F.U.S.E. (Fuck Your Sweet Entrails)

Тяжёлый скрип от трения нескольких металлических механизмов прорезал слух, пробежавшись вниз по спинному мозгу. Доктор инстинктивно отступил в сторону, будто ему было, куда бежать. Он был отрезан от всего остального мира. В голове мелькнуло чёткое осознание, что ему конец. Красный зрачок внутри черепа, обтянутый проводами и металлическими узлами, слабо замерцал и наклонился ближе. Он пытливо изучал реакцию Сойера, точно наблюдая за подопытной зверушкой, загнанной в угол. Как будто они резко поменялись ролями.

— Не приближайся.

Как бы твёрдо он ни пытался звучать, глазами он уже начал метаться по сторонам, точно в попытке отыскать поблизости хотя бы один малейший источник защиты. Он даже не имел представления, как подобное замыкание системы могло произойти, что не могло не провоцировать панику, всё сильнее пронизывающую его сознание. Воздух будто бы стал ещё холоднее, наряду с нарастающим, мерзким страхом.

— Я вижу, теперь вы не столь заинтересованы в разговоре со мной так, как были до этого.

Но прежде чем Сойер успел отойти хотя бы на пару метров, он почувствовал, как его талию цепко обхватили с обеих сторон. Раздалось лязганье металла. Прототип одним движением поднял его тело вверх, практически заставив вскрикнуть от неожиданности, как только земля исчезла из под его ног. Он поднял его, как игрушку, не имеющую никакого веса. Доктор оказался в самом неловком положении, будучи зажатым в металлических лапах 1-0-0-6, который держал его как малое дите.

— Отпусти меня немедленно!

— В этом нет необходимости. Вы больше не сможете сделать абсолютно ничего.

От столь издевательского замечания, множество ругательств всплыли в голове, которые он с огромным трудом заставил себя не произносить вслух. Также, как и с трудом остановил себя от мгновенного желания отпихнуть от себя эту груду металла, лишь бы высвободиться из столь унизительного положения. Этот факт волновал его даже больше, чем прямая угроза его жизни. Сопротивляться было действительно бессмысленно, против стальной махины он не смог бы сделать абсолютно ничего чисто физически. Впервые за всю жизнь, он ощутил своё тело до тошноты хрупким. Его кости могли быть превращены в безобразное месиво за секунду в любой момент. Прототип приблизился к его вздымающейся грудной клетке, сократив расстояние между ними до нуля. Харли чувствовал напряжение в каждой частичке своего тела, также как и тяжёлое дыхание Прототипа на своей шее, по звуку напоминающее скрип старой ржавчины, а по запаху — машинное масло. Эта штука могла оторвать ему голову одним движением. Но вместо какого-либо насилия, он продолжал держать его в таком положении, и слушал, как бешено колотится от паники его сердце. Словно созерцал драгоценный объект, который наконец смог заполучить. Искажённый звук “человеческого“ голоса вновь воспроизвелся над самым ухом.

— Не пытайтесь сопротивляться, и я не причиню вам боль.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Вы как-то говорили, что вам нравится узнавать новое обо мне. И теперь, я тоже хочу узнать о вас, и о вашей плоти, как можно больше.

— Что это, чëрт подери, должно значить?!

Перед тем, как ответить на это внезапное повышение тона, когда эмоции начали им овладевать, 1-0-0-6 ткнул своим длинным когтем в центр его солнечного сплетения и неслабо надавил. Это заставило Доктора мгновенно понять, что не стоило говорить таким тоном с железякой, которая могла выпотрошить его кишки в любой момент. Неспособность хоть как-то себя защитить добавляла только сильнее. Он зажмурил глаза от резкой боли, будучи неспособным даже вздохнуть. Как вдруг, Прототип остановился как раз перед тем, чтобы проткнуть его кожу.

— Можете отнестись к этому как к своего рода эксперименту. И я знаю, что вы не терпите пустых слов, так что я предпочту приступить к действиям.

