Тону в твоём свете

Дождь отступил, оставив вонь мокрого асфальта, гнили и чего-то острого, назойливого – запаха надежды. Таэр выжег эту дрянь в себе каленым железом давно. Прислонился к холодной, облупившейся стене, чувствуя, как усталость тянет мышцы после боя. Выдохнул густой сигаретный дым в спертый воздух. Веки тяжелые, тело – разбитая машина на холостом ходу, но нервы звенят, как струны. Каждый шрам на загорелой коже под тусклым светом фонаря – знакомое жжение, напоминание, предупреждение. Резкие, слишком чужие шаги, заставили повернуть голову. Взгляд нащупал фигуру в конце переулка. Блядь, – тупым молотком стукнуло в висках. Как это белое рыло вообще занесло сюда? Фигура резала глаза. Высокий, но тощий. Альбинос. Кожа, как у куклы, которую забыли на солнце, гладкая, но бледная. Глаза узкие, как у собак, когда они морщаться. Весь – глянец и какое-то блядские тряпки: рубашка с воротником, оборки на рукавах, очки с тонкой оправой. На плечах – белая пушистая хрень, как у кисы. Сапоги – белые, высокие, наверняка дороже, чем Таэр зарабатывал за месяц боёв. Чистые. Нахально чистые. Чемоданчик – аккуратный, лишний. "Ходячий кошелек. Или инопланетян. Чего оно забыло в этом дерьме?" Только вернулся с ринга, и вот этот цирк уже у дверей моих дверей. Щеголяет здесь, в дерьме, как павлин на помойке. А нет, это дверь моей соседки, старая бабка, милая женщина, нежная, но больная. Таэр затянулся, дым вырывался из его полных губ вместе с усмешкой. Ненавижу таких выскочек. Приезжают, смотрят свысока, сваливают обратно в свои небоскребы. Пусть и этот хмырь съебется побыстрее, могу лично ему в этом помочь. Он оттолкнулся от стены, чувствуя, как напряглись бицепсы. Подошел к двери бабкиной квартиры как раз, когда белый павлин поднял худую руку с безупречным маникюром, чтобы постучать. Распахнул дверь раньше него, заполнив проем корпусом. Взгляд, тяжелый и презрительный, смерил альбиноса с ног до головы. –"Тонкая шея. Хлипкие плечи. Задница... ничего, тугая, на что-то годен" Грубо протиснулся мимо, намеренно врезаясь плечом в тощее тело. Мускулы плеча встретили кость – твердую, но легкую, как птичья. Хрусть и все. Проходя, оглянулся через плечо. "Городская кукла. Пахнет...Дорого." –Мысль мелькнула цинично и грязно: "Можно было бы обчистить. Одежда – деньги. Задница у него ничего т личико смазливое, в целом можно бросить нашим на истребление. Он похож на девку, так что сойдет" – но мозг тут же тупо отмахнулся: "Слишком много возни. И свидетелей полно. Да и мясо это.. противное." – Эй! – голос прозвучал за спиной, резко, чистым, но противным колокольчиком. – Ты куришь эту дрянь прямо здесь? Рядом с больной женщиной? – Белый поморщился, брезгливо отшатнувшись от облака дыма, его тонкие ноздри дрогнули. "Этот выскочка... Смеет указывать? Спрашивает, что Я тут делаю? ЧТО Я ТУТ ДЕЛАЮ?.." – Ярость, горячая и знакомая, ударила в виски, сжала горло. – "Хм, а где ж ты был все эти годы, красавчик? Я тут живу. Каждый день ношу ей суп, лекарства, а этот... появляется, когда уже пахнет жареным. И смеет так со мной говорить?!" – Мысль о том, что мажор и не подозревает, кто годами подтирал бабке слюни, пока он тусовался, обожгла Таэра сильнее дыма. – "А еще на запах жалуется? Сам воняет духами, как публичный дом!" Резко развернулся. Темные глаза, сузившиеся до щелочек, сверкнули холодным огнем. Голос прозвучал низко, хрипло, с ледяной язвительностью: – Кто я? Сосед. Тот, кто таскает твоей бабке суп каждый день, пока ты, принц на белом коне, важничал в своем хрустальном замке. Сделал шаг вперед, нависая всей своей массой. Намеренно выдохнул струю дыма прямо в это безупречное, бледное лицо. Закашляйся, сволочь. – А эта "дрянь" – единственное, что не дает мне сбрендить, пока я слушаю ее стоны о "внуке", который ни разу за блять не позвонил. – Прости?! – Альбинос выпрямился, его бледное лицо вспыхнуло пятнами гнева. Тонкие брови взлетели. – Как ты смеешь так со мной разговаривать, быдло?! Слово "быдло" прозвучало как плевок в лицо Таэру. По спине пробежали мурашки ярости. Швырнул окурок на землю, раздавил его каблуком потрепанных кед, чувствуя, как напряглась икра. Таэр молниеносно сжал кулак – костяшки побелели – и толкнул этого белого ублюдка в то самое хрупкое плечо. Сильно. Резко. Чувствуя, как кость подается под пальцами. – Ты, павлин обконьченный, как меня назвал?! Альбинос отшатнулся, лицо исказилось от боли и шока. Он втянул воздух со свистом, споткнулся о неровность пола, и – бах! – грохнулся на мокрый, грязный пол своей павлиньей задницей. Безупречные белые брюки мгновенно пропитались грязной жижей. Пушистая накидка съехала набок, открывая тонкую шею. Он сидел, опираясь на одну руку, вторая вцепилась в ударенное плечо. Его бледное лицо перекосилось, светлые глаза, широко раскрытые, метнули в Таэра шквал чистой, незамутненной ненависти. – Я сказал Б-Ы-Д-Л-О! – голос сорвался на визг, чистый колокольчик треснул, звенел истерично и громко. – Тупой ты кретин! – Он выкрикнул это так, словно бил ножом. – Тебя вообще хоть как-то волнует, кто я и почему не звонил бабушке?! Это НЕ ТВОЁ СОБАЧЬЕ ДЕЛО! Приезжий задыхался, грудь вздымалась под дурацкой рубашкой. Грязь на щеке, размазанный макияж вокруг глаз, дрожащие губы – **белая кукла** была сломана, унижена, но в ее глазах горел дикий, неукротимый огонь. Не страх. Вызов. Презрение. "Собачье дело". Слово вонзилось под ребра Таэра острее любого ножа, который он держал в руках. "Собачье..." Эхо прокатилось по его черепу. "Он... он посмел..." Таэр замер. Не от стыда. От животной, первобытной ярости, которая вдруг схлопнулась в точку ледяного белого света. Его кулаки сжались так, что пальцы онемели. Шрамы на руках налились кровью, будто готовые лопнуть. Он шагнул к сидящей фигурке, нависая черной тенью. Воздух вокруг зарядился статикой перед ударом. – Собачье? – его голос был тише шелеста крысиных лап по мусору, но в нем звенела сталь. – Повтори-ка, конча ты богатая. Что это у меня – собачье?