Как вонзается лезвие посередь спины

Кровать пахла стиральным порошком, но простынь была мятой. Помещение это всегда принадлежало не навеянному долгими веками беспокойному сну, а вечной, непрерывной работе. Комнату накрыл бархатной занавесью тяжелый, нежно давящий мрак, и Бригелла была слепа. В отсутствии зрения очень четко чувствовались запахи. Кроме чистой ткани органы чувств улавливали еле ощутимый горький аромат остатков кофе в расписной чашке из дворцового сервиза, которую Доктор случайно присвоил себе. Чашка нашла свое место в хрупком беспорядке спальни, оставаясь на пожелтевшем томе инадзумских технологий, где-то на слишком узком для работы письменном столе в паре шагов от кровати. Впрочем, запахи были лишь способом отвлечься от чего-то куда более заметного - от легких, как перышко, касаний. Без перчаток. Дотторе редко бывал здесь. Работа фактически приковала его к холодным коридорам, плиточному полу и резкому освещению. Но бескрылому идолу нужен был покой, а в океане жужжания аппаратуры он не услышал бы каждый мягкий, дрожащий вздох, который хочется высечь в своем мозгу. Пока спальня закрыта на ключ, он может не скрывать свое беспокойство. Может гладить тыльную сторону ее мраморной ладони, когда она вдруг дергается во сне. Может впиваться пальцами в мягкие, стройные бедра, судорожно выдыхая ей в затылок. Всегда в затылок, потому что ей все еще постыдно смотреть ему в глаза в такие моменты. Чем дальше отступала волна белопенного кружева ночной рубашки, тем сильнее сбивался пульс. Шершавые подушечки пальцев встречают грубую марлю, не решаясь сдвинуть в сторону, как это происходит с одеждой. Еще рано. Зрачки Бригеллы светятся в темноте - два тлеющих уголька почти полностью угасшего костра, коих в человеческих глазных яблоках днем с огнем не сыщешь. Но освещают они только пустой край кровати перед ее залитым румянцем лицом, и Дотторе тоже слеп, и в мыслях его лишь ее дыхание. Она пахнет чем-то неуловимо сладким без четкого названия, но аромат этот скрыт горьким аптечным оттенком бесконечных лекарств, которые он сам ей дал. Он, и только он пропитал тело идола спиртом и мазью, и это рождало где-то глубоко внутри гордость, смешанную с опасением. Много раз Дотторе продолжал эксперимент, ощущая, что он совершает что-то в корне неправильное и необратимое. Чувство вины давно покинуло разум его, а остатки эбеновых перьев под обожженными пальцами оставляли на языке привкус маниакальной эйфории. Снова он осквернил чью-то святыню. Разобрал на запчасти что-то, что возникло раньше самих Архонтов, пусть существо это было, может быть, даже дальше от богов, чем он сам. Разобрал “существо”, отделил от него Бригеллу. Теплое, дурманяще податливое присутствие в кольце его израненных рук, ее спину, прижатую к его груди, и каждый изящный позвонок. Иногда ему казалось, что это может продолжаться часами. Если бы не беспощадная работа, забиравшая львиную долю его времени, он потратил бы день просто на то, чтобы доводить Двенадцатого Предвестника до исступления, пока наконец не позволит пальцам скользнуть ниже. Бригелла вдыхает прерывисто, чувствуя его ладонь через последний тонкий барьер. Касание легкое, доводящее до безумия - простое сокращение. Она чуть ли не кусает язык, силясь ничего не сказать. Она всегда боялась испортить момент, зная, как хрупка их идиллия. Словно морозные узоры на стекле, она могла растаять от излишнего тепла. Поэтому Лжец молчала, даже чувствуя, как свободной рукой он обернул ее талию. Дотторе чувствовал себя безнадежно зависимым, почти бессмысленно утыкаясь в бледные плечи ее. Ловил каждый аромат, каждое содрогание мышц, и безуспешно пытался в нем раствориться. О, как бы хотелось просто дать огню поглотить их двоих без остатка. Должно быть, вот почему в древние времена те бедные невежественные массы приносили себя в жертву своей пламенной государыне... Может, вел