Благодаря высокой звукоизоляция стен, даже пытаться звать на помощь было бы бесполезно. И в ещё одном напоминании 1-0-0-6 о своей безысходности он не нуждался. Он продолжал его крепко стискивать и обнимать, как будто у Сойера в принципе была хотя бы малейшая возможность вырваться из мёртвой хватки этого семиметрового чудовища. Вдруг, 1-0-0-6 произнёс завороженно, почти с неким восторгом.

— Ваш запах... Именно такой, каким я его себе представлял.

Внутренности Харли едва ли не вывернуло от отвращения, когда тот прильнул к его туловищу настолько близко, будто хотел поцеловать. Он мысленно поблагодарил Бога, даже если до этого момента в него не верил, что лоскуты одежды по-прежнему оставались на его теле, утешая его крохотным ощущением призрачной защиты. Никогда бы он не подумал, что будет боятся этого эксперимента далеко не только из-за его вида или интеллекта, а из-за того, что по воле гадкого случая действия этого существа не ограничивало больше ничего. Оказалось, учёный вообще не имел представления, на что оно способно. И особенно он не имел понятия о том, что было у него на уме, даже если совсем недавно Доктору было на это глубоко плевать. Он пытался хоть как-то защитить тело от нежеланных прикосновений, пытаясь всячески вывернуться, даже если в таком положении это было заведомо бесполезно. Прототип гладил его по голове, запуская руку как можно глубже в его волосы, перебирая его послушные пряди, играясь с ними и проводя вниз несколько раз, как бы причесывая. Он поглаживал его скальп, легонько массажируя и продвигаясь ниже по затылку. Затем провёл по мягкой щеке и опустился до линии подбородка, с упоением наблюдая, как дёргается его личико от каждого прикосновения. Как только Сойер по неосторожности отвернул голову в сторону в попытке смахнуть с себя инородную конечность, тот мгновенно воспользовался самой открытой частью его тела. Харли вздрогнул всем телом, будто по нему прошлись электрическим током. Ледяное острие металла легло на его шею. Он настолько трепетно провёл им по его чувствительной, тёплой плоти, будто Прототип опасался поранить его нежную кожу в этой зоне, что мгновенно вызвало волну мурашек по всему телу. В ту же секунду, 1-0-0-6 впервые услышал самый беспомощный звук, который сорвался с губ учёного, перед тем, как тот успел его подавить. Короткий, тихий стон.

— Вы столь чувствительны, Доктор.

Харли бы отдал всё, чтобы не слышать этого комментария. На короткий миг, он возненавидел абсолютно всё. В частности того человека, по чьей вине Прототип получил воду. Он проклинал не только естественную реакцию собственной мясной оболочки, а также проклинал то, что он вообще вышел сегодня на эту смену, и согласился на это чëртово предложение от собственной безысходности. Он судорожно заглотнул воздух, как только холодный бриз обдал его обнажённую кожу. Его рубашка и халат за секунду были порваны одним движением металлической иглы, открывая вид на его грудную клетку и пару аккуратных розовых точек на ней. То самое отвращение и страх, когда раздевают и лапают без спроса, он только что испытал впервые за свою жизнь. Прежде чем он успел сообразить, Сойер резко дёрнул рукой в бессознательной попытке защитить себя и оттолкнуть объект, который приблизился к его обнажённой плоти. 1-0-0-6 неожиданно перехватил его руку, переплетая его пальцы со своими металлическими когтями, которые были в несколько раз больше руки Сойера. Сжимая его ладонь всё сильнее, Прототип ласковыми движениями поочередно ощупывал его фаланги и розоватые кончики пальцев. Гладил едва заметные, голубоватые венки на кисти руки, идущие вниз до бледного запястья. Затем провёл по ладони и опустился ниже, легонько царапая вены. При этом он неотрывно следил за его напряжённым взглядом, выдающим панику, точно восхищаясь этим выражением. Это вводило Харли в некий ступор, пока они слушали дыхание друг друга в воцарившейся тишине. Поглаживая бархатную поверхность кисти его руки, Прототип вдруг прислонил её к своему лицу и задержался в таком положении на минуту. Словно восхищался чем-то приятным. Это было настолько странно, что подобное действие заставило Харли онеметь на мгновение. Мягкость ухоженной кожи контрастировала с грубой сталью. Он опускал и поднимал длинные пальцы вдоль изгиба его тонкой руки, придерживая и водя конечностью в воздухе, как кукольной. Прошвырнулся по линии вен, переключаясь с одной точки на другую. Металлическая игла резко пронзила его указательный палец, отчего оттуда моментально выступила крохотная капля бордовой жидкости. Сойер вскрикнул и стиснул зубы от боли, в очередной попытке отдернуть себя подальше от эксперимента. Увеличиваясь в объемах, кровь потекла вниз, попадая на металл. Прототип тут же отпустил его руку и грубо вынул объект из кровоточащей раны, поднося окровавленный наконечник к своему лицу и любуясь алыми каплями.

