Все начинается с отработки

Гребаный тупой гриффиндорец. Чертов мудак без инстинкта самосохранения. Что с этим Джеймсом Поттером вообще не так?! Отличный вопрос, ответ на который вряд ли найдется хоть у кого-нибудь. В том числе и у самого Джеймса Поттера. Вот именно поэтому Северус предпочитает никогда не связываться с гриффиндорцами. Они же отбитые наглухо. Вообще соображать не умеют. Сначала делают, потом думают… или не думают вообще. Так же проще, ага. Инстинкт самосохранения? Это еще что такое? Что-то на адекватном, да? Даже близко не про Гриффиндор! Про Гриффиндор – это слабоумие и отвага. Первое как следствие второе. Второе как первопричина первого. Полная взаимосвязь, зависимость одного от другого и нулевой уровень адекватности. Где были собственные мозги Северуса, когда он позволил себе ввязаться во все это?! В члене. Очевидно. Вся кровь из головы явно прилила именно туда, когда вдруг подумал, что начать трахаться с Джеймсом Поттером – охренеть, какая отличная идея. Мозг точно не принимал участия в этом выборе. Самоустранился на момент принятия этого решения, сволочь такая. А теперь приходится сталкиваться с гребаными последствиями. За всю жизнь Северус не может вспомнить ни одного раза, когда ощущал бы настолько огромный ужас. Это при том, что его существование всегда было далеко от легкого и приятного. Каждый день – как гребаное испытание. Но Джеймс Поттер? Самое ужасное из всех испытаний. В целом, так казалось все семь лет их знакомства, но сейчас становится понятно, что раньше еще ничего так, терпимо было. Вообще-то, в первую секунду, когда Поттер вдруг набрасывается на него и прижимает к себе – Северус понимает все не совсем правильно. Хочет зарычать на этого полностью ополоумевшего гриффиндорского ублюдка, думая, что тот совсем с ума сошел и просто бездумно ринулся обнимать его прямо посреди коридора, где кто угодно может их увидеть. При этом, что примечательно – отталкивать его совсем не тянет. Оскорблять, плеваться ядом, обдать презрением… и все равно – не отталкивать. Хорошо, что у Северуса не остается времени всерьез задумываться, что это значит. …хотя нет. Ни боггарта хорошего. Потому что он очень быстро понимает свою ошибку. Первая нестыковка – выражение лица Поттера, когда тот сделал последний рывок к нему. До этого, пока он гонялся за Северусом по коридорам, то казался раздраженным, решительным, может быть, даже немного разозленным. Но, когда удается вскользь выхватить выражение его лица в этот момент, до того, как крепкие, тренированные квиддичем руки обхватывают торс – то там виднеется страх, беспокойство, возможно, даже ужас. Разве с такими эмоциями ловят, обнимают, прижимают к себе, пусть даже того, на кого сильно – и, может быть, может быть, даже обоснованно – злятся? Вторая нестыковка – тот факт, что Северус успевает краем глаза выхватить вспышку заклинания. Вероятно, проклятия? Уже по одному только оттенку луча, кажется, что темномагического, но сложно сказать точно – времени и возможности рассматривать и разбирать попросту нет. Но похоже на то, что предназначалось оно ему самому. Летело точно в его сторону, да никого здесь и нет, кроме них двоих, так что вариантов немного. Только вот до адресата проклятие не долетает. Потому что… А вот здесь – нестыковка третья. То, как Поттер, доказывая свое звание ебанутого мудака, стоит ему поймать Северуса в свои руки – не ухмыляется ликующе, не принимается злорадствовать, не начинает устраивать словесные разборки, которых явно жаждал. Вместо всего этого он просто… улыбается напоследок с таким очевидным облегчением, растворяющимся в этом облегчении ужасом, будто все у него пошло по плану. После чего – отрубается. Наваливается на Северуса всей своей мускулистой, тренированной тушей – тот едва успевает сохранить равновесие и устоять, удерживая его на руках. Хочет разъяренно на него зашипеть, потому что кое кто тут не тратил бесполезно свое бесценное время на всякий там квиддич, и не накачал швырянием квоффлов мускулы, чтобы гриффиндорские туши на себе таскать. Так что нехрен… Но. Нестыковка четвертая – и финальная, добивающая. Тот момент, когда Северус понимает, что собственные ладони, которыми рефлекторно обхватил Поттера за спину, чтобы и устоять самому, и его удержать, пачкает в чем-то влажном, теплом и скользком, оседающем ощущением тошноты в горле из-за догадки, что это такое. Когда он бросает взгляд на свои пальцы, то действительно видит на них алое. Кровь. Нет, не просто кровь. Кровь Поттера, – приходит отвратительное, кошмарное осознание. Только после этого наконец целиком и полностью приходит осознание. Мозаика складывается из разрозненных частей в общую картину. Страх, паника и даже ужас, вдруг отразившиеся в глазах Поттера. То, как он мощным рывком ломанулся вперед. То, как, наплевав на всех, кто может увидеть и что подумать – перехватил, прижал к себе, при этом зачем-то разворачивая их обоих в воздухе. То, как ужас в его взгляде растворился в облегчении прежде, чем отрубился. То, как летевшее в Северуса проклятие, которое куда-то исчезло… Не исчезло, конечно же. Просто один гриффиндорский жертвенный мудак поймал его собственной гребаной спиной, которой прикрыл его. Очевидно, он заметил летевшее проклятие первым, и его гребаным инстинктивным порывом было – ломануться и принять на себя гипотетически опасное непонятно что, летевшее в, на секунду, слизеринского упыря, которого должен на дух не выносить. Ну вот не отбитый ли гребаный придурок?! Вот тогда и приходит черед Северуса ощутить, как ужас наваливается уже на него, заставляя враз окаменеть. Краем глаза он улавливает метнувшуюся за угол тень – по всей видимости, это убегает та сволочь, что метнула проклятием. Теоретически, конечно, можно было бы погнаться и попробовать узнать, кто это… хотя в целом можно прикинуть и так, но сейчас вот вообще не до того. Это пока что неважно. Неважно. В следующую секунду выясняется, что коридор был не настолько безлюден, как казалось – потому что к Северусу, все еще замершему на месте от ужаса, уже бегут несколько паникующих, перепуганных хаффлпаффцев, что-то панически вопящих. Возможно, они случайно, просто своим появлением, и спугнули того, кто пытался его проклясть. А так бы, может, попытался бы еще одним заклятием пальнуть – чтобы на этот раз уже наверняка по цели попасть. Неважно, блядь. Все эти мысли за считанные мгновения проносятся в голове Северуса, пока он пытается оценить ситуацию и происходящее осознать. Но неразборчивые, раздражающие вопли хаффпаффцев, по крайней мере, приносят небольшую пользу – наконец возвращают в реальность. Прилетают оплеухой по лицу, напоминая о том, что ни время, ни остальной мир, в отличие от него самого, не застыли, так что нельзя просто стоять здесь и позволять ужасу себя сковывать, пока Поттер буквально истекает кровью у него на руках. …Поттер буквально истекает кровью у него на руках. …истекает кровью у него на руках. …истекает кровью. …кровью. …кровью. …кровью. …Поттер. …гребаный, чтоб его, Поттер! В этот момент, стоит мысли не просто пронестись в голове, а укорениться там, стать по-настоящему осознанной, и Северус дергается, сжимает тело в своих руках крепче. Мысленно зарычав на себя, отодвигает на задворки сознания все лишнее, сейчас ненужное, лишь мешающее: ужас, панику, страх, тошноту. Вообще все, оставляя только главное. Поттер. Гребаный, чтоб его, Поттер. Наконец придя в движение, Северус усилием воли заставляет свое сознание проясниться, а себя мыслить рационально, здраво. Паника и ужас ему в этом точно не помогут. Потом попаникует, когда со всем разберется и наконец появится время. …потом же и прикончит того, кто этим гребаным проклятием пальнул, попав по тому, попадание в кого он точно не простит. Но сейчас – неважно. Перехватив Поттера поудобнее, чтобы осторожно уложить его на пол и понять, чем в него вообще пальнули – Северус вскользь мажет по так и застывшим рядом, перепуганным и бледным хаффлпаффцам, и рявкает на них: – Что застыли?! Позовите кого-то! Дамблдор! Помфри! Кто угодно! Или хотите, чтобы он здесь сдох?! После яростного шипения они наконец приходят в себя, отряхиваются от собственного страха и, к счастью, послушно срываются с места. Но ждать кого-то у Северуса нет времени – он сомневается, что это было что-то безобидное, даже простое режущее. Слизеринцы на такие мелочи не размениваются. А он уверен, что это был именно слизеринец… Нет, это все – потом. Сейчас главное – Поттер. Все-таки уложив его на пол животом вниз, Северус сам опускается на колени рядом, тянется за волшебной палочкой окровавленными пальцами… и в этот момент понимает, что те дрожат. Поэтому стискивает зубы, заставляет себя рвано, с силой выдохнуть, и отпихивает продолжающий скручивать внутренности ужас еще дальше, и дальше, и дальше, так, чтобы и сам временно не мог до него добраться. А затем уже более твердой рукой волшебную палочку достает. Направив ее на Поттера, одним взмахом убирает одежду: мантию и рубашку, которые и так превратились в лохмотья – и ощущает тошноту от вида того, в какое кровавое месиво превратилась продолжающая безостановочно кровоточить спина. Вот нахрена он бросился Северуса прикрывать?! Эгоистичный жертвенный мудак! Кто его просил вообще? Почему нельзя было включить здравый смысл хоть раз и просто остаться стоять, где стоял, а не бросаться вперед?! Но ладно. Ладно. Вдох-выдох. Выдох-вдох. Сейчас все еще не до этого. Северус за такой выдающийся гриффиндорский долбоебизм проклянет его как-нибудь потом. Сначала спасет, потом проклянет. Да, нужно решать проблемы по мере их поступления, как однажды ему сам Поттер и сказал. Расставлять приоритеты. Убивать его наверняка станет гораздо приятнее, когда он снова окажется в сознании и можно будет для начала наорать на него, высказав свое мнение о таких тупых, бессмысленных поступках. Заставляя себя сосредоточиться, сконцентрироваться на