их туда не только страх, но и обожание, заставляющее желать потерять себя. Бригеллы была другой. Она нарочно просила отделить ее от множества. Отсечь все лишнее, пока не останется только живое, дышащее, подвластное ей. Поэтому он фокусировался на ней. Не прижимался сзади слишком сильно, дабы не потревожить оставленные им шрамы. Они все еще заживали - это был предлог, чтобы вместо золоченой клетки держать ее в своих объятиях, не придумывая больше отговорок. И пальцы его были безжалостно легки, пока Бригелла не простонала тихо, умоляюще. Будь она лицом к нему сейчас, то спрятала бы обычно бесстрастное лицо за его плечом… но она не видит его, лишь чувствует, как наконец болезненно медленно ладонь его забирается под белье. Длинные, разукрашенные ожогами пальцы скользят внутрь - сразу два, и Дотторе глотает хриплый выдох - никакого сопротивления, словно все ее тело уже приняло его, возжелало его, и было куда более честным, чем ее разум. Бригелла не была той, кто легко мог признать свои нежные чувства. Доктору с этим было даже труднее - но для них слова всегда были пусты. Символы для обозначения документов и образцов, не более. Необыкновенно громкий в тишине, непристойный всплеск в захламленной спальне - ему не нужно было слов, чтобы почувствовать, как он нужен ей. Внутри так туго, но его все еще интересует то, что снаружи - и дрожащие восковые плечи, и выражение лица, которое он не видит, но слышит. Она больше не улыбается своей неоднозначной, дипломатической улыбкой сфинкса - Лжец прикрывает рот ладонью, борясь с желанием впиться зубами. Теряет, секунда за секундой, свое знаменитое хладнокровие. И осознание это заставляет и его сходить с ума. Некогда нежные прикосновения губ к шее становятся более жаркими, голодными, словно Доктор снова заблудился в пустыне и набрел на источник. Ни слова не срывается с языка - он тоже не хочет рушить их темный, пахнущий кофе и медицинским спиртом, оазис. Все еще целеустремленно гладя ее изнутри, придерживает за талию, спускаясь от плеч по позвонкам, царапая нежную кожу щетиной, пока не встречает грубый бинт, окутавший спину Лжеца, как густая метель кутает северный ветер. И как бы не был велик соблазн отодвинуть его, пройтись ладонью по чувствительной, увенчанной шрамами коже, Дотторе сохраняет где-то внутри остатки здравого смысла, и целует через бинт. Бригелла содрогается, словно вправду потревоженная северным ветром, и тихо, смущенно бормочет что-то, что он не смог расслышать. Доктор хмурится, выпрямляя спину и наклоняясь вперед, ловя каждый звук. “Бригелла?” “Прошу…” О, этот тон. Эта стыдливая мольба, знакомая ему до боли. Пусть на пальцах можно пересчитать все разы, когда они были настолько близки, Дотторе знал, что будет слышать этот тон снова и снова, все чаще и чаще, пока время не растворит их с ней фальшивые имена в своем бурном потоке. Лжец - не тот, кто умоляет. Она с усмешкой глядит на врага, даже если она в плену. Она холодно отдает приказ и тепло встречает жертву, только чтобы ее устранить. Бригелла - его восковой, бескрылый идол - просит его продолжить. “..Уже?” В голосе сквозила теплая усмешка вместе с замешательством. Доктор привык к томным, долгим, тягучим прелюдиям, пока тело не начнет изнывать от жары - обоим Предвестникам нужно было время, чтобы решиться. Но проведенная им операция, кажется, сблизила их еще сильнее. Он собственноручно держал ее сосуды и нервы, собственноручно сшивал бледную кожу и пятнал острейшими инструментами. Что могло быть более близким? Только одно. “Вы же… Гм.” Бригелла коротко кивнула, беззвучно указывая вниз. Дотторе вдруг настигло осознание - он так увлекся, что не почувствовал свое собственное тело. Постыдно натянулась ткань брюк, еле скрывая почти болезненно твердый, стоящий колом член. Все это время Бригелла чувствовала это отчаянное трение, из-за чего Доктору стало немного неловко. Ему