— Так вот как выглядит человеческая кровь. Она также прекрасна, как и ваша плоть.

После этого Сойер лишь сильнее убедился в том, что Прототип удовлетворял только какие-то собственные больные идеи, идущие вразрез с какой-либо логикой. Если бы он только мог предположить, что эта машина окажется достаточно смышленной, чтобы обойти настолько продвинутую систему охраны лаборатории, он бы ни за что в жизни не шагнул за порог этой камеры. И желание сбежать несказанно усиливалось от количества выпитой воды, о чем он пожалел уже не единожды. А вот сколько ещё времени продлится так названный “эксперимент“, затеянный с чëрт пойми какой целью, он понятия не имел. Прямо просить о том, чтобы его отпустили было последней из его мыслей, которую он не желал даже рассматривать. Хотя бы потому, что его этим, очевидно, не наградят в любом случае.

— Полагаю, я могу перестать обращаться к тебе на ”Вы“, пока ты полностью в моей власти. Формальность больше ни к чему.

Этот неестественный звук имитации человеческого голоса отскакивал от стен, ни разу не избавляя от чувства жути за собственную жизнь где-то на подкорке сознания. Ощупывая грани дозволенного, Прототип касался его везде, где только мог достать. Также трепетно, как прежде, он провёл по гладкому полотну из человеческой кожи, которая выглядела ещё более белоснежной при ярком освещении потолочной лампы. Длинный коготь прошёлся вниз по его животу, начиная от ключиц и заканчивая самой тазовой костью. И он заполучил своё. По нежной коже мгновенно заплясали мурашки, заставив его тело дрогнуть, а с губ учёного сорвался тихий звук, напоминающий тихое хныканье.

— Ты вздрогнул как только я просто коснулся тебя, даже сквозь одежду. Почти очаровательно от того, как такая реакция не под стать твоему характеру.

Очередная издёвка, от которой Сойер бы больше предпочёл, чтобы его слух атрофировался. Но сегодня вряд-ли хоть что-то произойдёт по его желаниям. Провода сжали его тело ещё плотнее, оставляя красные следы на мягкой коже. Как паучья лапа, запрыгнувшая на тело. Все былые церемонии резко кончились, будто эксперимент спустили с тормозов. Он проводил вверх-вниз по его оголенному животу, огибая изгиб его рёбер и игривыми движениями обводя аккуратные соски. Наблюдал, как дергаются мышцы на его шее, когда он поворачивал голову. Грубое острие зажимало и теребило розовые уголки на груди, что только сильнее усложняло задачу сдерживать собственные непристойные звуки, которые испепеляли в прах последние крупицы его достоинства. Металлическая клешня была длиной с его живот, так что он мог бы без труда проткнуть кожу любым неосторожным движением. Сжимающие его туловище когти царапали спину, пока другой провод обнимал его талию и зацикленными движениями елозил по позвоночнику. Провода настойчиво обвивали и поглаживали его ключицы и плечи. Чаще всего он касался именно тех мест, на которых его трясло сильнее. До его шеи дотронулся самый короткий из проводов. Извивающийся объект пошелестил по коже, доводя до лёгкой щекотки и переползая к мочке уха. Соответствующая реакция на провокацию столь нежного места не заставила себя долго ждать. Голос 1-0-0-6 прозвучал близко, уже в совсем ином тембре.