настоящем и запрещая себе паниковать, для начала Северус бросает в Поттера диагностирующее, оценивая ущерб – все плохо. Очень. Темная магия. Конечно же. Значит, не ошибся в тот момент даже по самому оттенку летевшего луча. При этом, проклятие какое-то слишком уж знакомое – напоминает кое-что его собственного изобретения. Живот скручивает неприятным предчувствием и догадкой. Чтобы убедиться, он все-таки пытается наложить базовые лечащие – в них не особенно хорош, хотя не совсем уж и плох. Так что это точно лучше, чем ничего. Но кровь отказывается останавливаться, кажется, начиная сочиться из многочисленных порезов только еще сильнее, из-за стиснувший зубы Северус убеждается в своей правоте. Да, слишком похоже на его сектумсемпру. Настолько похоже, что, вероятно, это оно и есть. Еще один аргумент в пользу версии, что нападавшим был слизеринец, при чем, скорее всего, слизеринец, живущий в одной с ним комнате. Кто еще мог бы узнать о заклинании, которое Северус никогда и никому не называл, ни разу в полную мощь пока что не использовал? Только слабую, самую первую вариацию в тот день, два года назад у озера, когда метнул проклятие в лицо Поттера… Нет, стоп. Сейчас это не имеет значения. Все потом. Потом позволит себе и сполна прочувствовать тошноту при мысли о том, что, пусть это и не он сам сейчас проклял – но, учитывая его собственное авторство, будто все равно, что сам. Сейчас ему нужно сосредоточиться на Поттере и на том, чтобы этот мудак не истек кровью и не сдох у него на руках, потому что он очень, опасно близок к этому. Тот, кто проклятие швырял – не пожалел вложенных в него силы, ненависти и магической мощи. Конечно, Сектумсемпра действует не совсем так, как непростительные, тот же круциатус, когда для того, чтобы причинить боль, нужно по-настоящему хотеть причинить боль. Только вот вдохновение шло частично оттуда, поэтому… Что-то схожее есть, да. Чем больше внутренней злобы и тьмы, тем мощнее оно получается. По крайней мере, во всей этой кошмарной ситуации есть один плюс: когда Северус изобрел это проклятие и понял, что обычные целительные чары, даже бадьян, мало против него помогут – возможно, даже сделают еще хуже, – он понял также и то, что нужно найти контрпроклятие. Просто на всякий случай. Кто же знал, что случай выдастся вот такой? До сих пор, конечно, ему не приходилось использовать это на практике. С чего бы, раз и сектумсемру на практике в полную мощь не испытывал? Тогда, два года назад, он немало позлорадствовал из-за того, что Поттер несколько дней ходил с кровоточащей царапиной на скуле, а потом какое-то и просто с царапиной, которая, пусть больше не кровоточила, заживать просто так, от обычных целительных чар отказывалась. Немного бесило, что гриффиндорский мудак все равно щеголял улыбкой и носил это на себе, как какой-то боевой трофей, но в целом ситуация все равно была приятной. Конечно, тогда и в голову не приходило помочь ему. А теперь из-за этого к горлу подкатывает тошнота. …нет. Неважно. Все это – не сейчас. Нейтрализация действия сектумсемпры теоретически должна потребовать много сил и куда больше магической мощи, чем само проклятие. Это, наверное, полностью истощит, кто знает, сколько потом потребуется времени на полное восстановление, да и вообще что будут за последствия – существует совсем небольшая, но все-таки вероятность, что, если перегнуть, слишком много силы вложить, то это может даже лишить магии… …ну вот и надо оно тебе, Снейп? Это же Поттер. Ты же еще помнишь, да? Тот самый Джеймс Поттер, который третировал тебя годами, измывался над собой, устраивал тупые розыгрыши, гоготал со своими гриффиндорскими придурковатыми дружками над тобой. Ну и зачем тебе ему помогать? Зачем тебе ему помогать, рискуя собой? Он сам под проклятие подставился – пусть сам и разгребает. Ты все еще можешь просто развернуться и уйти. Это не твоя проблема. Внутренний, отзывающийся ехидством и ядом голос звучит здраво. Рационально. Озвучивает именно то, что Северус точно сделал бы два года назад. Возможно, даже сделал бы еще два месяца назад. Развернулся и ушел. Но сейчас этот голос совсем тихий, едва слышный, проносится так, на самых задворках сознания, будто просто из принципа желая напомнить о том, что он все еще существует. Но прислушаться к нему… …губы Поттера на собственных, на шее, на линии челюсти; его хрипловатый голос, опаляющий ушную раковину; его сильные, но осторожные руки на бедрах; его член, движущийся глубоко внутри; его теплый, добрый смех, оседающий где-то в районе виска; удовольствие, пропитывающая от его действий до каждого отдельно взятого атома; его пальцы, вплетающие глупую ленту в волосы; теплые искры в его карих глазах и мягкая улыбка у него на лице; ласка его пробирающего до костей поцелуя; его то и дело пытающаяся прорваться наружу нежность; его слабоумие и отвага, с которыми бросился собой прикрыть, ни секунды не сомневаясь. Его все. Все. Все, все, все… …прислушаться к нему – не получается. Да боггарт побери! Чтоб его, этого Джеймса гребаного Поттера! Стиснув зубы, Северус поднимает палочку, шумно выдыхает и, не думая о последствиях этого для себя – принимается выводить узоры над израненной спиной, бормоча себе под нос нужные заклинания, фокусируясь и вкладывая в это всю магию, что в нем отыщется. Вообще не пытаясь как-то этот процесс контролировать ради самого себя, делая все, что только может, больше, чем максимум. А последствия… Да плевать на последствия. Как по-гриффиндорски. Тьфу ты. Но и отвращение из-за этого прочувствует потом. К его облегчению, это и правда работает. Постепенно поток крови начинает уменьшаться, очень медленно, но верно сходит на нет. Раны не затягиваются и не рубцуются, и все-таки кровоточат уже не так сильно. Но он не позволяет себе из-за этого расслабиться и потерять фокусировку. Знает, как только потеряет, если при этом не доведет процесс до конца – то его тут же откатит назад и придется начинать заново. А хватит ли тогда на это уже истощенных сил? Так что – нет. Расслабляться никак нельзя, иначе гриффиндорский придурок может сдохнуть прямо здесь, прямо у него на руках, а одна мысль об этом оседает внутри таким дистиллированным ужасом, что даже рассматривать этот вариант не хочется. Мир без Джеймса Поттера, без его глупых шуток, без его солнечных улыбкой, без его сияющих теплом глаз? Почему-то этот мир представляется очень дерьмовым. Хотя, вроде бы, должно быть наоборот. Черт возьми. К тому моменту, когда Северус наконец слышит спешные шаги рядом с собой, он ощущает себя совершенно обессиленным, едва способным удержать глаза открытыми и не завалиться на бок. Но раны Поттера, пусть открытые и кошмарно выглядящие, все-таки перестали наконец кровоточить, он до сих пор в критическом состоянии, зато опасности для жизни больше быть не должно и дальше смогут справиться обычные лечащие чары. Пусть времени и для этого, скорее всего, и понадобится больше, чем обычно. Только осознав это – Северус позволяет себе выдохнуть, отпустить концентрацию, опустить палочку. Он сделал все, что мог. Больше, чем мог. Когда начинает заваливаться на бок, от падения страхуют чьи-то руки. Вопреки собственным ожиданиям, в обморок Северус не падает, ощущает, как кто-то накладывает на него заклинание, восстанавливая часть магического истощения настолько, чтобы он был в состоянии опять открыть успевшие закрыться глаза. По краю сознания мелькает мысль – это значит, что, по крайней мере, магия все еще при нем, хотя сейчас получается ощутить лишь странное равнодушие к этому факту. При нем – и при нем. Ладно. Принято к сведению. Весь запас беспокойства и ужаса, который существует в Северусе, похоже, уходит на гребаного, чтоб его, Поттера. А на себя уже ничего не остается. Плевать на себя. Оглядевшись, он понимает, что рядом теперь кроме тех самых паникующих хаффпаффцев еще Помфри, Дамблдор и Макгонагалл: первые двое осматривают Поттера, а последняя как раз и подхватила Северуса и, вероятно, восстановила часть его сил. Дальше все превращается в какой-то мутный вихрь событий. Хотя часть сил и восстановлена, сознание все еще мутное, а тело сковывает слабостью, потому отследить все это полностью, последовательно – сложно. Когда Поттера уносят в Больничное крыло, все нутро требует инстинктивно ломануться следом, проследить, чтобы все было в порядке, лично убедиться, будет ли достаточно дальше обычных целительских чар, чтобы разобраться с последствиями сектумсемпры. Но к этому моменту Северус уже успевает прийти в себя достаточно для того, чтобы понимать, насколько странно это будет, если он сейчас начнет закатывать истерику и рваться следом за своим, теоретически, главным школьным врагом. Ситуация и без того достаточно странная – один прикрыл собой и спас от проклятия, что должны были увидеть те хаффпалффцы, а второй довел себя до магического истощения, чтобы его спасти. Хороши же из них стали сейчас школьные враги, ха. Ну просто невероятно убедительно. Да и вообще, теперь все должно быть в порядке. Поттер должен быть в порядке. Нет никаких объективных причин ломиться за ним следом и устраивать надзор. Дальше Помфри уже справиться. Она вполне компетентна в своей области и теперь, когда самые ужасные последствия устранены, от нее должен быть толк. Проблема в том, что, сколько бы Северус себе это не повторял – а сжимающее внутренности беспокойство, остаточный ужас и страх за гребанного Поттера никуда не уходят. Насколько бы рационально все собственные доводы ни звучали, а убедить самого себя все равно почему-то не получается. Глубинная потребность увидеть его, убедиться, что дышит, что живой, живой, живой, мудак такой, продолжает грызть изнутри. Но Северус стискивает зубы и запрещает себе поддаваться инстинктам. До чего же все это раздражает. Вместо Больничного крыла он покорно отравляется в кабинет директора для объяснения ситуации, все еще ощущая слабость, но уже в