Тону в твоём свете

Белый запрокинул голову, светлые глаза пылали ненавистью и страхом. Он выплюнул слова, как пули: – Дело! НЕ ТВОЁ СОБАЧЬЕ ДЕЛО! Псина ты тупая! "Псина ты тупая" – слова впились в мозг. Псина.. Псина.. – загудело в ушах Таэра эхом. Не мысль. Боль. Тяжелый ботинок на горле. Грубый хохот. Боль в боку – тупая, глухая, от старого удара. Хруст ребра под каблуком. Липкий плевок на щеке. На фоне собственного биения сердца и фантомной боли послышалось размытое мычание, не колокольчик, кто-то другой. Однако ярость, черная и слепая, сожгла все. Кулак Таэра взлетел и обрушился на хлипкое птичье плечо под ебучей накидкой. Раз. Хруст под костяшками – слабый, но четкий. Его ребро тогда?.. Альбинос вскрикнул. Два. Удар в то же место. Альбинос попытался закрыться – тщетно. Три. Удар по предплечью. Хруст. Громкий. Четкий. Хруст.. его ребро тогда... этот хруст сейчас... под его рукой.. Звук был коротким, влажным, слишком громким в тишине переулка после дождя. Не похожим на хруст сухого сучка или ломающейся палки. Скорее на то, как ломают спелую ветку ивы – с сочным, рвущимся изнутри надломом. Сначала последовало – упругое сопротивление тонкой кости, обтянутой кожей и мышцами. Потом – мгновенная податливость. Словно внутри что-то сложилось, сдвинулось под его силой. Кость не просто сломалась. Она провалилась под ударом, потеряв опору. По его собственным рёбрам, где были старые переломы, прошла волна фантомной боли – тупая, глухая, знакомая. Его кулак рефлекторно разжался, пальцы онемели. Вдоль позвоночника пробежал холодок омерзения – не к жертве, а к самому себе. Его глаза, суженные от ярости до щелочек, рефлекторно метнулись вниз, к точке удара. Он увидел, как тонкое, изящное предплечье под рукавом рубашки прогнулось, образовав острый, уродливый угол чуть выше локтя. Кожа в этом месте натянулась, побелела, обещая скорый багровый отек. Пальцы альбиноса – изящные, с безупречным маникюром – беспомощно дернулись и замерли, как у мертвой птицы. Взгляд Таэра сразу упал на лицо сломанного журавля. Он не видел его целиком – только резко запрокинутый подбородок, напряженную, как струна, шею и рот, открытый в беззвучном крике. Не было звука. Только короткий, свистящий выдох, как у раненного ножом в живот. Потом глаза. Светлые, странные глаза, которые секунду назад пылали ненавистью, померкли, наполнились шоком, непониманием и такой первобытной болью, что Таэр инстинктивно отпрянул. Тишина после хруста была оглушающей. Потом ее разорвал не крик, а сдавленный стон, больше похожий на хрип раненого зверя, вырывающийся из перекошенного рта альбиноса. И только потом – первый, вопль, когда боль наконец достигла мозга. –"БЛЯТЬ.." Мысль Таэра, короткая, как удар током: "Птичья кость... Я же знал, что она... Хрупкая... И я..." Он не закончил. Стон бабки – "Та... Таээээр?.." – вырвал его из оцепенения, заставив забыть о боли сломанной кости мажора и своей собственной, давно зажившей. Но ощущение этого хруста – влажного, живого, чужого и своего одновременно – осталось под кожей, липким, как кровь. – Т-Таээээр?.. – слабый, протяжный стон, полный страха, пробился сквозь рев крови в ушах. Как ледяная вода, окатившая с головы. Бабка. Ее голос. Белый, стоня на грязному полу, прижимая уродливо выгнутую левую руку, тоже поднял голову на крик, но Таэр уже рванулся внутрь, снося все на пути. Сердце бешено колотилось, ярость сменилась ледяным ужасом. Бабка лежала, бледная как смерть, губы синие, пальцы судорожно крючились на груди. Хриплые, рвущиеся звуки вырывались из горла. – Бабка?! – Таэр рухнул на колени. Его огромные, заскорузлые от драк ладони замерли в сантиметре от нее, дрожа. Он боялся тронуть, сломать. Пальцы осторожно, с непривычной нежностью, коснулись ее лба – горячо. Потом легонько встряхнул за плечи, голос сорвался на шепот: – Бабка? Слышишь? Держись!.. – Молчание...* Альбинос вполз следом, скуля от боли, волоча сломанную руку. – Что с ней?! – его голос был пронзительным визгом. Он упал рядом на колени, здоровой, правой рукой потянулся к ее лбу. – Не трожь! – рявкнул Таэр, грубо отшвырнув его руку. – Чего наделал?! – Я?! Ты издеваешься!? Я только вошел! – Альбинос задыхался, слезы гневно смешивались с грязью на щеках, а туш не потекла. Он рылся в карманах дурацкой рубашки здоровой рукой, с трудом вытащил телефон. Пальцы дрожали, губа была прокусана до крови. – Я вызываю врача! – Врача?! – Голос Таэра снова сорвался, на этот раз чистого, животного страха. Он вскочил, загораживая бабку, как щит. – Ублюдок, ты сдурел?! Они полицию вызовут! Врач увидит! Задаст вопросы! Начнет шарить! – Он озирался, ища засаду. – И вообще, смыл от врача, они едут тут 4 часа! – вырвалось с горькой, истеричной