— Мой Харли, твоё тело столь изящно. Даже твоё имя звучит неподобающе нежно. Я всегда поражался, как ты молод для этой работы, по сравнению с большинством других учёных, которых я видел. Даже если твои внутренности гнилые, также, как и ты сам, каждая крупинка твоей наружности остаётся до невозможного сладкой.

Харли лишь хмуро отвëл взгляд в сторону, стараясь не показывать своего смущения от каждой подобной фразы. Если отбросить сами по себе абсурдные обстоятельства, факт такого интимного отношения к себе ощущался для Сойера наиболее неестественным. Хотя бы потому, что с ним никто никогда не делал ничего подобного. И получал он это от самого могущественного эксперимента в лаборатории, с которым Доктор всегда обращался не более, чем с профессиональным любопытством, не гнушаясь применять жестокость в своих тестированиях. И вместо ожидаемой жестокости или любых зверств в качестве банальной мести, он получал столь странный восторг к себе, до жути граничащий с одержимостью. Сойер уже был не уверен, предпочёл бы он больше обычную расправу, или что-либо из того, что происходило сейчас. Вся его жизнь теперь находилась в руках опаснейшей машины с неизвестными способностями, для которой теперь Харли являлся самым приоритетным объектом для экспериментов. Приоритетным до ужаса. Прототип умудрялся выискивать и стимулировать его самые эрогенные зоны до тех пор, пока он не начал подрагивать и прикрывать глаза от проносящихся импульсов по нервным окончаниям. Мурашки обожгли кожу, пробираясь ещё глубже. На секунду этот натиск чувств отключил мозг, заставив его чуть ли не отдаться инвазивным ласкам. Всякие попытки унять собственную дрожь были тщетны. Бессильную ненависть затмевало волной тактильных движений, сужая кругозор восприятия до минимума. Каждым движением и звуком он словно раззадаривал его только сильнее. Это ощущалось всё более невыносимо, практически болезненно, ведь это создание явно не знало границ. И не желало их узнавать. Каждая часть обрамляющего кожу металла похолодела за секунду. То же чувство, когда из раскаленной бани перемещают в прорубь ледяной воды. А затем обратно. Механические приблуды уделяли внимание каждой части его тела, играясь с температурой проводов и меняя тактику касаний так, чтобы довести своеобразную пытку до предела. Добиваясь максимальной реакции от податливого тела, он нарочно тёрся об чувствительные участки с разных сторон. Касался его всюду, то медленно, то небрежно, не оставляя никакого шанса привыкнуть к его темпу. Вместо этого, Сойер непроизвольно вскрикивал всё громче. Вдруг, его неслабо тряхнуло. Прототип прижал его тело к себе настолько крепко, что тот едва ли не пискнул.

— Мне нравилось смотреть, как ты пьешь воду, отчаянно утоляя жажду. Я бы хотел смотреть, как ты спишь, как пытаешься себя согреть мягким покровом одеяла, как ты ешь что-то сладкое с ложки, смотреть, как ты дрожишь от предвкушения и облегчения.