состоянии устоять на ногах и притворяться, будто это не стоит ему никак усилий – идти с гордо выпрямленной спиной. Смутно в голове мелькает мысль, что, наверное, Северуса сейчас обвинят в том, что это он проклял Поттера. Вполне логичное предположение, если те хаффпаффцы все-таки пришли слишком поздно и ничего не видели. А учитывая, что тот был на пороге могилы, в которую вот-вот мог бы рухнуть – стоит подумать об этом, и ужасом опять пробирает до костей, – вся эта ситуация, пожалуй, может грозить ему исключением прямо накануне выпуска. Но и эти мысли почему-то вызывают у него удивительное равнодушие. Вдруг Северусу совершенно плевать, выгонят или нет, обвинят ли, накажут ли, даже оправдываться и объясняться не хочется. Хотя в прошлый раз, два года назад, когда он был в этом самом кабинете после случая с Гремучей ивой в полнолуние, после того как гребаный жертвенный великий Поттер посмел его спасти – но на деле спасал только своих дружков, – то от перспективы исключения страхом кошмарно пробирало. Вместе с тем от ощущения того, насколько это несправедливо – пробирало злостью и жаждой мести. А сейчас… какая вообще разница? Какое значение имеет гребаный Хогвартс, гребаный выпуск, гребаное все, когда этот тупой гриффиндорский мудак с его тупым синдромом героя чуть не… Чуть… Даже мысленно Северус оказывается не в состоянии эту мысль додумать без ощущения того, что его от ужаса сейчас вывернет. Все, что ему в эти секунды на самом деле нужно – это просто убедиться, что мудак живой, еще раз лично его увидеть. Вопреки всем доводам рассудка в Больничное крыло по-прежнему тащит жутко, почти нестерпимо. Но тот ведь будет жить, верно? Северус сам, лично об этом позаботился, так что нет смысла о таком думать и тем более переживать. С Поттером все будет в порядке. Будет. Будет. …будет? Да чтоб его! Даже на три секунды от него не отвлечешься и не убедишь себя, что для беспокойства причин нет! Но вскоре выясняется, что те хаффлпаффцы, которые побежали за помощью, все-таки видели, что именно произошло, и уже успели рассказать, что это в Северуса кто-то метнул проклятие – хотя и они не успели разглядеть, кто именно, – а Поттер бросился его спасать, принимая удар на себя. Гриффиндорский. Идиот. Но Дамблдор, потому что он та еще сволочь, на этом не успокаивается и все равно принимается расспрашивать Северуса, который в ответ на весь этот допрос раздраженно шипит: – Вы же и так знаете все. – Я бы хотел услышать вашу версию событий, – отвечает Дамблдор с этим своим извечным величественным спокойствием, которое вдруг бесит Северуса еще сильнее обычного. – Нечего здесь слышать. Тупой гриффиндорский мудак решил выставиться себя героем. Опять. Как обычно. Ему же вечно неймется и нужно повыделываться. Так что он бросился под проклятие. Это вся история, – выплевывает Северус злобно и, вообще-то, вполне искренне. Чем сильнее у него в голове проясняется – тем больший прилив ярости он чувствует в адрес Поттера. Плюс в том, что гнев хотя бы немного вымешает остаточный ужас. Теперь уже нет объективных причин беспокоиться о нем. Зато злиться на него? О, вот таких отыщется до дементора! В каком-то смысле даже повезло, что это была именно сектумсемпра – по крайней мере, Северус знал, что с этим делать и как его спасти. А если бы это оказалось другое темномагическое заклинания? Что-то, о чем он не знает? Что-то, от чего не смог бы излечить? Или если бы не придумал контрпроклятие? Не посчитал бы это такой уж необходимостью? В принципе не знал бы, что оно нужно? А вдруг его магических сил просто не хватило бы, чтобы эффект сектумсемпры нейтрализовать? Как насчет варианта, где Северус вообще решил бы просто наплевать на этого тупого жертвенного ублюдка и не тратить на него свои усилия? Что тогда? Поттер просто сдох бы?! Об этом варианте он вообще подумал, когда под проклятие бросился?! Ну конечно же нет! Думать – это не о гриффиндорцах. О гриффиндорцах действовать, а уже потом… хм. Думать все равно не придется, если уже сдох, да? Очень удобно. Да блядь! Но перед глазами опять появляется та полная облегчения улыбка, появившаяся на губах Поттера перед тем, как отключился – и Северус ощущает тошноту от осознания того, что, кажется, ему вообще было плевать на то, сдохнет или нет. Даже если сам поступок оказался импульсивным, похоже, он ни секунду об этом не жалел и даже вполне осознанно, осознавая все последствия, скорее всего, поступил бы так же. Ну не сволочь ли? Не мудак ли? Не мразь ли гребаная, а?! Что, хотел сдохнуть на руках у Северуса и таким уродским, гриффиндорским образом ему за все отомстить? Нельзя было способ попроще придумать? Ну почему он не мог просто остаться в стороне, чтобы проклятие прилетело в того, кому оно и предназначалось?! Тогда бы… Ну, тогда Северус, вероятно, был бы уже мертв. Может, Дамблдор и сумел бы устранить последствия сектумсемпры – что далеко не факт, – но для этого ему даже в случае возможного успеха понадобилось бы время на то, чтобы понять, как действовать, да еще и нужно было бы оказаться рядом вовремя. До того, как Северус истек бы кровью. Прикидывая приблизительное время, когда они явились в тот коридор – по всему выходит, что, если бы сам не начал действовать и Поттера лечить… Да. Скорее всего, до него даже добраться бы не успели вовремя, не то что хоть как-то помочь. Понимание этого опять вызывает прилив тошноты. Только вот тошнота эта возникает только при мысли только о последствиях для него, но не для себя. Хоть ближайшие планы Северуса, безусловно, не включали собственную смерть, все-таки он ловит себя на том, что думает об этом достаточно равнодушно. Ну, умер бы и умер. Не то чтобы велика потеря. О нем бы и горевать никто не стал. Ну, может, разве что Лили совсем чуть-чуть, так, исключительно по старой памяти и потому что сердце у нее все-таки большое и доброе – там хватит места даже для горечи по своему бывшему лучшему другу, которого теперь, наверное, ненавидит. Прямо сейчас даже на боль из-за этого внутреннего ресурса уже не хватает. Но Северус ловит себя на том, что куда сильнее его пугает другая мысль. Не сама возможность собственности смерти, а тот факт, что сдохнуть ему пришлось бы на руках у Поттера, который, каким бы талантливым и умным ни был, против сектумсемпры ничего противопоставить не смог бы. Хотя бы потому, что о темной магии не знает. А потом он, вероятно, винил бы за это себя, насколько бы нелогично это ни было. Вот такой этот Поттер благородный гриффиндорский мудак. Мысль о таком раскладе Северуса совсем не радует, нет в нем больше никакого, даже отдаленного злорадства из-за понимания того, что хоть так сумел бы внести немного раздрая в жизнь своего главного школьного врага. Но все равно такой вариант был бы лучше, чем тот, который произошел в реальности. Где гребаный Поттер принял гребаное проклятие на себя. Или, тем более, чем тот вариант, где помочь ему не удалось бы, все закончилось бы куда хуже, и он… Мудак! – Но все-таки вы его спасли, – благодушно отвечает тем временем Дамблдор, вырывая Северуса из вихря мыслей – и тот поднимает на него взгляд, едва удерживается от того, чтобы злобно зашипеть, ограничиваясь лишь тем, что выплевывает раздраженно: – А что, вам хотелось бы, чтобы я оставил его там подыхать и можно было повесить вину за это на меня? Что вообще за тупые ремарки? Как прикажете на это реагировать, да еще и без раздражения?! – Но ведь не вы прокляли мистера Поттера и у меня никогда не было ощущения, что вас так уж сильно волнует чужое мнение. Неужели, дело действительно только в том, чтобы вас ни в чем не обвинили, когда вашей вины на самом деле и не было, и это легко можно было бы проверить даже без свидетелей, простым приоре инкантатем, примеренным к вашей волшебной палочке? – парирует Дамблдор, выглядя искренне любопытным, со слишком уж понимающим, что-то знающим блеском во взгляде. Как же иногда хочется врезать по его морщинистому лицу, да так, чтобы очки впечатались стеклами в глаза. Лишь зло скрипнув зубами, Северус отказывается на это отвечать. Что тут ответишь? Ну да, даже без хаффплаффцев можно было бы легко проверить, какие последние заклинания он накладывал своей волшебной палочкой, об этом как-то забыл. Не до того, в общем-то, с этим гребаным Поттером и его гребаных долбоебизмом… в смысле, героизмом… в смысле, все-таки долбоебизмом на фоне. Но Северус все еще мог бы использовать чужую палочку, например, чтобы потом притвориться, будто не при делах… Только произносить это вслух и доказывать, что вполне мог бы оказаться виноват, Северус точно не собирается. Даже если немного тянет это сделать, просто из принципа, чтобы поспорить, слишком раздраженный всеми этими наводящими вопросами. Но он плотнее сжимает губы и ничего не произносит, потому что не собирается и дальше устраивать для Дамблдора развлекательное шоу, отвечая на его идиотский, бессмысленный допрос. При этом дело, конечно же, совсем не в том, что у него просто закончились такие ответы, которые прозвучат едко и отстраненно, а придумывать что-то на ходу он совсем не в состоянии. Все еще слишком выжат. Уткнувшись взглядом в пол, Северус продолжает, продолжает и продолжает видеть перед глазами ту полную облегчения ублюдскую улыбку Поттера. Продолжает, продолжает и продолжает видеть изрезанную в мясо, кровоточащую спину перед собой. Как же он ненавидит этого гриффиндорского придурка. Как же… Когда изо рта вдруг вырывается сиплый вопрос – Северус, который, вообще-то, твердо вознамерился больше ничего не произносить, собственный голос не контролирует. – Этот ублюдок живой? Он даже не знает, зачем спрашивает. Ответ и так очевиден. Лично позаботился о том, чтобы был очевиден. Но прошло уже какое-то время с тех пор, как Северус в последний раз видел Поттера – вряд ли больше получаса, а по ощущениям не меньше недели. Так что это почти физическая потребность. Все равно спросить. – Мистер Поттер будет