было так легко любить хрупкий и трепещущий мир внутри тела Лжеца, после всех операций и украденных у холодного мира теплых моментов единения, но все еще вдыхал слишком шумно и резко, когда приходилось признавать собственные желания. Больше она ничего не сказала, чувствуя, как он стягивает с нее последний тканевый барьер. Но стоило ему снова прижаться сзади, давая ей, раздетой, прочувствовать всю длину сквозь грубую ткань, сдерживаться стало почти невозможно. Пока что он просто награждал ее за терпение вязко-долгими толчками, чувствуя, как чистый, обычно занятый рациональным разум вдруг заполняет туманом нужды. Бригелла пахнет сладко-горько, чем-то дурманящим вперемешку с лекарствами - эта мысль уже вертелась у него в голове, и снова повторяется - снова, снова… Поцелуи переходят в укусы - все еще аккуратные, ведь зубы его достаточно остры, чтобы причинить боль. Сейчас он лучше навсегда забудет ее, чем сделает ей больно. Она - его пациент, его дом, его идол, лишенный крыльев, его… “Jigar talâ…” Бригелла вздрагивает, кусая собственную ладонь, еле сдерживая тихий стон. Она не понимала, что Дотторе только что сказал, но интуиция говорила, что это было важно. Сам он даже чуть не остановился на секунду, в изумлении осознавая сказанное им на том языке, который он так давно пытался забыть. Язык пустынь и каменных залов, давно мертвый - когда Доктор только появился на свет, еще даже не подозревая о том, кем станет, в Тейвате все еще не принят был негласный закон общего языка. Так, от сумерского остались лишь названия и имена, и так было уже не один век… и все же именно эти слова сорвались с его языка в момент сладкого единения. Самые нежные слова, что он знал, пусть и не называл так никого и никогда. Наконец выскользнули пальцы и в спешке принялись расстегивать ремень. Он не мог остановиться, чувствуя, как возбуждение накатывает уже девятым валом. Он будет нежен с ней, но оставит след, внутри и снаружи. Оберег от древних сил - его багровеющий укус на изящном изгибе ее шеи. Ладонь его останавливается на ее ноге, слегка приподнимая, пока вторая рука все еще обвита вокруг ее талии, придерживая на месте, успокаивая. Бригелла закрывает глаза, но не дрожит - знает, что в этот раз больно точно не будет. Это происходит уже не в первый раз, но впервые так уверенно. Им больше нечего скрывать друг от друга, а Доктор не успокоится, пока не увидит все - такова природа его непостижимо гениального разума. И если Второй Предвестник полюбил женщину, к экспериментам и созиданию присоединяется почти маниакальное желание изучить каждый сантиметр ее тела и души. Внутри тепло и невыносимо, сладостно тесно. Почти в унисон вибрацией через две грудные клетки проходит единый сдавленный стон. Телесные проявления - не их компетенция, каждый раз ощущается как первый. В мозгу - рой бессвязных сравнений. Как обернуть себя шелком, пропитанным медом. Как ощущать вторжение лезвия в нервные окончания. Как обожать, безмолвно и безоговорочно. Бригелла ищет чужую ладонь вслепую, и когда находит, смыкается замком крепче цепей дворцовой тюрьмы. Чувствует, как скользит его свободная рука вверх от талии и закрывает левую сторону ее грудной клетки. Внимательно отслеживает пульс, даже когда сам уже еле держится в сознании от опьяняющего желания. Затем сжимает - отчаянно, но аккуратно. Мягко… мягко и тепло. Грудь ее почти плоская, но это совсем неважно. Сквозь тонкую сорочку чувствуется, как она нуждается в этих прикосновениях - и держит другую его руку, передавая ему свою дрожь и получая его трепет взамен, как самая древняя в мире радиосвязь. Плоть встречает плоть с развратными хлопками, пока что ритмичными, но уже готовыми сорваться и превратиться в беспорядочную череду. “Доктор…” Даже годы спустя, все еще обращается к нему на “Вы”, все еще называет его лишь титулом. Не из желания отстраниться, больше нет - теперь