Когда он пустился в открытые фантазии, которые обдали слух ошалевшего Сойера, он продолжил тискать его как куклу в своих объятиях. Харли ощутил как Прототип прислонил его затылок к собственному ритмично пульсирующему органу, похожему на сердце, стук которого он мог расслышать внутри клетки из стальных узлов. Эта одержимость вызывала непереваримое отвращение, страх, и странный трепет в одном флаконе. Прототип прерывался на пару секунд и прислушивался к его сбитому дыханию, отчего чувство собственной уязвимости зашкалило до какой-то невообразимой тошноты. Будто он был совершенно беззащитным, маленьким объектом в его руках. Металлический коготь опустился ещё ниже, к самому низу его живота. Он невольно сжался так, как это только было возможно. Ни один фактор больше не был способен хоть как-то затмить самую низменную физиологическую потребность, ставшая уже чуть ли не навязчивой мечтой. О чем бы он ни пытался думать, дабы отвлечься ещё хоть на пару минут в этом странном кошмаре, толку никакого не было. Как будто абсолютно всё в этом мире было против него. Кроме того, он не мог отрицать одного простого факта: большинство работников были бы только рады его пропаже, неважно при каких обстоятельствах. Ему неоднократно желали чуть ли не самой наихудшей судьбы. И о нём бы вряд-ли хоть кто-то спохватился, только если бы не прошла как минимум неделя. «Сукины дети», — пронеслось у него в голове моментально. Он жалел о каждой выпитой капле больше, чем о чем-либо в своей жизни. И невольно считал каждую прошедшую минуту, которые тянулись одна за другой как вечность, не оставляя никаких иных альтернатив. И без того противное ощущение дошло до практически болезненного жжения. Со временем, его собственное тело довело его до того, что с его уст сорвалась сдавленная мольба.

— Просто скажи, когда это закончится.

Ответ последовал незамедлительно, будто 1-0-0-6 только и ждал, когда он сорвётся.

— Когда я сказал, что хочу исследовать всё о твоей плоти, я также имел ввиду, что хочу узнать лимиты твоего тела. И для этого у нас более чем предостаточно времени.

Желание взвыть от отчаяния резко усилилось, когда провода плотно обвили его бёдра. Острый наконечник стал водить линии по его бедру вверх-вниз, оставляя на ткани брюк тонкие разрезы. Одна из клешней вдруг бесстыдно легла на область паха, поглаживая и сжимая. Совершенно не торопясь, будто растягивая момент. Внезапно, она сменилась на более плотный провод, который проскользнул промеж его бёдер прежде, чем он успел даже дернуться. Тот стал активно тереться им сквозь ткань брюк, заставив его непроизвольно стиснуть бëдра вокруг инвазивного объекта, тем самым только усиливая трение. Как обычно делают при простом акте человеческого соития.

— Скажи, Харли... Сколько тебе нужно продержаться в таком положении, чтобы ты захотел меня умолять?

Он уже хотел. Настолько, что перед глазами всё практически плыло от степени давления. Провод продолжал двигаться, надавливая в центр всё сильнее. Полностью ощупывая и чувствуя все крохотные вздрагивания тела и пульсацию через слой ткани, которая становилась всё горячее и невыносимей. Тепло от активного трения превращалось в обжигающий жар, и всё в одной лишь нижней точке, доводя до безумия. Горячее дыхание машины прильнуло к самой выемке между ключиц, поднимаясь вверх до кадыка. Машина коснулась его еле-еле, какой-то выпуклой частью своего строения. Оно опаляло его подрагивающую кожу чем-то до боли горячим, выходящим из его отверстия в лице и преображаясь в подобие газа. Эксперимент усилял давление, сильнее надавливая снизу, практически прорезая его промежность. Он был готов заскулить. Сойер закрыл рукой собственное лицо, будто это помогло бы ему избавиться от пробирающего стыда. Язык заплетался.

— Сними. Прошу.