в порядке. Вашими усилиями. Как и ожидалось – вполне очевидный ответ. Только вот… Пальцы Северуса вжимаются сильнее в подлокотники стула, на котором он сидит. Его усилиями. Ну да. Как же. Его гребаными усилиями тупой Поттер вообще в такой ситуации оказался. Если бы Северус не свернул в тот безлюдный коридор. Если бы этот гребаный идиот за ним не побежал, упершись в мысль, что им нужно поговорить. Если бы он сам не довел все до той точки, когда появился вывод, что им нужно поговорить. Если бы не послал и не оттолкнул его в тот день, еще и таким, достаточно жестким образом – от чего сам страдал на протяжении всего этого времени порознь, выяснив для себя, что теперь даже дышать без гриффиндорского придурка сложно. Если бы вообще не позволил себе к Поттеру приближаться и всему между ними так далеко зайти. Если бы не изобрел гребаную сектумсемпру... …Северус шумно выдыхает. Его начинает мутить, а перед глазами все плывет. – Я могу идти? – наконец спрашивает он по возможности твердо, понимая, что больше ни секунды здесь не выдержит и на Дамбдора уже вообще не глядя. Тут же вскакивает с места, когда тот отвечает: – Конечно, мистер Снейп. Между прочим, шоколад очень хорошо помогает от магического истощения, – последние слова прилетают уже в спину, когда он захлопывает за собой дверь. Вообще-то, дальнейший план действий – это отправиться к себе в комнату. Что, может быть, стратегически не лучший вариант, учитывая все сегодняшние события и пусть мелькнувшие вскользь, все равно уверенные выводы о причастности собственных однокурсников и софакультетников к произошедшему. Сейчас Северус не в лучшем своем состоянии, чтобы защищаться и разборки устраивать, если вдруг что. Но вряд ли на него станут нападать второй раз за день, тем более не просто в слизеринской гостиной, а еще и в спальне. Слишком тогда сузиться список подозреваемых. Но ему нужен душ, выспаться, заставить свой мозг вновь работать в штатном режиме, полностью восстановиться от магического истощения и разобраться с тем ублюдком, который сегодня чуть не убил Поттера. Наверное, если бы сам оказался сегодня на грани смерти – это вряд ли разозлило бы настолько. Но он? Такое уже не прощается. Нет, Северус не будет думать, почему. Не будет анализировать. Не будет размышлять о том, что именно это значит, раз опасность для Поттера зацепила настолько. Хотя даже в своем полуживом, истощенном состоянии он приблизительно понимает, что произошло. Последний месяц Северус… Хм. Можно сказать, не очень-то участвовал в деятельности будущих Пожирателей. Хотя какая там деятельность, так, страдание ерундой, запугивание магглорожденных, баловство темной магией, мелкие пакости. Зато гонору и важности при этом сколько! Ха. Тем не менее, даже так Северус, который обычно просто наблюдал или следил за окружением, но активно не и в чем не участвовал, только создавая видимость – в этот месяц предпочитал отделываться слабыми отмазками о том, что он занят, у него ЖАБА, ему не до того. Технически, ему правда было не до этого. Какое уж до этого, когда гребаный Поттер занимает собой все двадцать четыре часа в сутки, даже тогда, когда не рядом, оставаясь назойливой занозой в голове? Но, конечно, таких уточнений не озвучивал. По всей видимости, в следствии всего этого его верность Темному лорду поставили под сомнение. При этом еще и полезли в личные вещи, выискали среди заметок проклятие – надо бы получше охранные чары наложить. Вообще, у Северуса два основных варианта – либо Мальсибер, либо Эйвери. Эти двое – самые очевидное и он почти уверен, что это был кто-то из них. Возможно, они в сговоре, просто действовал кто-то один. У него есть способы припугнуть их и заставить такое не повторять. Если бы пострадал только он сам, то, наверное, Северус попытался бы все это замять, лишь бы только в его верности перестали сомневаться. Может быть, вообще промолчал бы и ничем не выказал, что догадался, кто это сделал, просто начал бы активнее участвовать во всем этом мы-великие-будущие-Пожиратели движе. Ну, если бы выжил, естественно. Но из-за гребаных ублюдков пострадал Поттер – а это… Почему это задевает Северуса куда сильнее, чем возможность пострадать самому? Почему причиняет куда больше боли? Почему беспокоит настолько сильно? Что с ним не так?! Ладно, нет, к боггарту. Он все еще оказывается об этом думать и это анализировать. Тем не менее, хотя Северус действительно планирует отправиться в слизеринскую гостиную – он не очень-то следит за тем, куда именно идет, погруженный в собственные мысли, прикидывая, какой следующий ход сделать, пытаясь мыслить здраво и рационально. Но все равно то и дело проваливаясь то в беспокойство за Поттера, то в злость за Поттера, то в остаточный ужас из-за Поттера. Да и вообще – в Поттера. Вот никуда от этого гриффиндорского придурка не денешься, а! По итогу Северус осознает, в какое именно место его привели ноги, лишь когда поднимает взгляд, чтобы обнаружить себя возле двери, ведущей в Больничное крыло. Что-то внутри него обрывается. Челюсти крепче сжимаются. Ну и какого вислоухого Мерлина?! Мысленно он вопит себе развернуться – и отправиться в противоположную сторону, потому что ему нечего делать здесь. Нет ни единой объективной причины хоть на секунду задерживаться. Надо валить да поскорее… Но ноги врастают в пол и Северус просто не может заставить себя сдвинуться отсюда. Ему нужно. Просто нужно, физически необходимо – зайти, убедиться, лично увидеть Поттера и точно узнать, что собственные заклинания сработали, все-таки никогда раньше на практике их использовать не приходилось. Безусловно, он не сомневается в собственных умениях и талантах, уверен в успехе. Но даже так… Зато может сомневаться в Помфри! Да, Северус готов признать, что целитель из нее неплохой, а он редко чьи умения может признать даже неплохими в какой-либо серьезной области, и все равно не помешает проверить, действительно ли она смогла справиться с остальными последствиями сектумсемпры. Собственными глазами увидеть, что этот гребаный мудак жив. Но и подчиниться этому порыву Северус не может. Не только потому, что это глупо, импульсивно, по-гриффидорски – тьфу. Но и потому, что… Какое у него есть право навещать Поттера? Как это вообще будет выглядеть? Тем более, что наверняка вокруг него сейчас столпились все эти его гриффиндорские подпевалы, так называемые друзья – если, конечно, их всех еще не разогнала Помфри – так что явление Северуса Снейпа, Нюниуса, слизеринского упыря, главного поттеровского врага, из-за которого тот еще и под проклятие попал, будет выглядеть особенно красочно. Удивительно, как все эти дружки до сих пор еще не попытались его отыскать и с ним разобраться, заколдовать как-нибудь в отместку, например. Но, возможно, состояние Поттера все же волнует их сильнее, чем возможность проклясть Северуса и отомстить ему. Конечно, он всегда может притвориться, будто пришел в Больничное крыло из-за своего магического истощения и просто мельком взглянуть на этого гриффиндорского идиота. Убедиться, что этот мудак живой… Но это просто нелепо! Не хватало еще ради этого спектакль какой-то устраивать. Не будет Северус притворяться. Вообще ни в какое Больничное крыло не пойдет. С чего бы? Вот сейчас он заставит себя отвернуться – и наконец отсюда уйдет. Даже делает шаг в противоположную от этого места сторону… Хоть-то действительно делает, только вот опять не идет ни в какую слизеринскую гостиную. Только забивается в нишу неподалеку, откуда ему открывается вид на дверь, ведущую в Больничное крыло, но его самого оттуда не должно быть видно. Усаживается прямо на пол, упирается локтями в колени и мысленно материт себя, не понимая, что вообще творит. Но… Его взгляд падает на собственные руки – кто-то, видимо, применил к нему чистящие чары, вероятно, по-прежнему Макгонагалл, потому что следов крови больше нет ни у него на руках, ни на мантии или манжетах рубашки. Вообще нигде, хотя сам ничего для этого не делал. Не до того было. Но все равно след алого отпечатался у Северуса на сетчатке. След крови Поттера, который подыхал у него на руках, весь израненный, со спиной, превратившейся в месиво, мудак гребаный, и как он посмел броситься защищать Северуса, эгоистичный гриффиндорский ублюдок. Кто ему разрешал? Спросил бы для начала, а нужно ли это! Спросил бы, а что предпочтет сам Северус – сдохнуть или смотреть, как подыхает он?! Потому что выбор, вообще-то, очевиден. Два месяца назад он также показался бы очевиден, но… в противоположном направлении. До сих пор в его жизни был только один человек, жизнь которого поставил бы вперед собственной – это Лили, конечно же. Неважно, что между ними происходит, неважно, что больше не друзья и она, возможно, его ненавидит – все равно Северус знает, что не сомневался бы, если бы выбор стоял между его собственной жизнью и ее. Конечно же, выбор всегда был бы отдан ей. Но теперь… Теперь это не только Лили. Осознание, которое немало ужасает само по себе. Потому что – тупой Поттер, мудак, сволочь, и тень его крови все еще виднеется на руках, даже если они идеально чистые, и к горлу подкатывает ощущение тошноты, и Северусу вдруг хочется отправиться в ванную и мыть, мыть, мыть ладони до тех пор, пока не сдерет с себя кожу, но он почему-то уверен, что от фантомного ощущения крови одного гриффиндорского придурка на них ему даже так не избавиться. Может быть, не избавиться больше уже никогда. Никогда… Дыхание становится тяжелее, труднее, грудину неприятно, тошнотворно сдавливает, воздух начинает застревать посреди дыхательных путей, где-то в районе трахеи, отказываясь добираться до легких, перед глазами мутнеет, а во всем виноват Поттер… …гребаный Поттер. Насколько же проще было раньше, когда они просто враждовали, срались, швырялись друг в другу проклятиями. А теперь все стало несоизмеримо сложнее, зачем только он сделал все сложнее, ненавидеть его было настолько