это напоминание, знак ее почти религиозной одержимости человеком, которого она пустила в свое одинокое, инородное сердце и душу, всеми способами, которыми знала. От нее не добьешься стонов, о нет - лишь тихие вздохи вмешиваются в тяжелую, темную тишину этой комнаты. Бригелла выгибает исполосанную спину в попытке быть к нему ближе - не может повернуться, чтобы поцеловать его, но даже без этого близость так тягуча и сладка, что накатывает последняя волна - еще немного, и она сорвется. Доктор чувствует это по тому, как закономерно она сжимает его ладонь в своей, и его член - там, глубоко внутри. Тянет глубже, пока он чуть ли не толкается в матку - искусная, нерабочая реплика человеческой. Впрочем, Жар-Птица не лишила своих потомков пьянящего удовольствия от этого процесса - пусть детей у Бригеллы никогда не будет, но это неважно, совсем неважно. “Бригелла… я…” “В-внутрь…” Она любезно прерывает его фразу, которую он не закончил бы никогда, приказывая… Нет, умоляя. Умоляя позволить ей почувствовать это. И он позволяет, притягивая ее к себе вплотную, пока их силуэты не сливаются в один. Бригелла даже со своим немаленьким ростом все равно оказалась замкнутой в его обволакивающие объятия и жаркое, хриплое дыхание где-то над головой, пока острые зубы не впиваются в шею. Он будто держит ее на месте этим укусом, отдавая ей все, что может - и Лжец не может сдержать тихий, дрожащий стон, чувствуя как ее наполняет вязкое, горячее семя. Это чувство не сравнить ни с чем, и эта непристойная липкость внутри заставляет и ее возбуждение подойти к финальному акту. Она сжимает его сильнее, чем страх перед операцией сжимал ее сердце, высвобождая все до последней капли. И на постели уже не два Предвестника, а бессмысленно переплетенные, дрожащие тела. Бригелла жадно глотает воздух, Дотторе виновато проводит языком по изгибу ее шеи, думая, что укусил слишком сильно. В этом состоянии куда проще держать друг друга так наивно, сплетя пальцы и беспорядочно целуя каждый доступный сантиметр открытой кожи. Но голодное блаженство отступает, давая дорогу удовлетворенному спокойствию, и тело Лжеца обмякает, как только она позволяет себе закрыть глаза. И так проходит, возможно, несколько минут, пока она снова это не слышит. “Jigar talâ.” На этот раз куда более уверенное, хоть и тише. Доктор произносит это и сразу закрепляет легким укусом на ее коже, словно оставляя на стене записку, прикрепленную булавкой. Затем с тяжелым вздохом чуть отстраняется, пока их тела наконец не разъединяются с тихим, развратным всплеском. “Ммг...” Бригелла не смотрит вниз, но все еще ощущает остатки где-то глубоко внутри. Это осквернение памяти Вечного Пламени… человеческое семя в лоне идола. Но в то же время она знала, что всю жизнь хотела именно этого. Прощайте, крылья. Прощай, память веков. Она не Гамаюн теперь, а Двенадцатый Предвестник. Даже не так. Она теперь не одинока. “Я не утомил тебя?” - Со слегка дрожащим вздохом нарушил тишину Дотторе, оборачивая на этот раз обе руки вокруг ее талии - все еще держа на месте, но этот раз просто чтобы успокоить. Вопрос был сформулирован по-привычному холодно, однако голос Второго Предвестника звучал неожиданно мягко. “..Что это значит?” - Внезапно для себя вдруг спрашивает Бригелла. Доктор пожимает плечами. “Что именно?” “То, как.. Как Вы меня назвали. Это же сумерский, верно?..” Тот просто закрыл глаза, позволяя миру на секунду раствориться в сладком запахе ее волос. Немного болела голова, пока он думал, как ей объяснить это прозвище. Дословно оно переводилось как “золотая печень”, что несомненно заставило бы ее залиться звонким, пусть и усталым смехом. Так уж случилось, что самое трепетное сумерское выражение, что он знал, звучало до ужаса анатомически. Косясь на пустой потолок, он все же ответил, ибо формулировка сама подвернулась под язык. “Можешь переводить, как “часть меня”.”