Последние остатки одежды были грубо спущены с нижней части тела вниз, как ненужные куски ткани. Незащищенная кожа была оголена, выставлена на полное обозрение. К розовой верхушке его разгоряченной плоти тут же дотронулся ледянющий коготь механической машины. Касаясь осторожно, практически невесомо. С несвойственной мягкостью. Будто проверял реакцию. Дыхание перехватило. Его пульс участился вдвое, если не втрое, от одного лишь прикосновения грубого металла к самой чувствительной части его тела. Прототип медленно провёл острием по всей длине его оголенного органа, так, чтобы не поранить, тем самым моментально выбив судорожный стон. В ответ на такую реакцию, железная игла сменилась на более гибкий провод, который стал аккуратно касаться его, скорее обнимая, чем активно стимулируя, будто был не уверен, как ему правильно обращаться с открывшимся интимным кусочком тела. Он проходился по нему вверх-вниз, огибая тонкие венки по периметру органа, которые становились всё более напряжёнными и выпуклыми. Когда он достиг верха, его игла прошлась вокруг розовой головки и ткнула в центр. От этого неосторожного движения из крохотного отверстия сверху выступила капелька крови, которую Прототип тут же поспешил смахнуть. Вскоре провод стал неспеша елозить по нему, постепенно ускоряя темп и наблюдая за ещё более раскрасневшимся лицом Харли. Он то поджимал губы, то разжимал, словно силился сдержать себя от любых звуков или слов, норовящих выскользнуть из горла. Провод двигался плавно, даже нежно, точно опасался покалечить его болезненно чувствительную плоть. Если бы стыд существовал не как чувство, а отдельный орган, он бы уже в нём поперхнулся. Казалось, последний рубеж наихудшего издевательства уже был пересечён. Как вдруг, без предупреждения, тот сжал его и заскользил по нему вверх-вниз в диком ритме, что мгновенно довело Харли до крика. Он зажмурил глаза. Лишь бы не было видно, как он их закатывает. С каждым наглым движением механической машины тянущий ком напряжения внизу смешивался во что-то физически невыносимое. Когда всё его тело обожгло конвульсиями насквозь, заставив выгнуться, по его щеке прошелся коготь, как бы в знак умиления. 1-0-0-6 водил узоры на его животе холодным наконечником, вычерчивая воображаемые очертания крохотных органов под кожной оболочкой живота, рельеф которого подрагивал от каждого касания, растягивался от попыток вывернуться. 1-0-0-6 игриво надавил под самым его ребром, где находился желудок. Прошёлся по кишечнику, щекоча почки по обеим сторонам. Ткнул в заветное место чуть выше паха, где скопилось обжигающее напряжение. Сразу же после этого, Прототип замер на пару секунд, впервые услышав сорвавшийся с губ учёного всхлип. Он медленно наклонил и остановил своё лицо на уровне его грудной клетки, желая быть как можно ближе к его колотящемуся сердцу, и прислонился к нему вплотную. Сердцебиение учёного участилось втрое, хотя казалось, что быстрее было уже некуда. Прототип ритмично стучал остриём по его выступающим рёбрам, как обычно делают, когда нетерпеливо ждут чего-то. Будто он сдерживался от того, чтобы не проткнуть этот барьер и не добраться до содержимого внутри этой клетки из тонкой кожи, скрывающей под собой бесчисленное количество костей и лимфоузлов.

— Я практически могу чувствовать напряжение твоего тела. Это очаровывает. Твоя плоть становится ещё слаще от того, насколько она несовершенна. Ты очарователен, Харли. Я бы слился с каждым изнывающим сосудом твоего тела. Если бы не угроза остановки твоего дыхания, я бы выкачал всю твою кровь без остатка, а затем, перелил в себя. Все пять литров венозной и артериальной крови.

Меняющиеся голоса скакали от ласкового женского, до невинного и детского, точно гипнотизируя. Он менял интонацию, прерывался между слов, специально занижая тон и скорость произносимых слогов.

— На фоне биологических нужд твой мозг становится таким второстепенным, не правда ли?