усмешкой. – Ты долбаеб или прикидываешься!? Ты ее сам реанимируешь что-ли?? – крикнул белый, поднося телефон к уху, его глаза дико блестели от слез боли и отчаяния. – Это частный! Мои люди! Никакой полиции! – Он бросил на Таэра взгляд, полный презрения, муки и немого вопроса – Я думал, это и так понятно, идиот! "Частный... Мои люди..." Слова медленно пробивались сквозь панику. Никакой полиции? Таэр сглотнул ком, опускаясь обратно на колени. Его рука снова легла на бабкино плечо, дрожала. Взгляд скользнул по уродливо выгнутой левой руке альбиноса, по его искаженному страданием лицу. Ненависть клокотала, но ее теснил холодный ужас за старуху и оцепенение от содеянного. Время тянулось. Каждый хриплый вздоб бабки резал слух. Наконец, на улице резко затормозила машина. В квартиру вошли двое в темной, дорогой одежде, не в халатах, но с профессиональными сумками. Один – сразу к бабке. Второй – к альбиносу, осторожно осматривая сломанную руку. Запах. Резкий, химический, знакомый. Из открытой сумки врача. Антисептик. Запах ударил Таэра в нос. Волна тошноты.Решетки на окне приемника. Холодная плитка под босыми ногами. Боль в животе, жгучая, после ножа. Давящий свет лампы в лицо... Таэр сглотнул желчь, бессознательно прикрывая живот ладонью. – Мадам Фэнсянь? – спросил врач у койки, пальцы уже на запястье. – Доктор Ли. Дышите глубже. – Голос спокойный, действия быстрые. Бабка в сознании, это радует. Таэр отполз к стене, прижавшись спиной к шершавым обоям. Глаза, широкие от страха, не отрывались от врача. "Частный... Никакой полиции..." Он сжал кулаки до хруста в флангах пальцев, пытаясь заглушить образы решеток. ..Врач кивнул напарнику. Бабушку аккуратно перенесли на складные носилки. Белый попытался подняться, хватаясь здоровой рукой за дверной косяк. – Вам тоже немедленно в клинику, господин Гу, – твердо сказал врач, держа его за локоть здоровой руки. – Перелом со смещением. "Гу? Его фамилия Гу? Знакомая..'' – Я еду с ней, – Таэр, оторвавшись от стены, шагнул вперед. Его лицо было каменным, но в глазах горел огонь тревоги. – Она не должна быть одна!– бросил он коротко пытаясь пройти к носилкам. Врач, тот, что помогал с бабушкой, резко выставил руку, блокируя путь. Его взгляд был профессионально-холодным. – Извините. Посторонних в клинику не пускаем. Только сопровождающих родственников или лиц, указанных в договоре. – Посторонних?! – Голос Таэра прозвучал как удар грома. Ярость, приглушенная страхом за бабку, вспыхнула с новой силой. Он навис над врачом, кулаки сжаты. – Я – не посторонний! Я с ней живу! Я ее... Он запнулся. – Пусти! Врач не отступил. Второй врач у носилок настороженно наблюдал. – Правила клиники, – ответил он ровно. – Без обсуждения. Господин Гу сопровождает пациентку. – Правила?! Он сопровождающий?? Да у него у самого рука сломана! Как он может сопровождать ее!?– Таэр зарычал, готовый снести этого человека с пути. Его нервы были оголены. Они снова его отталкивали. Делали никем. Пустым местом. А этото альбинос.? – Он едет с нами. Голос прозвучал резко, властно, перекрывая гнев Таэра. Все взгляды устремились к Гу. Он стоял, бледный как полотно, лицо искажено болью, но его светлые глаза горели холодной решимостью, устремленные на главного врача. В них не было просьбы. Был приказ. – Этот человек, – Гу кивнул в сторону Таэра, – едет с нами. Он – необходимый сопровождающий для мадам Фэнсянь. Я оплачиваю. Я решаю. Внесите его в список допущенных. В сознании Таэра что-то щелкнуло. Перед ним стоял не просто богатый выскочка. Стоял Гу. Человек, который только что властно изменил правила. Формально. Но факт свершился. Врач замешкался на секунду, оценивая господина Гу. Затем коротко кивнул. – Как скажете, господин Гу. – Он убрал руку с пути Таэра, но бросил на того предупреждающий взгляд. – Как сопровождающий Таэр замер, ошеломленный. Этот Гу... Этот хрупкий, сломанный... Гу только что... приказал? За него? Ярость сменилась на мгновение чистой, оглушающей неловкостью и жгучим недоверием. Зачем? Чтобы потом шантажировать? Чтобы иметь рычаг? Гу уже не смотрел на него. Он ковылял к выходу, опираясь на врача, голова была высоко поднята, но каждый шаг явно давался через боль, заставляя поскуливать. Проходя мимо Таэра, он даже не бросил взгляд. Таэр осторожно ступил за ними. Дверь захлопнулась. "Посторонних не пускаем" – эхом отдавалось в голове. "Он едет с нами" – звучало поверх. Его втолкнули в этот черный внедорожник не по праву, а по милости Гу. По необходимости и его прихоти. Унижение горело во рту вкусом меди. Но бабка была там. Он должен был быть рядом. Даже если это значило терпеть присутствие, власть и колкие слова этого Гу, с рукой, сломанной его же кулаком. Гу.