испачканная в крови и медицинском спирте, потерянная женщина, которая попросила его о помощи. Словно дорогой холст, любезно предоставленный ему, ее тело теперь было свидетельством его таланта и целеустремленности. Но важнее всего было то, как она еле держала глаза открытыми. Даже без боли, операция была… напряженной. Бригелла, закаленная холодом Снежной и тренировками Фатуи, почти не двигалась, не сопротивлялась, не сказала почти ничего. Словно он вправду только что провел эту процедуру на мраморной статуе. Вот только мраморные статуи не дышат так прерывисто. Быстро стягивая с рук запятнанную резину, Дотторе прошелся ладонью по всем ближним ящикам, пока не выудил с полки нужный пузырек, спешно, но внимательно прикидывая, сколько пилюль понадобится. Лжец, кажется, этого не замечала - только пыталась не уснуть, вдыхая солено-едкий запах собственной крови. Глаза ее открылись только тогда, когда она почувствовала знакомую руку уже у себя на подбородке - перчаток не было, что давало ей почувствовать каждый химический ожог, каждую мозоль. Доктор склонился перед ней, а его маска скрывала встревоженный блеск в его алых глазах. “Выпей это.” Она была слишком уставшей, чтобы как обычно отшучиваться или отказываться. Бригелла послушно открыла рот, и при виде ее острых клыков по спине Дотторе пробежала предательски приятная дрожь. Он и сам мог похвастаться этой чертой, но у нее это смотрелось куда страннее, завораживающе. Лицо томной аристократки с почти по-собачьи острыми зубами. Большой палец скользнул внутрь, слегка нажимая на язык и оставляя там заветное снотворное. В этом моменте было что-то завораживающе интимное, почти непристойное, когда он обводил контуры ее резцов одним пальцем, лишенным перчатки. Но зайти дальше Дотторе не мог, из вежливости и здравого смысла, посему просто убрал руку, внимательно наблюдая, пока Бригелла не проглотит лекарство. Поле зрения ее вскоре стало размытым, а он все также стоял, неподвижно наблюдая, пока ее глаза не закроются. Лжец сопротивлялась, пытаясь остаться в сознании настолько долго, насколько могла, и с губ его сорвался лишенный юмора смешок. “Дай себе уснуть, Бригелла. Ты прекрасно справилась. Я все перевяжу, не беспокойся.” И сердце его содрогнулось, когда он вдруг услышал еле сказанное напоследок, вялое... “...Б-благодарю…” Туманное зеркало отражало в себе еще более туманное маленькое зеркальце, которое Дотторе держал, чтобы показать временной пациентке результат. Впрочем, бинт все еще скрывал приличную часть работы.. Но это не мешало сердцу Бригеллы трепетать. Скользнули пальцы по поверхности зеркала, будто вот-вот вызовут рябь. Глаза, некогда горевшие, как две искры Вечного Огня, теперь тускло, но живо поблескивали в полумраке. “Бригелла… Это то, чего ты хотела?” Дотторе был готов к сожалениям, заранее готовясь к отчаянию на тонких ее чертах. Но ничто в этом мире не подготовило его к тому, что ему предстояло увидеть. Бригелла улыбалась. Не той хищной ухмылкой, предвещающей победу. Не той поддельно невинной или приторно-заботливой улыбкой, от которой были без ума дворяне. Нет… Впервые за годы их существования бок о бок, Лжец выглядела неприкрыто счастливой. Словно светилась, как блистающий огонек чужого костра для заблудшего в снегах путника. Улыбалась не только губами, но и слегка приподнятыми бровями, блистающими глазами, дрожащими пальцами на поверхности зеркала. Из ее груди вырвался смешок - не нервный, скорее как остаток ощущаемого ей восторга, которому было некуда деваться. “Да… да. Все так, как и должно было быть.” И впервые за все то время в глазах потомка Жар-Птицы отражалась не геенна огненная, а райская звезда. И тогда к нему пришло внезапное, ужасающе точное понимание - он любит ее. Безумно. Впрочем, вслух Дотторе сказал только пару формальностей, как и всегда. “Я рад, что сделал все правильно. А теперь… отдохни, Бригелла. Поспи еще немного.” Лжец хмыкнула, театрально взмахивая рукой, но его настойчивый взгляд все же ее тронул. Она покачала головой, “Ну, раз уж это приказ…”