Острый наконечник провёл от его кадыка до самой промежности, оставляя на его животе длинную царапину, которая как бы “разделяла“ туловище на две части. Будто этим шрамом он хотел отметить его тело, присвоить себе. Теперь, он уделял всё внимание нижней части его тела, в самом деле желая узнать все дозволенные лимиты его хрупкой человеческой оболочки. Целиком обволакивал теплом, плотно стискивая проводами на уровне пояса, а ниже — несчадно скользя и вибрируя, что выступило идеальной тактикой, размывая какие-либо очертания реальности. Очередной беспомощный звук обдал его собственный слух, ещё более несдержанный чем прежде. Настолько мягкий, что Харли бы сам не поверил, что способен на подобное. Сойер закусил губу в тихом шипении, за чем вырвалось неопределенное количество тихих ругательств. Только сейчас он узнал, насколько пластичным может быть его тело, когда почти каждое движение было неконтролируемым извиванием. Он запрокинул голову назад, желая попросту откреститься от всего, что было связано с его телом в данный момент. Если бы в мозгу сейчас оставалась хоть капля рассудка, он бы скорее предпочёл себя убить, чем поверить, что хоть что-то из этого происходило на самом деле. Стремясь найти любой доступный способ прочувствовать его плоть изнутри, в него проникли сразу несколько проводов. Он придерживал его бедро, задирая повыше и проскальзывая глубже. Харли машинально отвернул голову в сторону от того, насколько постыдно это выглядело, и одновременно отдался его объятиям ещё больше, будто физически не был способен выжить иначе. Невольно позволял каждой металлической связке по-хозяйски обрамлять его тело, сжимать каждую частичку. Эксперимент пытался забрать себе каждую каплю тепла его человеческого тела.

— Я мог бы проткнуть твой мочевой пузырь насквозь и вывернуть твою плоть наизнанку, и твоя гниль больше не была бы прикрыта ничем. Но я предпочту лицезреть твой милый вид, когда ты захочешь просить меня об этом самостоятельно.

Не боясь травмировать нежные стенки внутренностей, пропитавшиеся его же собственными телесными жидкостями провода внезапно заскользили с бешеным ритмом без каких-либо преград. Интенсивно, будто желая дойти до извращённой идеи слияния с его плотью. Будто желая пронзить нижнюю область его тела насквозь, доведя жар в разгоряченной мясной подкорке до пика. Там, где-то под дермой и диафрагмой плоти, располагались плотно прижатые друг к другу органы. Настолько плотно, что какой-то из них болезненно зажало под давлением другого, давя на костную структуру изнутри. Провода копошились где-то внутри, раскрывая сужающееся пространство толстой кишки и проходя выше по ней, вплоть до самых чувствительных и изнывающих от боли точек тела. Всё лишь из-за какой-то отходовой жидкости, которая не могла просто испариться из организма. Это ощущалось хуже, чем любое простое изнасилование. И одновременно, заставило содрогнуться от необъяснимого оцепенения. Холодок, контрастирующий с телесным жаром, пробежался по позвоночнику когда иглообразная рука обвила его тазобедренную кость, оставляя крохотные рубцы. Харли чувствовал переполняющий вкус железа, когда металлический провод ласково обвёл его розовые губки, приоткрытые и подрагивающие от шока, который захлестывал всю кровеносную систему. Будто он был готов зарыдать. Металлическая игла шелестила до тошноты близко ко рту. Еще чуть-чуть, и она бы норовила залезть вовнутрь, ощупать и рассосать каждый лакомый капилляр изнутри. Заставить лимфоциты принять и переварить металл как жизненно необходимый витамин. Влить жидкий металл вовнутрь в таком количестве, что щитовидная железа перестанет вырабатывать гормоны для переваривания любого иного материала. Смешать его в пищеводе вместе с пищевыми компонентами и литрами воды, сделать невозможным их обработку в пищеварительном тракте. Прототип касался сонной артерии на его горле, легонько нажимая на пульс, тем самым доводя его до состояния некоего бреда. Смахнул намокшую прядь чëлки с его блестящего от пота лба и остановил иглу на уровне его щеки. Она подрагивала, словно он сдерживался от того, чтобы не сжать его сморщенное личико до посинения. Больше не дать отвести взгляд, довести до слез и рëва, не щадить и вдалбливаться в изнеженную плоть самым острым концом, пока остриё не полезет через рот, слышать каждый всхлип и предсмертный вопль. Вязкая полупрозрачная жидкость стекала по скользящему проводу с каждым агрессивным движением, словно выжимая сок из внутренностей. Его можно было выжать насквозь и увлажнить этим соком каждый сухой участок кожи, закупорить в ней влагу и сохранить такой мягкой навсегда. Сильная вибрация пробрала током каждое окончание его тела, сокращая мышцы и доводя до судорог. Из рта исходили лишь странные клокочущие звуки, будто он забыл, как дышать. Всё внутри смешалось в грязную клоаку, а собственные почки казались изношенным куском мяса. Их вот-вот начало бы покалывать от боли и токсинов внутри, из которых состояла жидкость сжатого до предела мочевого пузыря. Иглообразная рука вновь сжала его подрагивающее причинное место, на этот раз, поднявшись к самому верху и раскрывая канал его уретры, как бы облегчая его работу. Это спровоцировало писк от боли. Красноватая, поблескивающая слизистая оболочка, гладкое мясо, по которому уже можно было свободно скользить. Этот орган выглядел ещё очаровательнее на фоне бледного-бледного живота, напоминая торчащую трубку снизу. Выражение его лица изображало все самые слабые и беспомощные чувства, которые был способен выразить человек, находясь на грани окончания пытки от работы собственных мочевыводящих путей. Всё резко оборвалось, когда пелена выступивших слëз размыла зрение на секунду. Харли зажал глаза рукой настолько крепко, пока перед глазами не засверкали разноцветные искры. Хотелось больше ничего не видеть на данный момент, а лучше, не слышать. Невосприимчивое для мозга количество времени агрегаты продолжали доить остатки его телесных жидкостей, доводя до сладостного бессилия каждый поддаваемый контролю периметр плоти. Тело перестало дёргаться. Он хотел схватиться хоть за что-то, будто от этого зависело выживание. Нервные импульсы застыли, отнимая способность соображать или обрабатывать. Мгновенное забвение показалось приторным, а тело перестало быть подвластно мозгу. Точно они были два разных, никак не соединённых вместе объекта. Тот самый момент, когда организм и животные инстинкты, даже если их не существует у людей, берут верх. Он почувствовал мимолётное, едва ли не одержимое желание отдать этой машине каждую частичку своего тела. Вновь услышать эту странную, чувственную интонацию, ощутить восхваляющее его внимание, каждое трепетное касание и слово, как было в самом начале. Будто само его существование являлось чем-то сродни драгоценного кристалла. Он даже не мог пошевелиться. Лишь слегка сжался, не смотря вниз. Если бы он отвлëкся от необходимости судорожно ловить воздух в попытках восстановить должную работу клеток мозга, он бы почувствовал едкое отвращение от самого себя. На мгновение, он не мог определиться, жалел ли он больше что его смерти не наступило, или что его вскоре вернули на землю, как ни в чем не бывало. Он почувствовал странное, непреодолимое желание просто остаться висеть там, как тряпичная кукла. Из ощущений в теле осталось лишь покалывание в позвоночнике и где-то в кишечнике. Он не мог разобрать. Возможно, из-за шока. За минутной расслабленностью последовала жуткая слабость, он едва ли удержался на ногах самостоятельно. Какое-то время, он просто пытался перевести дыхание, пытаясь даже не думать. Он будто был потерян. Словно от него оторвали какую-то часть. 1-0-0-6 просто бросил его, как использованный по назначению инструмент. А обо всей “грязи“ на полу, служившей единственным напоминанием о произошедшем, позаботятся уборщики, не задавая лишних вопросов. Сейчас его даже не волновала испорченная одежда. Он не получил никаких ответов на неозвученные вопросы. Например, почему именно он. Почему именно так. Что именно ему предстояло теперь делать. И главное, какие последствия это повлечёт. Конечно, вероятно, он бы получил ответы, если бы ещё хоть раз в жизни осмелился бы заговорить с Прототипом так, как прежде. Или, хотя бы, взглянуть. Неподалеку вновь послышался уже более знакомый, безэмоциональный голос, лишённый какой-либо интонации.

— На сегодня я исследовал о вашей плоти достаточно.