легче, но беспокоиться о нем, бояться за него страшно, больно, ужасающе, и можно это как-то выдрать из грудины, пожалуйста. Пожалуйста, можно? Чтобы так не болело, не тревожило, чтобы настолько сильно не пугала перспектива остаться в мире, где его не будет. Можно выдрать сразу с сердечной мышцей? Чтобы не частила так панически, только отвлекает этим дурным истеричным стуком, и что вообще сейчас со всем этим делать. Что, боггарт подери… – Снейп, – вырывает Северуса из лихорадочных, оказывающихся все ближе к паническим мыслей такой знакомый, знакомый голос – и он резко вскидывает голову, думая, что наверняка ошибся, перепутал, померещилось. Но тут же подскакивает на ноги, когда понимает, что прав в своей догадке. Понимает, кого именно видит перед собой. – Эванс, – выдыхает Северус ответное, ненавидя то, как жалко и сорванно звучит собственный голос. Точенная бровь Лили вздергивается, своими яркими и пронзительно-умными зелеными глазами она оценивающе осматривает его с головы до ног пристальным взглядом, препарирующим так, будто собирается распотрошить на ингредиенты. Но еще не уверена, пригодятся ли они или можно сразу отправить в урну. А затем спрашивает с тем холодом, которого когда-то он вовсе не слышал от нее в своей адрес, но который стал единственным, что слышал за последние два года в тех редких случаях, когда им приходилось – каждый раз исключительно по делу – обменяться несколькими фразами: – Есть ли какая-то веская причина тому, что ты сидишь и страдаешь на полу возле Больничного крыла вместо того, чтобы сидеть и страдать на стуле возле койки Поттера? – Не представляю, почему ты вообще решила, что мне есть какое-то дело до этого… – привычно уходит Северус в оборону и защиту, принимаясь все отрицать и плеваться ядом – как делает всегда, даже против своей воли, если не хочет чего-то признавать, в том чисел и перед самим собой. А то, что он здесь из-за Поттера, сидит, как жалкий идиот, в какой-то нише, и чуть не сопли по нему пускает, драматизируя и страдая – признавать точно не хочется. – Не надо, Снейп. Не делай из меня дуру, – совсем уж ледяным тоном обрывает его Лили. Глядя при этом слишком уж знающим, понимающим взглядом. Острым настолько, что кажется – вот-вот, уже в следующую секунду начнет на ингредиенты потрошить. Только тогда до едва соображающего мозга Северуса наконец начинает доходить, что именно этот взгляд значит – она знает. По-настоящему знает. Знает вообще все, знает о том, что происходит между ним и Поттером… вернее, о том, что между ними происходило, и какого боггарта, откуда, как… – Это все тебе тупой Поттер растрепал? – злобно выплевывает Северус, ощущая прилив тошноты от того, что кто-то знает – даже если этот кто-то Лили, которая точно не станет никому рассказывать. Может, они уже два года, как перестали быть друзьями и больше не общаются. Но уж в этом он уверен точно. Эта, новая информация удобна разве что с той точки зрения, что можно вновь переключиться на злость из-за Поттера вместо тревоги и страха из-за него. Распустил язык значит, да? Если он рассказал ей, то кому еще рассказал? Этим своим дружкам? Всему Гриффиндору? Они там уже перемывают Северусу кости и вовсю гогочут над ним, угорают, таким жалким, раздвинувшим перед гриффиндорским идиотом ноги? …ты же знаешь, что он бы так не поступил. Тихо и уверенно, немного оскорбленно произносит в его голове голос, слишком уж похожий на Поттера. Он даже так не может оставить в покое, да?! Но хуже всего то, что с этим не поспоришь, Действительно знает. Хочет найти лишний повод злиться на него, но… знает. Этот гриффиндорский болван так не поступил бы. Конечно, он может быть иногда мудаком, хотя теперь и это все реже в нем проявляется, а о таких вещах трепаться уж точно не стал бы. Настолько Поттер раздражающая сволочь, что даже побеситься на него нормально нельзя! – Во-первых, у меня есть собственные мозги и глаза, так что я была в состоянии все понять и сама. Что, собственно, и сделала, – твердым голосом подтверждает Лили догадки Северуса – нет, ничего Поттер не рассказывал, она действительно достаточно умна и наблюдательна, чтобы самостоятельно сделать выводы; взгляд ее становится еще острее, зеленые глаза начинают метать молнии – будь ей подвластна беспалочковая магия, и Северус сейчас, наверное, упал бы замертво. – А во-вторых, даже если бы Поттер мне рассказал – ты действительно думаешь, что в праве винить его и злиться, особенно сейчас? Любой намек на еще оставшуюся злость тут же выметает из Северуса, он поджимает губы и опускает взгляд, стискивая кулаки, ощущая, как волна так и не утихнувшего беспокойства опять поднимается внутри него, сметая собой все остальное, больше не оставляя ни шанса на ярость, за которой можно было бы скрыться от всего остального. Того, что чувствовать не хочется. Но Северус стискивает челюсти крепче, не позволяя тому вопросу, который не удержал в кабинете Дамблдора – вновь вырваться. Очевидно, что раз Лили так спокойна – то тупой Поттер должен быть в порядке. Поэтому нет смысла об этом спрашивать. Нет смысла. Просто оставайся закрытым, гребаный рот. Смысла нет и идти в Больничное крыло – никогда не было, в общем-то. Очевидно, что он жив и… ну, сейчас вряд ли в порядке, на это надеяться не приходится, но будет. Точно будет. Почему Северус вообще продолжает беспокоиться? Почему в принципе беспокоится о тупом Поттере?! – Итак. Может, ты уже наконец просто зайдешь в Больничное крыло? – интересуется Лили, а Северус крепче сжимает кулаки, стискивает челюсти до скрипа, когда цедит в ответ: – Я не могу. – Почему? – следует на это лаконичный вопрос. Вроде бы, теоретически такой простой, но на деле ни дементора подобного. – Потому что у меня нет на это права! – он пытается выплюнуть слова злобно, нацарапать в себе на это хоть какую-то остаточную ярость, энергию на нее. Но по итогу выходит скорее что-то отчаянное и жалкое, даже, что самое ужасное, чуть не уязвимое. При этом у Северуса сил не хватает просто на то, чтобы вновь заглянуть Лили в глаза, поэтому он так и продолжает пялиться в пол мутнеющим взглядом. Проходит секунда – или вечность – тяжелой, ломающей кости тишины. А затем наконец слышится уже куда более мягкое: – Ох, Северус. После чего… После чего он вдруг ощущает такие до боли, до внутреннего надрывного воя знакомые осторожные, ласковые, тонкие, но удивительно сильные руки, которые обхватывают за плечи и бережно притягивают его, окаменевшего, пораженно застывшего, к себе в объятия. Объятия, которых Северус не ощущал два года. Объятия, в которых два года не оказывался. Объятия, по которым два года тосковал. Объятия, которые – самое безопасное и надежное место в мире, где когда-либо оказывался. …кроме, может быть, крепких и мозолистых рук Поттера, – звучит предательский внутренний голос, но в этот раз совсем не ехидный, больше грустный, по этим рукам тоскующий. Меньше, чем два месяца назад, Северус бы ликовал из-за того, что такое незначительное и даже приятное событие, как Джеймс Поттер в Больничном крыле, дало ему возможность вновь ощутить объятия своей бывшей лучшей подруги, хотя бы ненадолго сократило мили и пропасти расстояния между ними. Но сейчас? Какое уж там ликование! Больше Северус уже не способен радоваться какой-либо – тем более такой – травме Поттера, даже если это приводит к каким-то положительным для него самого последствиям. – Он в порядке, – вновь слышится мягкий, утешающий голос Лили, но теперь уже куда ближе, где-то в районе плеча, потому что она на полголовы ниже Северуса, но ментально на многие и многие мили выше. – Пока что не приходил в себя, но мадам Помфри говорит, что с ним все будет хорошо. Ты успел вовремя, Северус. Ты все сделал правильно. Пока что он не в порядке, но благодаря тебе – будет. В этот момент, здесь, в руках Лили, с ее успокаивающим голосом, утешительными словами, после всего ужаса этого дня, после крови Поттера на своих руках – Северус просто… Ломается. Его не радуют эти объятия – он просто не способен сейчас чему-либо радоваться. Но они, безопасные, уютные и теплые, в сочетании с успокаивающими словами, именно теми, которые ему так отчаянно нужно было услышать; сказанными единственным человеком, которому безоговорочно доверяет, несмотря ни на что – это просто слишком. Так что Северус не выдерживает – и ломается. Будто со стороны слышит, как из него вырывается надколотый выдох, пока сам он выходит из оцепенения. Руки чуть не судорожно, но все-таки осторожно цепляются за Лили, перехватывая ее поперек спины, лицо зарывается ей в изгиб плеча и шеи, а на губах вдруг начинает ощущаться соль – о происхождении которой не будет думать, – когда Северус хрипит сорванным, незнакомым голосом, глухо выдыхая слова в мантию, скрывающую тонкое плечо: – Ничего я не сделал правильно, Лили. Этот гребаный мудак… Как он посмел? Какого дементора?! Кто просил его меня спасать?! Те отчаянные, злые, полные ужаса вопросы, которые вертелись в голове все это время – оказываются на свободе. Комканые, рваные, колючие, безнадежные. Яростно-обреченные и такие, такие… виноватые. Потому что этого не должно было случиться. Никогда не должно было. Это все Северус. А ведь тогда, два года назад, в тот день, который все сломал, когда он выплюнул то отвратительное слово, разрушившее все между ним и Лили – это была не просто первая вариация сектумсемпры, направленная в лицо одного гриффиндорского идиота. Это вообще был момент, когда изобрел то заклинание. Тогда… Тогда ему действительно хотелось убить Поттера. По-настоящему. За все унижение, за все прошедшие годы, за его насмешливый гогот, за эти тупые, смеющиеся глаза, за то, что выставляет на посмешище перед всеми – за то, что выставляет на посмешище перед Лили. Северус подписал это проклятие… …от врагов. Но по сути это было синонимом к… …от Джеймса Поттера. Сейчас, когда Северус осознает, каким образом это обернулось против него самого – ему хочется согнуться пополам и проблеваться. Мог ли он подумать два года назад, что однажды, когда Джеймс Поттер действительно чуть не погибнет от сектумсемпры, это станет худшим, что только могло бы произойти? – Это просто Джеймс, – мягко и немного грустно, понимающе отвечает Лили. – Это его суть – бросаться спасать важных ему людей, забывая о самом себе. – Но я не важный! – шипит Северусом, и вместо злости у него – отчаяние, и вместо ненависти у него – боль. – Он должен меня ненавидеть! Он должен был стоять там и ликовать из-за вида того, как тупой Нюниус истекает кровью и подыхает у него на глазах! Я не просил его вместо этого подыхать у меня на руках! Я не хотел, чтобы его кровь навсегда осталась у меня на ладонях! Почему этот ублюдок не спросил, а нужно ли мне, чтобы он собой ради меня жертвовал?! Потому что мне не нужно, чтоб его! Я не хотел этого! А если бы мне не хватило сил? А если бы не смог? А если бы у меня не получилось ему помочь? А если бы... Вместо продолжения этих частящих, бессмысленных если бы – из него вырывается какой-то сломленный, скулящий звук и надежные, безопасные объятия Лили становятся еще крепче, а ее мантия в районе плеча сильнее пропитывается солью. Даже мысленно договорить это предложение Северус уже не в состоянии. Тем более не в состоянии сделать этого вслух. Потому что Поттер… Поттер мог… Да чтоб его, этого гребаного Поттера! Какой же Северус из-за него жалкий, это первый их с Лили более-менее полноценный диалог за два года – и к чему тот сводится? К тому, что он стоит и разваливается у нее в руках? Рыдает ей в плечо, оправдывая свое звание Нюниуса – потому что да, иначе это никак не называть – хотя даже вспомнить не может, когда плакал в последний раз, тем более при ней? Тупой Поттер с его тупой жертвенностью! До чего он Северуса довел со своими тупыми благородными самоубийственными порывами?! Как только мудак очнется – он прикончит его! Потому что заслужил! Ублюдок! Сначала убедится, что точно живой и будет в порядке… а потом – точно прикончит! – Но ты смог, – вновь слышится по-прежнему, почти убивающе-мягкий голос Лили. – Ты смог, Сев. Это главное. Нет никаких если бы. Он спас тебя – а ты его. И теперь все у вас будет хорошо. – Ничего я не спасал, – хрипит Северус, морщась в отвращении к себе. – Я просто… Просто не позволил ему, ублюдку, героично сдохнуть. Не хватало еще, чтобы он тут за мой счет подыхал в сиянии славы. Это только… Только он спас, – тише и надломленнее выдыхает он. – Хотя его, мудака такого, никто об этом не просил. И… Ничего у нас не будет хорошо, Лили. Ничего. У Поттера отдельно от него, подальше от него? Будет. Обязано быть. Но у них, как у них, двоих, вместе? Хах. Хотя это даже как шутка смешно не звучит. – Ну, если ты продолжишь вести себя, как идиот – то, конечно, не будет, – фыркает Лили вновь с легким оттенком едкости в интонациях, но даже так все еще звучит слишком мягко, чтобы это можно было считать за попытку оскорбить. А что в этом случае значит не вести себя, как идиот? Позволить Поттеру нежничать, осторожничать, смотреть теплыми глазами, мягко улыбаться и страдать прочей ерундой в таком духе? Ну и к чему это Северуса приведет? Да он уже безнадежный настолько, что ломается и крошится из-за опасности, в которой этот гриффиндорский идиот оказался! Если еще и позволить ему… Если… …да и захочет ли он теперь, после всего? Пока шанс был – добровольно упускал. Шарахался. Бежал, бежал и бежал. Действительно как идиот. Но теперь при мысли, что его уже нет и не будет – становится тошно, страшно, так тоскливо, что хочется подреберье себе вместе с самим ребрами вырвать. На какое-то время они затихают, пока Северус продолжает рассыпаться песком, а сильные руки Лили его удерживают, не позволяя разлететься по ветру. Но затем, когда его щеки наконец высыхают и он ощущает себя в состоянии отстраниться, самостоятельно устоять на ногах – то осторожно выпутывается из рук Лили, хотя на самом деле совсем не хочет этого делать. Мысля уже более твердо и ясно, отводит неловко взгляд, бурчит себе под нос: – Прости за это… Потому что выставил только что себя совсем уж жалким, разваливающимся на куски, ничтожным придурком, а она все еще – единственный человек, перед которым Северус когда-либо извинялся и который его извинения заслуживает. Хотя, наверное, надо бы добавить в этот короткий список Поттера… Нет. К боггарту его. После того, что сегодня устроил – никаких гребаных извинения для этого мудака! – Лучше бы ты извинился там, где это правда нужно, а не за проявления обычный человеческих эмоций, – прерывает его вздохнувшая Лили, и периферически зрением Северус замечает, как она беззлобно закатывает глаза. От этого, такого знакомого жеста, внутри него ощущается укол нежности, но… Как-то иначе. Не так, как раньше. В этом нет того тоскливого и безнадежного, что было когда-то – только что-то успокаивающее, теплое и обнадеживающее. Но сейчас Северусу не до того, чтобы анализировать эти изменения, тем более что Лили уже добавляет: – Ну, а теперь иди уже наконец к Поттеру. Он будет рад увидеть тебя первым, когда очнется. – Это вряд ли, – хмурится в ответ Северус, наконец все же вновь глядя на нее. А теперь вот и оно – и тоска, и безнадежность. Только обращенные на Поттера при мысли о том, сколько отвращения и ненависти промелькнет в нем при взгляде на Северуса, при чем, причин для этого уже скопилось. Это и с учетом того их разговора в библиотеке, когда лично все попытался разрушить, и того, что из-за него этого гриффиндорского мудака чуть не убили. Ну, а уж их историю за предыдущие годы вовсе упоминать не стоит. – Вы оба немного безнадежные, да? – вздыхает Лили как-то обреченно, и театральности в этом лишь совсем немного. Из-за непонятной формулировки Северус хмурится – вы оба? Второй – это Поттер, верно? Ну, кто ж еще. Нет, он, конечно, тот еще отбитый гриффиндорский придурок, это очевидно… но что именно успел сделать, раз и она уже прозвала безнадежным? Прежде, чем он успел бы уточнить, о чем вообще речь, Лили уже действует. Разворачивает его без каких-либо серьезных, видимых усилий бескомпромиссным жестом и подталкивает в плечо осторожным, но твердым движением в направлении Больничного крыла, одновременно с этим ворча: – Давай. Иди уже. Мне виднее. Раз я говорю, что он будет рад видеть – значит, будет. И страдай хотя бы на стуле вместо пола, ну правда, Сев… – А если его дружки вдруг заявятся? – немного беспомощно спрашивает Северус, у которого даже нет внутреннего ресурса порадоваться тому, что опять спустя два года слышит это ворчливое, теплое Сев – все, что есть, уходит на тревогу из-за гребаного Поттера. Еще он слишком хорошо знает, что на самом деле это не в его силах – противостоять стихии по имени Лили Эванс, если уж она решила, что в чем-то права, а рядом с ней одни идиоты. Ну, зачастую так и бывает. Потому остается лишь смириться со своей участью, разве что вяло отбрыкиваясь и пытаясь найти объективную причину не идти. Даже если очень пойти отчаянно хочется. А вместе с тем – отчаянно страшно. – Я прослежу, чтобы никто из них сегодня в Больничное крыло не сунулся, – решительно заявляет она, и Северус судорожно пытается отыскать еще ну хоть какие-то аргументы против того, чтобы самому идти туда – такие, которые могут подействовать на Лили... Вот только на самом деле его ведь и самого так тянет оказаться там. У койки тупого Поттера. Просто хваленой гриффиндорской храбрости, этой бесполезной ерунды, в нем нет – потому упрямится, выдумывает оправдания, пытается как-то выкрутиться из того, из чего выкручиваться совсем не хочется. Так что приходится Лили в нужном направлении его толкать. В ней всегда было храбрости на них двоих. – А если он проклянет меня за то, что чуть из-за меня не умер? – на пробу бросает Северус, но Лили невозмутимо парирует: – Ради этого он тебя спасал? – А если я прокляну его из-за того, что он чуть из-за меня не умер? – Ради этого ты его спасал? Вот на все Лили знает, что ответить! Забыл Северус, как на самом деле с ней сложно спорить – потому что она всегда права, это данность, аксиома, иначе просто не бывает. Те, кто считает, будто бывает, просто ее еще по-настоящему не знают. А он ненавидит и не умеет признавать свои ошибки, это такая же данность. Но… Все-таки Северус по этому скучал. Даже по их спорам, склокам, бурчанию друг на друга – скучал. Когда Лили или наконец доталкивает его, все меньше сопротивляющегося и все охотнее самого движущегося вперед, до Больничного крыла – то вместо того, чтобы последним пинком наконец отправить сквозь двери, вдруг вновь разворачивает за плечи к себе. Пару секунд смотрит хмурыми, пристальными глазами, опять препарируя на ингредиенты взглядом, а затем произносит серьезно: – Но. И я очень надеюсь, что ты меня сейчас услышишь, Сев. Не облажайся, – твердо припечатывает она. – Я знаю о твоей привычке рушить все лучшее, что есть у тебя в жизни, и этим рушить самого себя. Но, давай будем честны. Иногда Поттер может быть придурком, но еще он – сокровище, которое, наверное, никто в этом мире не заслуживает. А он выбрал тебя. Тебя, Сев. Я вижу, как ты смотришь на него. Как вы оба смотрите друг на друга, но сейчас – о тебе. Я никогда не видела тебя настолько близким к счастью, как за последний месяц. Думаю, ты и сам должен был уже понять, что Джеймс на самом деле удивительный. Так что, хотя бы раз в жизни – не облажайся, Северус Снейп. Не разрушь все. Потому что, если ты его упустишь – я лично тебя прокляну, – решительно договаривает она, с тем острым блеском в глазах, который не оставляет сомнений в том, что Лили Эванс сделает то, о чем говорит, потому что словами она никогда не разбрасывается. А затем, прежде чем Северус успевает переварить эту речь или что-то ответить – она наконец все же вталкивает его в двери. Оказавшись в Больничном крыле, Северус ошарашенно моргает, чуть дезориентированный сменой декораций и каким-то образом все еще к этому не готовый, несмотря на то, что его последние несколько минут сюда целенаправленно толкали. В голове все еще эхом разносятся слова Лили… …не облажайся, Северус Снейп. Но как тут не облажаться, если он уже, да еще и неоднократно!.. Тут взгляд Северуса напарывается на Поттера – и все остальные мысли, в том числе и о Лили, вышибает из головы, будто по ней прилетело шальным бладжером. О, вот только квиддичных сравнений в собственных мыслях ему и не хватало! Это все влияние одного гриффиндорского идиота! Ладно. Пока что неважно. Шумно, рвано выдохнув, он преодолевает желание развернуться и сбежать – все равно Лили наверняка еще там, за дверью, как раз на случай, если сбежать попытается, – и, приняв тот факт, что бежать не очень-то и хочется, несмотря на панический грохот в барабанных перепонках, скользит ближе. Ближе. Еще ближе. Ощущает мощный прилив облегчения из-за того, что наконец – ну наконец-то! – в поле зрения попадается занятая койка и он видит Поттера вновь. Живого, дышащего, не в порядке, но… Но, кажется, все-таки будет. Ну, теперь точно самое время уйти. Вскользь, мельком увидел – и хватит. Хорошего понемногу. С каких это вообще пор видеть одного гребаного гриффиндорского идиота – что-то хорошее?! Черт! Ладно, в любом случае, уже прошло какое-то время, так что Лили вряд ли до сих пор дежурит у двери, чтобы втолкнуть обратно. Уже должна была уйти. Так что и самому пора уходить. Точно пора. Прямо сейчас. Или в следующую секунду. Или в следующую за следующей… Вот только ноги вместо того, чтобы нести к выходу, решают посвоевольничать – и вместо этого несут к Поттеру. Ближе, ближе и ближе. А Северус не может сказать, что так уж сильно этому сопротивляется. Чувствует, как ритм за ребрами грохочет все сильнее по мере приближения. Когда наконец оказывается рядом, глядя на него, лежащего на животе, то несколько секунд просто жадно впитывает его – мудака такого, но живого мудака – образ, глядя, как он сопит в подушку с лежащей на боку головой. Затем взгляд скользит к его спине – и Северус просто… не может. Ему нужно убедиться. Увидеть собственными глазами. Лично. Осторожно убрал одеяло и приподняв футболку, он морщится и ощущает, как нутро сжимает беспокойством, когда предсказуемо замечает бинты, которыми обмотан торс Поттера. Убирать их только для того, чтобы убедиться – раны залечены, явно ужасная идея, но, по крайней мере, бинты белые, кровь не проступает, а это уже что-то. Так что Северус аккуратно возвращает футболку и одеяло обратно, колеблется несколько мгновений, а затем все-таки опускается на стул рядом. В Больничном крыле больше никого нет, мадам Помфри, вероятно, у себя в кабинете, а если Поттер вдруг начнет просыпаться, то Северус заметит это и тут же ускользнет до того, как тот полностью очнется. Лишь бы только не видеть его реакцию на собственное появление. Он и чужие шаги услышит, если вдруг что. Так что… ничего такого уж ужасного, если побудет здесь немного, верно? Просто потому что. Сам не знает, зачем. Ему нужно – и все тут, внутри как-то спокойнее, тише, когда есть возможно смотреть на этого гриффиндорского придурка и лично убеждаться в том, что вот он, здесь. Пока что не в порядке, но точно будет. Поэтому Северус сидит там и, как какой-то безумный дурак, просто наблюдает за нем, как Поттер сопит мирно в подушку – более бледный, чем обычно, но это не такое страшное последствие, как могло бы быть. Отслеживает ритм его дыхания по тому, как опускается и приподнимается спина – находя в этом что-то абсурдно успокаивающе. В какой-то момент не выдерживает – и все-таки тянется вперед, к этому тупому, раздражающе-красивому, спящему лицу, чтобы бережно убрать прядь волос со лба и пройтись костяшками пальцев по лбу, вискам, скулам. Все равно этого сейчас никто не увидит, а Северусу просто нужно прикоснуться. Физически убедиться в реальности Поттера. Ощутить тепло – такое живое и настоящее – его кожи под своими пальцами. Но этот момент слабости оказывается ошибкой. Вообще-то, Северус рассчитывал – обезболивающие зелья достаточно сильны, чтобы Поттер еще долго не проснулся, тем более от легкого, почти неощутимого касания к своему лицу, но тот вдруг начинает чуть шевелиться. В испуге распахнув глаза шире, он одергивает руку, уже собираясь вскочить с места и свалить прежде, чем тот его заметит… Только вот идиотские квиддичные инстинкты охотника, кажется, срабатывают, даже когда этот гриффиндорский придурок валяется полудохлый под обезболивающими зельями. Бежать оказывается поздно. Потому что прежде, чем Северус успел бы руку убрать – ее сцапывает ладонь Поттера, который, еще не открывая глаз, хрипит: – Куда? Опять хочешь сбежать от меня, Снейп? Как он вообще понял, что это Северус, если каких-то несколько секунд назад точно спал, а сейчас даже не смотрит? Да еще и в своем состоянии?! Вот мудак! Но затем Поттер наконец глаза все-таки открывает, пару раз моргает, фокусируясь на Северусе все еще мутными глазами с вяло хлопающими веками, и тот уголок его губ, который можно увидеть из-за подушки, дергается в улыбке. – Значит, ты в порядке. Хорошо, – хрипит он с таким очевидным облегчением, что это почти ломает. А Северус опять вспоминает и ту его, полную облегчения улыбку прежде, чем просившийся под проклятие гриффиндорскийи мудак отключился у него в руках – и ощущает, как вместе с напомнившим о себе ужасом внутри него просыпается ярость, заставляющая зло, шипяще выплюнуть: – Серьезно, Поттер? Ты только очнулся после того, как чуть не сдох, и первые твои слова о том, как хорошо, что я в порядке? Я? Не ты? Да что с тобой не так?! Потому что – ну правда! Что с ним не так? Что это вообще за реакция такая? Ну кто хоть сколько-нибудь адекватный будет так себя вести?! Улыбка тут же стекает с губ Поттера, брови сходятся в переносице в хмуром выражении, еще не успевшее толком разгореться сияние в еще мутноватых глазах сменяется чем-то пасмурным, когда он произносит уже совсем другим, сухим тоном: – А. Так ты пришел, чтобы поорать на меня. Что там дальше по списку? – хмыкает Поттер как-то устало, без ярости, без реальной силы в бесцветных словах. – Скажешь, что тебе не нужна моя помощь? Что я бросился тебя спасать, лишь бы выставить себя героем? Что я просто, таким образом, спасал свой собственный зад? Ну, можешь не утруждаться. Я это все и так знаю. Многое и так уже слышал от тебя же. А теперь – иди, Снейп. Я хочу спать, – договаривает он, совсем вяло, при этом отворачивая голову так, что остается только смотреть на лохматый затылок. Поджав губы, Северус ощущает, как внутри что-то неприятно сжимается. Ну вот! А он ведь говорил Лили, что ничего не будет Поттер рад его видеть! Но… Это ведь не совсем так, верно? В первые секунды он был рад, улыбался, казался близким к тому, чтобы глазами тепло засверкать – просто потом Северус все испортил. Как всегда. Хотя, вообще-то, это даже удобно. Он убедился, что Поттер в порядке, даже поговорить с ним смог, вон, спорить и бурчать силы есть, значит, скоро поднимется на ноги. Ну а задерживаться дольше причин нет. Будет лучше им больше не общаться вообще. Никогда. Чтобы не усложнять все между ними еще сильнее и не добавлять причин этому гриффиндорскому мудаку опять бросаться на его защиту. Вот только – он же все равно бросится, да? Даже тогда, два года назад, во время полнолуния, когда они действительно друг друга ненавидели – и то бросился! А теперь еще и выглядит искренне обеспокоенным, с таким облегчением смотрит, убедившись, что его тупой суицидальный порыв сработал и с Северусом все в порядке, так что… Уже слишком поздно. Урон нанесен. Едва ли это можно откатить обратно и все переиграть. Как бы сильно Северус теперь ни пытался заставить Поттера опять себя ненавидеть, выливая всякую словесную грязь на него – вряд ли это что-то исправит. Он же верный, преданный мудак, так просто не сдастся и не отступит, преданность свою обратно уже не заберет. Но еще – Северус ощущает тошноту при мысли о том, что, если сейчас уйдет, то, возможно, дальше и сможет смотреть лишь в затылок и спину Поттера. Удаляющиеся от него все дальше и дальше. Может, так и было бы лучше, но этого совсем не хочется. Эгоистично, по-мудацки – не хочется. Так страшно, до тошноты, при мысли о том, что этим все между ними и оборвется. Потому, когда рука отвернувшегося Поттера выпускает его ладонь из хватки – почему-то именно это мудак делает последним, уже после того, как высказался и отвернулся, – Северус сам ее инстинктивно перехватывает, не позволяя себе остановить этот порыв. Хрипит больше безнадежно, беспомощно и немного отчаянно, чем действительно злобно: – Вообще-то, я зол на тебя, – а ответ получается приглушенное бурчание: – Угу. – Просто в ярости. – Угу. – Никогда и никого еще не хотел так прикончить, как тебя сейчас. – Угу. – Ты жертвенный мудак. – Угу. – Ублюдок без инстинкта самосохранения. – Угу. – Гриффиндорский тупой идиот. – Угу. – А знаешь, почему я так на тебя злюсь, Поттер? – Я не умею читать мысли, Снейп. Никогда не был силен в легилименции. – Да потому что ты чуть не истек кровью и не сдох у меня на руках, гребаный мудак! – не выдержав, глухо шипит Северус, едва удержавшись от того, чтобы рявнуть это во весь голос. Не силен он в легилименции. Да не нужна здесь никакая легилименция, чтобы до этой очевидной мысли дойти! На мгновение спина Поттера каменеет, как и вообще весь он, его ставшие вялыми пальцы вновь сжимаются на руке Северуса. А потом он опять поворачивает голову. Вдруг начинает двигаться, пытаясь то ли перевернуться на спину, то ли подняться, то ли что еще за мудацкие геройские порывы в эту дурную голову приходят. Со всколыхнувшейся внутри тревогой Северус тут же бросается к нему, когда из Поттера предсказуемо вырывается болезненный звук. Осторожно надавливает на плечи и укладывает обратно, пока изо рта вырывается разъяренно-обеспокоенное: – А ну угомонись, Поттер! У тебя вся спина в мясо. Лежи и не дергайся! Что ты творишь вообще?! – Мне жаль, – хрипит Поттер, выворачивая голову так, чтобы посмотреть на Северуса, с оттенком искренней вины в глаза Много времени и ума не нужно, чтобы понять – извиняется гриффиндорский идиот совсем не за то, что сейчас причиняет себе вред, и даже не за то, что бросился его спасать, а за то, что Северус перед этим сказал, поэтому он раздраженно цыкает и выплевывает: – Не извиняйся, если тебе не жаль, Поттер. Я знаю, что если бы даже ты мог что-то изменить, то все равно бросился бы под проклятие. – Бросился бы, – не спорит этот мудак, хмуро добавляя: – Но мне жаль, что тебе пришлось это видеть… – Ты понимаешь, что проблема не в этом? – обрывает его Северус, от той чуши, что Поттер несет, злясь на него только сильнее. – Ты чуть не сдох, Поттер! В этом вся суть! Если бы ты, эгоистичный жертвенный мудак, только спросил у меня, а чего хочу я! Сдохнуть сам или чтобы сдох ты – то ответ не оставил бы тебе возможности под проклятия себя швырять! Но нет, тебе же виднее, сволочь! У тебя же гребаный героизм вместо мозгов! А в результате ты чуть не… Я чуть… Я чуть не потерял тебя, ублюдок, – договаривает он сбивчиво и едва слышно вместо предшествовавшего этому глухого почти-крика, теряя весь свой запал, сбиваясь во что-то болезненное и отчаянное стоит только вспомнить кровь на своих руках, и израненную в мясо спину, и ту тупую, полную облегчения улыбку Поттера, гребаный мудак. А в глазах у того наконец появляется понимание, он выдыхает сиплое: – О. Следом за этим, оторопело, с широко распахнутыми глазами: – Так ты беспокоишься обо мне, – произнося это, будто какое-то невероятное откровение, невозможный сценарий, вдруг ставший реальностью, самый последний из вариантов ответа, который вообще пришел бы ему в голову. Из-за чего вновь заставляет Северуса разозлиться, выплевывая в злобном отрицании, за которым прячет ту уязвимость, которую точно не ощутил: – Кто здесь о тебе беспокоится? – Ты, – выдыхает Поттер, теплея глазами и вновь дергая уголком губ. А затем подтягивает к себе ближе руку Северуса, прижимается этими губами к тыльной стороне ладони, нежно отпечатывая на коже улыбку и заставляя от этого ощущения равно выдохнуть, пока продолжает говорить: – Ты сейчас опять меня эгоистичным мудаком назовешь, и, наверное, будешь прав – но я все-таки эгоистично, чуть-чуть рад. Тому, что тебе не совсем плевать, сдохну я или нет. Поджав губы, Северус останавливает вдруг чуть не рванувшие наружу слова о том, как этот мудак вообще посмел сомневаться, что ему не плевать. А это, учитывая всю их ситуацию, было бы крайне… импульсивным и вспыльчивым заявлением с его стороны, которое потом еще и объясняй как-то. Потому что еще какой-то месяц назад ему действительно было бы плевать – а сейчас… Сейчас Северус может только бросить злобно: – Ненавижу тебя. Только вот на деле выходит совсем не злобно, скорее бессильно, отчаянно, немного беспомощно – а Поттер, очевидно, это улавливает, потому что улыбается шире и произносит: – Что-то я перестаю в это верить. Если бы еще Северус мог с этим поспорить! Несколько секунд они просто смотрят друг на друга, под грохот собственного отдающегося в барабанных перепонках сердца. Но затем он замечает, что Поттер, который все еще должен быть под обезболивающими зельями, начинает медленнее хлопать глазами, очевидно близкий к тому, чтобы опять отрубиться. Видимо, тот запал, на котором он вел весь этот диалог, теперь иссяк, а учитывая, что ему сейчас действительно нужен сон для восстановления после всего случившегося, Северус заставляет себя сказать: – Мне лучше уйти, Поттер, – хотя на самом деле совсем не хочет никуда уходить. – А тебе лучше поспать… – при этом пытаясь осторожно выпутать руку из его хватки. Но Поттер тут же распахивает глаза шире, усиливает хватку, не позволяя ладони вырваться. Выдыхает: – Нет. Не уходи. Останься, Северус, – мягче, так, что этому невозможно сопротивляться. Еще и произнося его имя этим особенным раздражающим образом, который делает Северуса совсем беспомощным и слабым перед ним. Неспособным отказать. Неспособным уйти. Не дай Салазар он когда-нибудь узнает, что имеет такую власть и может так воздействовать… Хотя вряд ли станет использовать против, со всем своим гриффиндорским благородством, но все-таки. Затем Поттер опять принимается шевелиться, укладываясь на бок, и Северус с беспокойством и злостью опять шипит на него: – Куда… Осторожно хватаясь за плечо и пытаясь уложить обратно. Но Поттер уже вполне успешно перевернулся на бок и теперь хлопает по освободившейся половине кровати: – Вот, иди сюда. Нахмурившись, Северус уже готовится выдать уйму рациональных причин, почему это плохая идея – главная из которых в том, что Поттер болен и ему нужен полноценный отдых, а делить кровать с кем-то еще этому точно этому не поспособствует, даже с учетом того, что они будут просто лежать. Просто лежать. Но в одной кровати. С Джеймсом Поттером. Как Северус вообще до такого докатился?! А Поттер уже произносит, делая при этом большие, жалобные глаза: – Ну же. Я сегодня чуть не умер. Разве мне не полагается небольшая поблажка? – Давишь на жалость, Поттер? – щурится Северус, но выходит у него совсем не так ядовито, как планировалось, и Поттер сонно улыбается ему, отвечая: – Я сейчас едва соображаю, так что мне можно. Ну и какие варианты остаются у Северуса? Этот гриффиндорский идиот еще и подняться попробует, если сейчас попытаться уйти! Да. Звучит, как вполне объективная причина поддаться на эти глупые уговоры. Дело точно не в том, как сильно поддаться хочется. Так что Северус, глухо и неразборчиво заворчав себе под нос – все-таки забирается на кровать, укладывается на спину, пытаясь занимать как можно меньше места. А затем тянет осторожно Поттера в свою сторону, чтобы тот опять улегся на живот, принимая часть его веса на себя. – Не тяжело? – обеспокоенно спрашивает тот, запрокидывая голову и хмурясь на Северуса, умудряясь даже сейчас больше думать о нем, чем о себе. До чего же раздражает. Так-то Поттер, конечно, и впрямь не пушинка, все эти натренированные квиддичем мышцы и все такое – но он ловит себя на том, что ему, вроде как, нравится ощущать вес этого гриффиндорского болвана на себе, только вот признавать этого вслух не собирается, лишь проворчав: – Нормально. Тот все еще подозрительно щурится, но затем все же принимается кое-как устраиваться, по итогу ложась так, чтобы на Северуса приходилась только половина его веса, перехватывая его рукой поперек живота и зарываясь лицом куда-то под подбородок. Осторожно устроив руки на Поттере – одну на плече, другую на бедре, чтобы случайно не задеть раны – Северус ловит себя на том, что это… Хорошо. Уютно. Безопасно. До того приятно и комфортно, что даже страшно. Но при этом Поттер так и продолжает смотреть на него снизу вверх, сонно хлопая глазам и почему-то отказываясь их закрывать, так что Северус бурчит: – Спи уже, Поттер. – Не хочу. – Это еще почему? – Как только я засну – ты наверняка уйдешь. От того, каким грустным он выглядит, произнося последние слова, Северус ощущает, как что-то внутри него сжимается одновременно тепло и болезненно. – Не уйду, – вздохнув, обещает он, а Поттер недоверчиво щурится. – Точно? – Точно. Спи уже, Поттер. Не беси меня. Еще пару секунд Поттер сверлит его сонными подозрительными глазами, но затем наконец опускает веки. Сильнее зарывается лицом под подбородок и весь зарывается в Северуса, вместе с тем укутывая его в себя, от чего этого тепло и страшно сжимается сердце. Но всего лишь через несколько минут, когда кажется, что он уже уснул – резко их распахивает и вдруг с ужасом выдыхает: – У меня же послезавтра матч по квиддичу! Думаешь, Помфри сумеет меня подлатать? Недоверчиво взглянув на этого гриффиндорского идиота и по его глазам увидев, что, да, похоже, это и впрямь в его понимании достойная причина, чтобы вдруг с таким ужасом вскинуться, и он действительно собирается на этот чертов мачт – ну этого еще не хватало! – Северус возмущенно выпаливает: – Ты совсем рехнулся, Поттер? Ты чуть не сдох сегодня! Не пойдешь ты ни на какой матч! – Конечно, пойду! – отвечает Поттер с таким недовольным и чуть не оскорбленным видом, будто это едва не худшее, что ему можно было сказать, и в нем вдруг почти ни следа сонливости. – Это мой финальный матч в Хогвартсе! Я не могу это пропустить! – У тебя вместо мозгов что, сцеженный гриффиндорский долбоебизм?! – У меня вместо мозгов мозги, которые знают, что квиддич – это очень важно! – Важнее, чем не сдохнуть?! – Ну конечно! Нет, ну это уже совсем край! Вот и как удержать и не прикончить его тут за такие заявления, а?! Злобно зыркнув на Поттера, Северус раздраженно, сквозь стиснутые зубы выдыхает, и, понимая, что сейчас точно не готов к этому диалогу, цедит яростно: – Еще немного – и я сам тебя прокляну, чтоб ты уж точно ни на какой матч не отправился. Так что спи, Поттер. – Ох уж эта забота на снейповском, – вдруг ухмыляется Поттер тепло и дразняще, резко переключившись с возмущения и чувства оскорбленности на что-то куда более мягкое, от чего дурное сердце совсем не подпрыгивает, а Северус опасно щурится со словами: – Не провоцируй меня, Поттер. – А то и правда проклянешь. Я понял. Все, уже сплю. Демонстративно захлопывая при этом глаза, перехватывая Северуса крепче в объятии и вновь сильнее зарываясь лицом ему под подбородок. Прекращая на этом обсуждение скорого финального матча по квиддичу… но есть неприятное ощущение, что только временно, и эта битва не только не окончена, еще даже толком не начата. А Северус зарывается пальцами в лохматые волосы и беспомощно выдыхает. Смотрит на этого гриффиндорского идиота, лежащего на нем – но живого гриффиндорского идиота, и как же от этого хорошо – и пытается понять. Как он во все это вляпался и что теперь с этим делать: