Все начинается с отработки

После временного ухода Лили мадам Помфри опять обрабатывает его раны, но на этот раз та строго поджатая линия губ, с которой она обычно смотрит на особенно серьезные увечья студентов, кажется не настолько… поджатой. Или как-то так. Учитывая, что сам Джеймс и его друзья исключительно частые гости в этом месте, а Ремус с его проблемой по мохнатой части и вовсе заглядывает с грустной регулярностью раз в месяц, то он уже неплохо изучил разновидности этой самой линии и может понять по одному ее виду, в какую именно разновидность неприятностей они вляпались. Например, уловить, когда с ранами все совсем плохо, поэтому пока что не до переживаний обо всяких там глупых отработках, а когда – более-менее терпимо, так что можно уже начинать планировать побег отсюда с помощью мантии-невидимки. Еще бывают такие случаи, когда в целом все нормально, но Мародеры опять сотворили очередную ерунду, которую всякие несведущие индивидуумы назвали бы смертельно опасной для них самих – а они назвали бы, скажем, великим прорывом в области исследований Запретного леса, – так что мадам Помфри злится на них и поэтому корчит очень серьезное и недовольное профессорское лицо. Сейчас Джеймс склоняется к тому, что все из первого случая плавно переходит во второй, хотя до третьего еще далековато. Правда, учитывая, что на кону все-таки завтрашний матч по квиддичу, планирование побега приходится отложить. В нем достаточно здравомыслия, чтобы осознавать – если сбежит и ему из-за этого станет хуже, то сам же себе могилу выроет, запрыгнет в нее и землей себя присыпет, когда по итогу не сможет играть. Не вариант. Еще года два назад он так далеко, наверное, задумываться не стал бы, и все равно ускользнул бы из этого кошмарного стерильно-чистого места при первой же возможности. Но с тех пор, как стал капитаном, Джеймс осознал ту ответственность, которая свалилась на него с этой должностью, и подводить свою команду не хочет. Он в них верит, знает – они справились бы и без него, но стать для них таким ужасным капитаном, еще и в финальном матче, совсем не хочет. Да и сама мысль о том, чтобы матч пропустить, почти заставляет его тоскливо заскулить. Большинство сказали бы, что это глупо и бессмысленно; даже Сириус, с которым они обычно сходятся во мнениях почти во всем и едва не читают мысли друг друга, болезни под названием «квиддич» совершенно не понимает. Поддерживает, приходит на каждый матч, вопит громче всех, готов откусить голову каждому, что скажет хоть одно плохое слово в адрес Джеймса, как игрока. Но – не понимает. Из-за чего его поддержка только становится еще ценнее. Если вспомнить еще и о том, что там, за стенами Хогвартса – война, переживания из-за какого-то там квиддичного матча становятся совсем идиотскими. Но в том и дело, ладно? С тех пор, как очнулся, он уже неоднократно думал, что это может быть для него последний более-менее серьезный матч в жизни, а мысль об отказе от него начинает казаться все тяжелее и мрачнее. Когда Джеймс выпустится, ему точно будет уже не до квиддича, учитывая, что оставаться в стороне от войны не собирается. Может он себе оставить хотя бы это последнее теплое воспоминание о том, что составляет такую огромную и важную часть как его жизни, так и его личности? Кто Джеймс Поттер вообще такой без своего увлечения квиддичем? Ну да: балагур, смутьян, умник, чертовски очаровательный засранец, гриффиндорский придурок и этот список можно долго продолжать… Но суть не в этом! – Если я сейчас опять спрошу о завтрашнем матче по квиддичу и своем потенциальном участии в нем, станет ли ваш положительный ответ еще положительнее? – решает еще раз на пробу поинтересоваться Джеймс, улыбнувшись со всей обаятельностью, на которую только способен. Этому, конечно, все еще далеко до лучезарных ухмылок Сириуса, один вид которых укладывает окружающих аккуратной стопочкой перед ним лучше любого ступефая. Но он делает все, что может, ладно? Только вот мадам Помфри – тот еще кремень. Айсберг, который способен расколоть собой не только маггловский Титаник, но и целый материк! Ее даже Ремус с его невинным хлопаньем ресницами почти не может провести, а ему уйму раз удавалось спасти их от гнева профессоров, когда щеголял перед ними, как добропорядочный, усталый староста, который делает все, чтобы приструнить своих буйных друзей, но демонстрирует тоску и сожаление из-за своей неспособности такое великое чудо провернуть. Именно этот до профессионального отточенный вид – причина того, что за ним числится куда меньше отработок и снятых баллов, чем за Джеймсом с Сириусом, а вовсе не ошибочная мысль, будто он участвует в меньшем количестве розыгрышей. Знал бы кто, для скольких из них безобидный Лунатик стал идейным организатором! Джеймс так им гордится. Хотя меньше всего отработок из них четверых числится все же не за ним, а за Питером. Он хоть и всегда решительно за то, чтобы поучаствовать в каком-нибудь движе, отлично научился использовать свою анимагическую форму для улепетывания от неприятностей. Поначалу чувствовал себя за это виноватым и извинялся, но все они сошлись на том, что было бы глупо не использовать такое преимущество, когда оно есть, поэтому не в обиде на него. Еще стоит отдать ему должное – Питер всегда делает все, чтобы и своих друзей выручить, и неоднократно рисковал, вытаскивая их из неприятностей с помощью своей анимагической формы. Поначалу он был расстроен тем, что оказался крысой, хоть пытался и не подавать виду, но со временем, похоже, оценил преимущества этого, так что Джеймс за него рад. Вот за кого он прямо сейчас не рад – так это за себя. Потому что мадам Помфри, увы – хоть и ожидаемо – на его улыбку не ведется. Смотрит с каменным лицом человека, вынужденного годами слушать глупые отмазки студентов, с последствиями глупостей которых ей приходится разбираться, и сухо отвечает: – Мистер Поттер. На вашем месте я бы не испытывала свою удачу. Одно неверное слово или движение – вы у меня и выпускной здесь праздновать будете. – Понял. Молчу и внемлю, – тут же отвечает Джеймс, с видом готовности и смирения растекаясь по койке покорной креветочкой, подставляющей спину под все жуткие целительские манипуляции, призванные спасать его от собственных глупостей. Хотя на этот раз была не очередная мародерская глупость, а он ни о чем не жалеет. Незапланированная миссия по спасению жизни одного слизеринского идиота прошла успешно. О чем тут жалеть? Вслух этого, пожалуй, лучше не произносить. С мадам Помфри станется и правда оставить его до самого выпускного торчать тут и выть от скуки, а учитывая, что она годами терпела все те разы, когда Мародеры отсюда сбегами, и методы их побегов наверняка неплохо изучила. У Джеймса есть смутное подозрение, что ей и о мантии-невидимке известно. Если ее намерение оставить их здесь на продолжительное время до полного выздоровления становилось по-настоящему серьезным, то с годами любые попытки бегства срабатывать перестали. А когда срабатывали, то это, наверное, было с ее снисходительного дозволения, а не как следствие их невероятного мастерства. Так что Джеймс собирается быть очень послушным, хорошим пациентом, исполнять все предписания и не доставлять никаких неприятностей. Вот правда. Честно. Но… Может, почти все предписания. На этот раз он все-таки отказывается от тех из зелий, после которых его может опять отрубить, не отступая даже под строгим и недовольным взглядом мадам Помфри и только клятвенно обещая выпить их позже. Конечно, встать более-менее твердо на ноги к завтрашнему матчу очень важно, но есть и кое-что поважнее. Потому что Джеймс уверен – уж Лили выполнит свое обещание и притащит сюда Снейпа даже вполне буквально за ухо, если придется, хотя у нее наверняка найдутся и куда более действенные методы. Да хоть и просто отлевитирует его! Вот уж кому хватит на такое и сил, и храбрости, и невозмутимости, чтобы игнорировать все направленные на них косые взгляды, пока будет с ничего не выражающим лицом левитировать истошно – но безмолвно, потому что Силенцио никто не отменял – вопящего Снейпа через весь Хогвартс. Пф. Джеймс бы на такое посмотрел. Конечно, вряд ли в реальности все дойдет до этого. Но можно ему хоть помечтать? Суть в том, что, зная Лили, можно ожидать – Снейп точно скоро будет здесь, и не хочется в этот момент оказаться спящим. Какой тогда смысл был ее о чем-либо просить, если по итогу все сведется к этому? Не хватало еще дать ему повод опять сбежать и использовать потом в качестве оправдания тот факт, что Джеймс спал! Нет уж. Не дождется. Им нужно поговорить. Как минимум о том, кто именно пытался проклясть Снейпа, потому что вопрос действительно важен. От этого буквально зависит жизнь этого слизеринского идиота! Ну а как максимум… Там уж как пойдет. Хотя мадам Помфри поджимает губы сильнее и подозрительно щурится, но, как ни странно, ворчливо соглашается. Возможно, улавливает, что это не очередная студенческая глупость-ради-глупости, а та глупость, для которой у Джеймс есть реальные причины, и он не отступит. Или, может быть, дело еще и в том, что она кажется более-менее довольной прогрессом его выздоровления, так что только строго припечатывает: – Если, когда я вернусь, зелья все еще не будут выпиты вами, то пинайте на себя, мистер Поттер. Мимо внимания Джеймса не проходит формулировка и акцент на двух словах – именно выпиты и именно вами, потому что годы общения с Мародерами, очевидно, кое-чему научили мадам Помфри. Например, тому, насколько они хороши в том, чтобы находить лазейки для увиливаний, уверток и отмазок. А теперь уже не выйдет просто убрать зелья с тумбочки или попросить выпить их еще кого-то, и потом с самым честным видом заявить, будто все сделал, как было сказано – здоровому человеку от них ничего не будет, разве что и самого в сон клонить начнет. Не то чтобы Джеймс собирался так делать, прямо сейчас это не в его интересах. Но, ха. На мадам Помфри он все-таки смотрит с уважением – из нее достойный противник Мародерам! После этого она уходит к себе в кабинет, и, потому что ему действительно лучше, оставшись в одиночестве он предпринимает попытку перевернуться, медленно принять вертикальное положение и усесться на койке, но так, чтобы не прижиматься при этом ни к чему спиной. Получается даже более-менее удачно – мир перед глазами мутнеет и покрывается серыми, размытыми пятнами, в голове начинает гудеть, но момент получается перетерпеть и сморгнуть без того, чтобы опять свалиться на койку или вовсе провалиться в обморок. Почти успех! Все-таки не хочется разговаривать со Снейпом, лежа лицом в подушку, уже одним этим давая ему уйму шансов для побега. Да и если Джеймс хочет к матчу по квиддичу полноценно оказаться на ногах, нельзя просто лежать и ждать, что одни только зелья помогут следующим утром подняться бодрым, здоровым и сияющим. Надо уже сейчас начинать приучать организм к тому, что никакого отдыха ему завтра не предвидится. Чуть наклонив голову вперед и упершись ладонями в матрас по бокам от себя, он глубоко, размеренно дышит и прислушивается к своим ощущениям. Это все еще больно, конечно – лижущий кожу огонь, только-только притихнувший из-за манипуляций мадам Помфри, теперь просыпается и кусаче растекается по спине снова. Хотя Джеймс уйму раз сталкивался с травмами и из-за квиддича, и из-за мародерских розыгрышей, с таким ему справляться еще не приходилось – чтобы настолько сильные последствия были даже на следующий день. Он вспоминает, как ужасно всегда выглядит Лунатик после полнолуний, хоть и всегда храбриться, притворяясь, будто с ним все в порядке. Учитывая и кошмарный процесс превращения, и целую ночь в виде волка, полностью теряя себя, и то, что раны, полученные от оборотня даже самим оборотнем полностью исцелить магией невозможно, в голове мелькает мысль – приблизительно так Ремус чувствует раз в месяц в течении нескольких дней? Или все-таки хуже? Наверняка хуже. Сочувствие и чувство вины сжимают грудную клетку так, что становится тяжелее вдохнуть. Конечно, они трое всегда стараются сделать все, лишь бы облегчить для него это время, и особенно сильно старается Сириус – готов даже конспекты на Истории магии строчить для своего Лунатика вместо того, чтобы, как обычно, либо спать, либо балду вместе с Джеймсом пинать. А это о многом говорит. Но, возможно, этого все-таки недостаточно. Возможно, им нужно делать больше. Ладно, до следующего полнолуния еще достаточно времени, а прямо сейчас он все равно ничего сделать и ничем помочь не может, так что временно концентрируется на собственном состоянии. Да, больно, да, в голове продолжает мутнеть, но все-таки терпимо. Куда лучше, чем было, когда проснулся в первый раз. Так что все не совсем плохо. Если так пойдет и дальше, то матч будет стоить ему куда меньших усилий, чем казалось еще утром. Да вообще поднимется завтра, как новенький, и забьет столько голов, что комментатор устанет их считать! Ха! Несколько минут Джеймс просто сидит, прикрыв глаза, и размеренно дышит, пытаясь внушить себе оптимистичный настрой. К тому моменту, когда боль притупляется до уровня, при которой он уже может более-менее связно соображать – больничная дверь распахивается и слышится возмущенное, шипящее, такое до перехвата дыхания знакомое и заставляющее распахнуть глаза: – …хватит меня толкать, Эванс. Я в состоянии сам идти. – Если бы был в состоянии, то давно бы сидел здесь, Снейп, а не продолжал бы несчастно слоняться по коридорам и картинно страдать. – Ничего я не!.. – Поэтому заткнись и топай. Попытаешься сбежать, и, обещаю, ты об этом пожалеешь так, что больше уже никогда тебе сбегать от меня не захочется. – Это угроза? – Тебе так показалось? О, прости. Должно было прозвучать так, чтобы внушить тебе уверенность в этом, а не чтобы тебе просто показалось. Или ты сейчас пытаешься сказать, что я не умею выглядеть и звучать угрожающей? – Поверь мне, ты выглядишь и звучишь достаточно угрожающей, даже когда не пытаешься звучать и выглядеть таковой. – Благодарю на комплимент. – Это не был комплимент, Эванс. – Но это только твое мнение, Снейп. Слушая эту перепалку, в которой на деле звучит куда меньше злости, чем может показаться на первый взгляд, Джеймс чувствует, как у него против воли уголки губ приподнимаются в улыбке. Пока что он даже не видит этих двоих, но одному звуку их голосов может с уверенностью сказать – очевидно, как они друг по другу скучали, что очень старательно, но не очень умело скрывают. Когда-то, еще во времена своей «лихорадки по Эванс», как это называл Сириус, он бы, наверное, принял все услышанное всерьез и тут уж одно из двух – или бросился бы с каким-нибудь заклинанием на Снейпа, защищая честь Лили, в чем она, очевидно, не нуждается, или почувствовал бы боль из-за того, что они опять вместе, в то время, как ему от нее достается только игнорирование и по-настоящему едкие, а не дружески-едкие ремарки. Ну или, скорее всего, все это разом. Небольшой укол боли есть и сейчас. Правда, направление ее прямо противоположное – теперь Джеймс ревнует не Лили к Снейпу, а… нет, лучше ему не продолжать эту мысль. Без того хватает уймы переживаний, всего, что нужно обсудить и обдумать, чтобы еще и к этому добавлять, вообще-то, и без того достаточно очевидное. Но – потом. Потом. По крайней мере, Джеймс вырос в достаточной степени для того, чтобы порадоваться за Лили. Может быть, даже за них обоих, но в первую очередь все-таки за нее, потому что он почти два года из первых рядов наблюдал за тем, как она притворяется, будто не тоскует по своему лучшему другу-идиоту, а учитывая еще и их недавний разговор, совсем очевидно, как для нее важно восстановить хотя бы хрупкую связь с ним. Для начала. На секунду Джеймс пытается представить себе, что вот так всерьез рассорился бы с Сириусом… и не может. Да ему даже дня продержаться наверняка не удалось бы! Либо побежал бы мириться и молить о прощении, даже если ни в чем не виноват, либо живьем иссох бы от тоски. Хоть он и всегда посмеивается над драматичным платонические-родственные-души, мысленно с этим согласен. Для него Сириус и правда ощущается, как часть души, будто они какие-то разлученные в прошлой жизни близнецы, а без него Джеймс уже никогда не сможет быть самим собой. Если Снейп для Лили чувствуется хотя бы на десятую долю также, то это были для нее ужасные, ужасные два года. Но было видно, как и ему без нее плохо, хоть и лучше это скрывал, просто Джеймсу до недавнего времени не было дела до того, насколько хорошо себя слизеринский упырь чувствует, когда-то его страдания даже заставили бы немного позлорадствовать. Так что сейчас он, да, все-таки рад за них обоих. Даже если чуть-чуть больно. Слыша, как голоса приближаются к его койке, он ощущает короткий всплеск совсем не гриффиндорского страха. Не перед встречей со Снейпом – не дождется, из них двоих бегать от второго предпочитает только один. Но перед тем, чтобы увидеть, как именно тот сейчас смотрит на Лили. Кажется, она абсолютно уверена, что от его чувств к ней ничего не осталось, и даже что их никогда не было. А вот Джеймс уверен не настолько и не знает, готов ли увидеть подтверждение худших своих опасений. Но он все еще гриффиндорец и бежать ни от чего в принципе не собирается. Дело тут совсем не в том, что сейчас ему бежать, вообще-то, некуда и некак: мантии-невидимки при нем нет, путь к единственному выходу пролегает через этих двоих, а даже сесть на кровати – и то почти титанический подвиг. Остается только мысленно подготовиться к тому, что сейчас увидит. – Ты уже меня сюда приволокла. Торжествуй, Эванс. Сейчас-то можешь оставить в покое? – Я не уверена, не сбежал ли ты отсюда вчера при первой же возможности, поэтому не могу до тех пор, пока у меня не появится шанс убедиться, что Джеймс тебя увидел и все твои пути отхода этим обрублены. – Не знаю, почему ты считаешь, что это как-то их обрубит… – Потому что даже ты не настолько козел… нет, все-таки не настолько придурок – не будем оскорблять бедных животных, – чтобы после этого сразу уйти отсюда. Опустим то, как сильно ты за него переживал. Возможно, тебе и будет достаточно его увидеть, убедиться, что он хотя бы живой, чтобы тут же попытаться сбежать. Но будем просто игнорировать тот факт, что он еще и спас тебе жизнь? – … – … – Иногда ты настолько манипуляторша, что я удивляюсь, как тебя не отправили на Слизерин. Это был комплимент, если что. – Во-первых – манипуляциям я научилась у тебя. Во-вторых – нет, не был, Снейп. – Во-первых – кто еще у кого научился. Во-вторых – это только твое мнение, Эванс. Джеймсу приходится прижать ладонь ко рту, чтобы удержать рвущийся наружу смешок, который, впрочем, проваливается обратно в горло сам собой, когда огораживающая его койку ширма чуть отодвигается, перед ним наконец появляются два силуэта, и он замирает. Потому как они продолжают припираться и смотреть друг на друга, не замечая его пока что, у него есть секунда-другая на то, чтобы уловить всякие детали. Для начала его взгляд тут же прикипает к Снейпу, игнорируя Лили. Как все неожиданно обернулось, мелькает в голове отстраненная мысль – когда-то он не замечал вообще никого, кроме нее, даже в набитом студентами и профессорами Большом зале. Но сейчас чувствует, как внутри разливается облегчение и, кажется, впервые с тех пор, ка проснулся, ему удается по-настоящему выдохнуть. Конечно, Джеймс уже и так знал, что Снейп в порядке, и все равно увидеть это самому… Совсем иначе. Важнее и вещественнее. Был ли их ночной разговор реальностью или сном он все еще не знает, так что засчитывает эту встречу, как первую после всех произошедших событий. Примечает то, что Снейп выглядит чуть более бледным и осунувшимся даже по своим меркам, но на ногах стоит твердо, препирается рьяно, так что, похоже, вполне нормально себя чувствует. Облегчение становится отчетливее и следующий выдох дается еще легче. А уже тогда, убедившись во всем этом, Джеймс обращает внимание и на то, перспектива чего его пугала. Как он смотрит на Лили. Как держится с ней, разговаривает, даже на позу и излучаемую ауру. Удивленно моргает. Моргает еще раз, чтобы убедиться. Потому что это… иначе. Хотел этого или нет, но ему годами приходилось наблюдать за взглядами, которые Снейп ей адресовал. Иногда в них мелькало что-то темное, собственническое, отторгающее, из-за чего все внутри Джеймса ощетинивалось и ему хотелось рвануть вперед, чтобы без помощи волшебной палочки, голыми руками оторвать его от Лили и отшвырнуть подальше. Но по большей части это все-таки были вполне типичные тоскливые щенячьи взгляды, такие, какими в таком возрасте многие подростки смотрят на объект своей влюбленности. Безошибочно узнаваемо. Наверное, Снейп выбесился бы из-за таких слов, но в чем-то он не особенно отличается от большинства и остается вполне обычным подростком. Только вот сейчас… Джеймс даже не может толком сформулировать, в чем именно разница, и не уверен, не мерещится ли ему это. Несмотря на кажущиеся грубоватыми фразы, он отчетливо видит проблеск света в обычно непроницаемых черных глазах. Видит, с какой недоверчивой надеждой Снейп смотрит на Лили. Видит, как он ловит каждое ее слово. Видит, как у него даже рука дергается и сжимается в кулак, будто ему хочется потянуться к ней, прикоснуться и убедится, что она вообще реальна. Но все равно это как-то иначе. Не так, как было когда-то. Тоска теперь напоминает не побитого щенка, а то, как сам Джеймс мог бы скучать по Сириус после недель и месяцев разлуки; как хотел бы задушить его в объятиях просто потому, что его лучший друг к нему вернулся. Он больше не замечает того разбитого и безответного, что было когда-то. Зато, кажется, замечает облегчение. Будто и сам Снейп уловил изменения в самом себе и рад тому, что наконец может находится рядом с Лили, не ощущая всего того, чего просто друзьям, в том числе и лучшим друзьям, чувствовать друг к другу не положено. О. О-о-о. Может быть, она была и права, когда утверждала, что он больше не смотрит на не так. С другой стороны, а когда Лили вообще бывала на права? Почему Джеймс хоть на секунду в ней сомневался? Из него против воли вырывается шумный выдох облегчение, который он не успевает отследить и остановить. Две пары глаз – пронзительно-зеленые и затягивающе-черные – тут же реагируют на звук, обращаясь к нему, пока перепалка обрывается. Их со Снейпом взгляды сталкиваются. Сцепляются. Остальной мир отступает на задний план и, кажется, даже существовать перестает. Изменения происходят моментально и довольно очевидные. Там, где только что была недоверчивая надежда и робкая, опасливая радость, появляется что-то более сильное и интенсивное. Одновременно и испуганное – и обеспокоенное; и взбудораженное – и настороженное; и виноватое – и воинственное. Снейп смотрит на него с такой отчаянной жадностью, что это напоминает Джеймсу собственный только что брошенный взгляд – будто пытается убедиться, что вот же он, живой. Может, не совсем в порядке, зато все признаки свидетельствуют, что будет. Но вместе с тем и так, будто уже обдумывает те самые пути отхода, которые, согласно теории Лили, должно было обрубить, как только они друг на друга посмотрят. Хотя, может, она и здесь оказалась права – как всегда, – потому что ощущения, что бежать Снейпа и правда готов, способен, совсем нет. Наоборот, он будто заклинанием к полу прирос и, даже если бы попытался, вряд ли смог бы оторвать ноги от него. А если, если бы, Джеймс позволил себе в фантазии полностью ударится, то даже сказал бы, будто видит в его взгляде на себя слабый, плохо скрытый сейчас намек на то, что когда-то видел в его взгляде на Лили – то самое, тоскливо-щенячье, только более… взрослое, сильное, наверное. Куда более обреченное. От этого сердце так по-глупому запинается об надежду, появившуюся на пути очередного, гулко разносящегося в грудной клетке тудух. Но – нет. Это уже слишком. Даже если она правда всегда и во всем, позволить себе поверить, будто права и здесь, Джеймс не может. Слишком летально для самого себя это звучит. Речь же о Снейпе. Допустим, он действительно… Допустим. Скажем, они оказались в какой-то невероятной альтернативной вселенной, где эта разновидность допустим возможна. Но чтобы эта слизеринская сволочь – и позволил такому зайти дальше? Ха. Да никогда. Уже это доказал, когда сначала полил очень эффективно и воодушевленно грязью, а потом добегался до того, что проклятие чуть не поймал. Охотнее сдохнет, наверное, чем позволит. Без наверное. Уже доказал, что точно охотнее. Мысль, от которой сердце сжимается до того больно, что на секунду даже забывается, как огнем полыхает спина. Хотя собственные размышления уносятся куда-то совсем уж в мрак, по периферии зрения Джеймс замечает, как Лили переводит взгляд между ними, с одного на второго и обратно. Как закатывает глаза с видом до-чего-же-они-безнадежные, но вместе с тем по лицу ее расползается широченная, жутко самодовольная улыбка, будто видит она сейчас именно то, чего, собственно, и ожидала. Вероятно, так оно и есть. – Ну что ж, Поттер, – заявляет Лили неоправданно веселым и жизнерадостным тоном, напрочь игнорируя то повисшее и все нарастающее между Джеймсом и Снейпом напряжение, которое ну никак не может не ощущать, от чего их взгляды наконец отрываются друг от друга, обращаясь на нее. – Порученное мне задание выполнено. Посылка доставлена в полной комплектации. Оба уха на месте, лично проверила. Даже не пришлось их отрывать, вот настолько я хороша. Не буду скрывать, мне было бы интересно понаблюдать за тем шоу, которое здесь сейчас развернется. Звучит увлекательнее любого маггловского сериала! Но потому что я такая понимающая и тактичная, так уж и быть, оставлю вас наедине. Небольшой инструктаж: не поубивайте тут друг друга и не разрушьте Больничное крыло, я не хочу потом столкнуться с гневом мадам Помфри. А если вдруг сломаете ей койку, когда ваш гнев перейдет в горизонтальную плоскость, то убедитесь, что этого никто не увидит и вы никому не покалечите психику, а потом не забудьте починить с помощью репаро. Хотя, наверное, Джеймс сейчас не совсем в состоянии для таких сюжетных поворотов… Так что лучше держите себя в штанах и в мантиях, мальчики. В общем, я побежала. Увидимся! От всего услышанного Джеймс немного отвлекается на то, как у Снейпа с каждым сказанным Лили словом, особенно ближе к финалу, начинает заливать краской щеки, выдавая что-то среднее между злостью, паникой и смущением. Розоватый цвет неровными пятнами растекается по бледной, почти желтушной коже, и это объективно не должно быть красивым зрелищем, но он все равно почему-то заворожен и не может отвести взгляд. Когда она, вся такая понимающая и тактичная, разворачивается и начинает чуть вприпрыжку, радостно что-то мугыкая себе под нос удаляться по направлению к двери, Снейп выдыхает сдавленное и неприкрыто испуганное: – Лили!.. Даже вперед дергается, будто то ли хочет пойти, побежать за ней следом, то ли ее остановить и попросить, может, даже умолять остаться. Но ничего из этого не делает. Может, просто потому что Лили слишком быстрая: Джеймс успевает только моргнуть – а она вон, уже дверь открывает. Или это он на Снейпа настолько отвлекся, что даже не заметил, как ей удалось расстояние сократить? Впрочем, в голове все равно мелькает – жаль, что Лили едва выносит квиддич. Уже не впервые ему приходится задуматься о том, что из ее вышел бы отличный загонщик: помимо неплохой скорости, в ней также немало ярости, как скрытой, так и не очень, а в руках силы столько, что хоть отбавляй. Она только кажется хрупкой и миниатюрной, но иногда может дружелюбно хлопнуть по плечу так, что даже Джеймс, пусть совсем не слабый, едва удерживается от того, чтобы пошатнуться. Не говоря уже о ее умении запугивать одной лучезарной улыбкой… Ух, такой квиддичный талант потерян! Тем временем Лили уже напоследок оборачивается к ним, игриво, со значением подмигивает и наконец выскальзывает в коридор, игнорируя оклик Снейпа, пока Джеймс с нежностью думает – ну и правда та еще манипуляторша. Истинная богиня. Когда дверь за ней закрывается, какие-либо мысли в принципе, а мысли о квиддиче в частности, из головы напрочь улетучиваются, что уже можно считать немалым достижением. Очень сложно заставить его не думать о квиддиче. Даже во времена «лихорадки по Эванс» это бывало редким явлением – любая лихорадка отступала перед близящейся тренировкой или, тем более, матчем. Но сейчас, когда они со Снейпом остаются наедине, ему оказывается как-то немного не до того. Какое-то время ничего не происходит. Помимо, конечно, продолжающего нарастать между ними напряжения, которое, кажется, вот-вот грозит начать сверкать молниями, но вряд ли это можно засчитывать за что-то происходит. Они так и продолжают смотреть каждый в свою сторону, теперь, после того первого столкновения взглядами, избегая даже поворачивать друг к другу головы, и если бы Джеймс не видел знакомый крючконосый профиль по периферии зрения, то даже подумал бы, что Снейпу все-таким каким-то невероятным образом удалось выскользнуть следом за Лили. Но нет. Вот он здесь, краска медленно сходит с лица, оставляя его еще более бледным, чем до этого, совсем обескровленным, губы поджимаются, желваки ходят под кожей, весь выглядит так, будто в любую секунду готов сорваться с места и рвануть отсюда на полной скорости, и все-таки этого не делает. Пока что. Каким образом Лили вообще его сюда притащила? Вон, оба уха и правда на месте; если бы и впрямь левитировала, ора на этот счет точно было бы не избежать. А какой бы сильной и упрямой она ни была, Снейп, не менее упрямый, если чего-то хочет, или, наоборот, не хочет. Иначе они вообще никогда не поссорились бы – тогда ей удалось бы убедить его в том, что метка очень, очень, очень плохая идея. Худшая из возможных. Поэтому, раз он все равно здесь… может, не настолько сильно не хотел приходить, как пытается всем своим видом продемонстрировать. Или Джеймс только отчаянно хочет, чтобы было так, а Снейп просто уступил Лили, потому что, например, не хочет упустить тот намек на восстановление их дружбы, который наконец, спустя два года, все-таки получил? Мысль об этом заставляет против воли горько хмыкнуть. Звук, очевидно, не проходит мимо чужого внимания. Потому что Снейп вздрагивает, дергается так, будто чуть не оборачивается к Джеймсу, но в последний момент удерживает себя от этого. Его руки сжимаются в кулак и разжимаются, когда он, глядя строго перед собой, наконец ядовито выплевывает, как ни странно, первым: – Итак, Поттер. Лили притащила меня сюда зачем-то или просто для того, чтобы ты полюбовался моим прекрасным ликом?.. – Вообще-то, да, это одна из причин. Даже одна из основных причин, – прервав этот поток ехидства, твердо и невозмутимо произносит Джеймс, полноценно взглянув на него, потому что так оно и есть – и полюбоваться, и просто лично убедиться, что этот лик и правда в порядке, после всего-то. На этот раз, дернувшись, Снейп не успевает себя остановить и наконец все-таки оборачивается, какую-то секунду глядя на него настолько широко распахнутыми и пораженными глазами, что сказать это стоило того просто ради такого взгляда. Впрочем, он почти сразу берет себя в руки, с недоверчивым подозрением прищуривается, тянет губы в одной из своих презрительных ухмылочек и отвечает: – Теперь я даже теряюсь в догадках, Поттер. Это твое привычное ненормальное чувство юмора или ты все-таки стукнулся головой… Так, ну все. Хватит. Джеймс не в настроении выслушивать этот поток оскорблений в своей адрес. Если сейчас начать на это отвечать, то все превратится в настоящую озлобленную ссору, и так они ни к чему не прийдут, хотя есть немалая вероятность, что слизеринский идиот на то и рассчитывает. От одной мысли об этом уже накрывает усталостью. Хотя он только что был вполне искренен, это все-таки не самая главная причина, по которой согласился на предложение Лили притащить сюда Снейпа. Поехидничать и пройтись бомбардами по чужому эго у него будет уйма шансов и потом, а сейчас Джеймс опять прерывает его, но на этот раз для того, чтобы серьезно и хмуро спросить: – Кто вчера пытался тебя проклясть, Снейп? Решив, что это не только самый подходящий момент для перехода к делу, но и самый подходящий способ – вместо того, чтобы как-либо подготовить к вопросу, просто неожиданно его выпалить. Может, сработает сила внезапности и Снейп, сам того не осознавая, чисто механически ответит. Вероятность, конечно, достаточно мала, но попробовать все равно можно. На секунду Джеймсу представляется редкое зрелище того, как Снейп не просто пораженно моргает, но и вовсе ошарашенно замирает, теряет все свое презрительно ехидство, выглядя дезориентированно нелепо, и, может быть, совсем чуть-чуть с своем удивлении очаровательно. …очаровательно? Это вот сейчас серьезно, Поттер? Твоя башня уже совсем слетает, пора строить новую? Но Джеймсу не до того, чтобы выслушивать собственные мысленные ругательства на себя же самого. Потому что Снейп опять, как и всегда, довольно быстро возвращает себе контроль, весь закрывается, возвращает на лицо свою презрительную маску и наконец все-таки сдвигается с места. Проходит оставшийся путь до койки с ленивым и скучающим видом, будто делает невероятное одолжение – можно было бы даже в это представление поверить, если бы не дрожь в руках. Легкая, но отчетливая, если знать, куда смотреть. Наконец, он останавливается перед Джеймсом, окидывает сверху вниз снисходительным взглядом, всем своим видом излучая превосходство – был бы еще тут кто-то, на кого весь этот спектакль произвел бы впечатление, пф, – и едко хмыкает: – И тебе здравствуй, Поттер. Приятно видеть, что твои манеры все такие же… отсутствующие. Это говорит о хоть какой-то стабильности в нашем нестабильном мире. Как вовремя Снейп вспомнил о манерах, учитывая, что сам же первым начал швыряться едкими, саркастичными вопросами, а о приветствии почему вдруг вспомнил только сейчас. Едва удержавшись от закатывания глаз, Джеймс сжимает челюсти крепче – нет уж. Он отлично понимает, что его опять пытаются спровоцировать, отвлечь, и вестись на это не собирается. Даже если немного хочется. Но тут взгляд Снейпа становится острее, он хмурится, осматривает Джеймса с головы до ног более внимательно, сосредоточенно и осознанно, а затем произносит вместо ехидства уже с оттенком недовольства и даже беспокойства: – Разве ты не должен лежа… Снова – нет. Побеспокоиться он теперь решил? Обойдется! Пусть для начала ответит на вопрос, которого почему-то так тщательно избегает. – Кто, Снейп? – в очередной раз жестко перебивает его Джеймс, не позволяя полностью увести разговор в другое русло, и Снейп поджимает губы с намеком на раздражение, но пусть бесится, сколько ему захочется, а ответить все равно придется. – Не пытайся и мне твердить, будто не знаешь. Я в это ни за что не поверю. Может, Лили сжалилась над тобой и не стала допытываться, но, думаю, только потому что ее не было там, в том коридоре, и она не видела, что именно с тобой чуть не случилось. …не испытала это на себе, – не произносит вслух Джеймс, потому что его целью точно не стоит вызвать чувство вины или что-то в таком духе. Но он не дурак, из всего уже испытанного и услышанного понимает, насколько близко, похоже, был на этот раз к краю. Пытается не думать о том, чем все могло бы обернуться, поменяйся они со Снейпом местами, когда сам он не знал бы, что делать и как помочь. Хотя по тому, как тот напрягается и рвано выдыхает, ощущение, что несказанное все равно услышал. Плевать. Джеймсу сейчас не до того, чтобы заботиться о его душевном равновесии. – А я таким милостивым с тобой не буду. Так что отвечай, Снейп, – добавляет он твердо, в этом вопросе ни за что не собираясь уступать. Сейчас, когда Джеймс сосредотачивается не на дыхании и попытках кое-как удерживать себя в собранном виде, а на Снейпе и разговоре, на том, что выглядеть уверенно и внушительно, притворяясь, будто с ним все в порядке, он оказывается все дальше и дальше от какого-то там в порядке. Боль в спине усиливается, перед глазами опять мутнеет, дыхание становится тяжелее, пальцы сильнее цепляются за матрас в попытке удержать вертикальное положение, но ему остается сцепить зубы крепче и ничем всего этого не выказывать. По крайней мере, пытаться не выказать. Ничего страшного. Все нормально. С ним бывало и похуже. Тогда, в библиотеке, когда Снейп обрушил на него ушат грязи и яда, было куда хуже. Что уж говорить о том, насколько плохо было вчера, когда увидит, как в него летит луч проклятия. Физическая боль на фоне этого? Сущая ерунда. Но все равно хреновенько-то, а. Надо бы побыстрее все узнать и с этим разговором разобраться, пока Джеймс совсем жалко в обморок не брякнулся. Еще этого не хватало. Рот Снейпа за это время успевает открыться и закрыться, будто он и правда собирался начать твердить, будто ничего не знает, но по мере услышанного ему пришлось от этого варианта отказаться. Он, видимо, и правда считает Джеймса совсем уж тупым гриффиндорским придурком, раз думал, что получится хоть на секунду его этим провести. По итогу после секундного колебания Снейп лишь бросает холодно: – Это неважно. Но получается у него совсем не так небрежно, презрительно и твердо, как, вероятно, рассчитывалось. Прозвучало, скорее, как что-то, вброшенное на пробу – ну, мол, а вдруг сработает? Надо же попробовать! Нет, не сработало. Джеймс прищуривается и бросает: – Это только твое мнение, – лишь запоздало понимая, что неосознанно повторил слова, которыми Лили и Снейп швыряли недавно друг в друга, но если тогда это звучало просто как часть дружеской перепалки, то сейчас получается жестко и серьезно. Впрочем, сухой и мрачный ответ ждать себя не заставляет. – Я уже со всем разобрался. – Хотелось бы убедиться лично, – не собирается сдаваться Джеймс. – Это вообще не твое дело, Поттер! – наконец срывается и выплевывает Снейп на пару тонов громче, с оттенком злости, и, ауч, вот это уже бьет больно. Ну да, не его. Они ж друг другу никто, верно? Так, ебля из ненависти, ничего особенного. Забыть-вышвырнуть-вычеркнуть. Раз лет в десять вспоминать об этом постыдном эпизоде – трахался когда-то с одним гриффиндорским придурком. Фу, омерзительно. Может, Обливиэйт на себя наложить, а? Да уж. Докатился, Поттер. Превратился в постыдный эпизод для слизеринского упыря, тогда как он для тебя, похоже, уверенно превращается в эпизод разбитого сердца. Просто восхитительно. Но Джеймс и этим не позволяет себя дезориентировать, вдруг даже благодарный за боль в спине, потому что она помогает хоть немного отвлечься от этой, внутренней, которая ощущается куда хуже. Он упрямо продолжает стоять на своем и твердо произносит: – Я сам буду решать, что мое дело, а что нет. Затем, просто потому что и сам может быть мудаком – тянет губы в чем-то, похожем, на оскал, и добавляет не без доли яда: – А учитывая, где и почему я сейчас нахожусь, не думаю, что это можно назвать не моим делом. Когда Снейп опять дергается, а выражение его лица на секунду становится болезненно-искаженным, Джеймс думает, что ощутит хотя бы немного мрачного, злорадного удовлетворения. Но даже близко нет. Он никогда не умел получать удовольствие от вида чужой боли любого рода, даже нанесенной в ответ на собственную боль. В те времена, когда они вечно устраивали дуэли и несколько раз даже пускали в ход кулаки, ему удавалось разве что получить некоторое удовлетворение от того, чтобы поставить мерзкого Нюниуса на место или повеселить Сириуса, но точно не от того, чтобы причинить ему боль. Есть вероятность, что Джеймсу понравилось бы проклясть чем-нибудь Вальбургу, например, хотя это его совсем не радует. Для себя ему уже стало понятно, что жестокость – не для него, и даже мысль о том, чтобы становиться жестоким по-настоящему, вызывает тошноту. Но он мог бы таким быть с теми, кто причиняет близким ему людям настоящую боль. А Снейп? Раньше он был просто раздражающим, презрительным, слишком много мнящим о себе мрачным мальчишкой-слизеринцем, с которым они соперничали, соревновались, наверное, ревновали друг к другу из-за Лили. Тогда Джеймс не осознавал, что иногда становился жестоким с ним в своих словах и розыгрышах, возможно, потому что получал такой же ответ. Сейчас, стоило осознать – чувствует вину за то, каким мудаком был. Но теперь, когда Снейп превратился в… В кого-то большего для него… Как Джеймс может получать удовольствие, причиняя ему даже немного боли, осознанно или нет? Это кажется диким и невозможным. Так что вместо этого приходит разве что чувство вины. Но Снейп остается Снейпом, так что его выражение лица почти сразу возвращается в норму, то есть, становится презрительно-едким, полным отвращения. Атмосфера между ними быстро накаляется, становится злее и оскаленнее, что, конечно же, не является для них чем-то новым, просто если раньше было плевать, то теперь от этого больно. Скрипнувший зубами Снейп, кажется, вот-вот примется вполне буквально плеваться ядом, сцеженным с его клыков, но Джеймс продолжает решительно сверлить его взглядом, не собираясь уступать. Ему нужен нормальный ответ, которого он добьется, сколько бы ножевых себе по внутренностям ни получил по пути. – Значит, для этого Лили меня сюда притащила? – раздраженно шипит Снейп с осознанием, и Джеймс твердо кивает, коротко подтверждая: – Да. Потому что не видит смысла спорить. Как бы сильно ему ни хотелось увидеть Снейпа – а это было на грани с жизненной необходимостью, – но именно вероятность того, что он все еще в опасности, стала ключевым в решении все же попросить Лили его привести. Вряд ли есть смысл вносить все эти уточнения, если суть из-за них не поменяется. – Ну, можешь не беспокоиться об этом, Поттер, – злобно цедит Снейп, вновь дернув уголками губы в очередной презрительной ухмылке, только на этот раз куда менее убедительной. – Тебе больше ничего не угрожает… – Ты знаешь, что я не об этом беспокоюсь, Снейп! – не выдерживает и срывается в ответное рычание Джеймс, забывшись и дернувшись вперед в инстинктивной попытке подняться. Но, хоть для него и в границах возможностей уже сесть на койке, даже это стоило немалых усилий и успело сильно вымотать, а настолько резкие движения и вовсе, очевидно, все еще слишком. Поэтому следом он с болезненным звуком опускается, почти рушится обратно, а Снейп к нему тут же подскакивает и с силой придерживает за плечи, чем предотвращает падение на спину, которое вряд ли закончилось бы чем-то хорошим даже с учетом того, что падал на койку. Даже после этого руки он все еще не убирает, кажется, в попытке не позволить вновь попытаться подняться. – Да что с тобой не так, Поттер? Вчера не досамоубился, так сегодня решил закончить начатое?! Что это за жертвенно-мученические порывы такие и можешь ты прекратить уже реализовать их в моем присутствии, чтоб тебя! – но, хотя слова Снейпа звучат злобно и ядовито, когда проморгавшийся от черных пятен под веками Джеймс поднимает на него взгляд, то видит, что в глазах у него бок о бок с яростью плещется отчетливо замаячившее беспокойство. Сердце от этого страшно, нелогично сжимается, и больно, и виновато, и тепло – ага, не плевать ему все-таки, сколько бы об обратном ни орал. Но он заставляет себя оставаться сконцентрированным на главном, так что шумно выдыхает и вновь спрашивает уже ровнее: – Кто, Снейп? В лице Снейпа мелькает что-то раздосадованное и беспомощное. Он несколько секунд злобно смотрит на продолжающего упрямо удерживать его взгляд и вздергивать подбородок Джеймса, который очень, очень усиленно игнорирует то, что после попытки подняться собственное состояние только ухудшилось и, кажется, становится больно даже просто держать глаза открытыми, а моргание начинает превращаться в пытку. Если так пойдет и дальше, никакого ему завтра матча, но прямо сейчас это мало волнует в сравнении с вопросом, который он продолжает упрямо задавать. Надо же. Джеймса Поттера мало волнует квиддичный матч. Несите новый мир. Этот, кажется, сломался. Наконец, Снейп не спрашивает недовольно и немного обреченно: – Если я тебе сейчас все не расскажу, то ты пойдешь, устроишь какую-то вендетту и не успокоишься до тех пор, пока опять не подставишься под проклятие? – Проклятие не числилось в моих планах, но оно там не числилось и изначально. Так что, да, я не успокоюсь. Пока не узнаю, что ты в безопасности – не успокоюсь, – твердо отвечает Джеймс, внимательно и хмуро глядя на него внизу вверх. Ему приходится сжать руки в кулаки, чтобы удержать себя от вдруг вспыхнувшего и нестерпимого желания прямо сейчас, в эту секунду, когда Снейп настолько близко – потянуться к нему, обхватить поперек спины, вжаться лицом ему в живот и просто дышать, дышать, дышать, вдыхать его себе в легкие, наслаждаясь этой близостью. Подтверждением самого факта того, что вот же он, здесь. Живой и в порядке. Вряд ли это приведет к чему-то хорошему, да? Разве что к тому, что Джеймс все-таки поймает еще одно проклятие от того, кто давно уже проклясть обещает. Тогда он точно никаких ответов не получит. Наверное, то, что именно это волнует его сильнее всего, только подтверждает, что из него и правда получился тот еще отбитый гриффиндорский придурок. Но тут уж что есть, то есть. Поэтому приходится сдерживаться. На секунду выражение лица Снейпа становится совсем странным и сложным, а затем его челюсти сжимаются так крепко, что под болезненно-бледной кожей особенно отчетливо ходят желваки. Наконец он убирает руки с плеч Джеймса – приходится сжать кулаки еще крепче, чтобы не попытаться их вернуть, – и отступает на несколько шагов. Произносит уже куда более холодным, отстраненным голосом, пока лицо его перестает что-либо выказывать: – Отлично, Поттер. Раз тебе так этого хочется, – достав палочку, Снейп легко ведет тонким запястьем в воздухе, а Джеймс узнает заглушающие чары, когда он уже возвращает палочку в карман и со слишком уж показательным равнодушным голосом продолжает: – В последний месяц я не очень-то участвовал в том маленьком темномагическом кружке, который в школе устроили будущие Пожиратели. Был несколько… отвлечен. Так что во мне начали подозревать предателя. Результат ты знаешь. Но я понял, кто это был, со всем разобрался и гарантирую, что больше такого не повторится. Глупое сердце Джеймс запинается на словах о том, что Снейп был отвлечен. Конечно, есть некоторая вероятность, что отвлекало его что-то еще… но насколько она высока? Часть его так и тянет зацепиться за это. Поддразнить. Расспросить подробнее. Полушутливо-полусерьезно рассказать о том, с какой радостью и дальше был бы для него отвлечением, тем более от чего-то такого. Но, увы, тема слишком серьезно и сейчас не до того. – Как именно разобрался? – вместо этого хмурится Джеймс, потому что формулировка получилась слишком уж общей и расплывчатой, и ему приходится игнорировать то, как болезненно и горько проходится по нутру косвенное подтверждение того, что и Снейп – будущий Пожиратель. Но это не то чтобы новость, поэтому нет смысла сейчас орать и устраивать истерику по этому поводу. Лучше сосредоточиться на основном. Тем более, что Снейп уже обрубает, повторяясь: – А вот это – точно не твое дело. – Подтвердил как-то свою верность? – тем не менее, продолжает напирать отказывающийся так легко оставлять тему Джеймс, ощущая, как от неприятного предчувствия сжимается горло. – Не. Твое. Гребаное. Дело. Поттер, – опять повторяет Снейп, чеканя раздельно; холодно и яростно выплевывая каждое слово, как проклятие. – Почему бы тебе не сконцентрироваться на главном? Перед тобой – будущий Пожиратель смерти, – едко и жестко акцентирует он внимание на том, что Джеймс так старательно игнорировал, на этот раз подтверждая все уже прямо, а не косвенно, чем заставляет дернуться. – Тот, против кого ты планируешь сражаться, когда выпустишься отсюда. Хотя, знаешь, что? Кажется, в твоей черепной коробке водится совсем уж прискорбно мало серого вещества, так что нужно получше разъяснить тебе, ради кого именно ты тут решил корчить из себя жертвенного мученика. Поэтому, так уж и быть, подброшу-ка я тебе еще пищи для размышлений, – ухмыляется он ядовито, с каким-то лихорадочным, отдающим чем-то отчаянным и самоубийственным блеском, который появляется у него в глазах. Подавшись вперед и наклонившись над Джеймсом, Снейп зарывается пальцами ему в волосы, с силой оттягивая их и откидывая голову назад, так тот легко позволяет, даже не пытаясь сопротивляться – это могло бы быть горячо, если бы не происходящий сейчас жуткий разговор, от которого внутренности стынут и обмерзают. Удерживая его взгляд своим, болезненно сияющим, он принимается едко выплевывать слова в лицо: – Это я – тот, кто изобрел то проклятие, из-за которого ты вчера чуть не сдох. Как тебе такое, Поттер? Более того, ты на своей шкуре испытываешь его уже во второй раз. Помнишь тот день два года назад, после СОВ по ЗОТИ? Возле Черного озера? Когда ты решил продемонстрировать всем грязные подштанники Нюниуса? – насмешливо и злобно цедит слова Снейп, а у Джеймса все внутри обрывается от напоминания о том дне. – Может быть, и нет. Это был просто очередной рутинный день в жизни бравого гриффиндорца Джеймса Поттера, – принимается ядовито насмехаться он. – Всего лишь поставил на место слизеринского упыря. Все посмеялись. Ничего особенного. Но, возможно, ты хотя бы помнишь, как я швырнул тогда в тебя заклинанием и оставил порез на щеке? Дай угадаю – залечить его было не так просто, как казалось, да? Память тут же услужливо подбрасывает нужные воспоминания. Конечно, Снейп прав. Поначалу Джеймс вообще планировал игнорировать тот порез, был уверен, что заживет само и отказывался из-за такой ерунды тащиться в Больничное крыло. Вот это не хватало еще париться и делать лишние телодвижения из-за этого! У мадам Помфри и без того работы хватает. Он даже пытался залечить сам – к тому моменту базовые знания в целительстве у него уже было – но, когда ничего не получилось, просто пожал плечами и забил на это. Вот только забить не получилось. Потому что к вечеру кровь из пореза так и продолжала сочиться, так что даже Сириус, и сам склонный такие мелочи игнорировать – хотя по большей части тогда, когда они касаются его самого, – начал беспокоиться, перестав на пару с Джеймсом шутить на эту тему, а хмурый Ремус просто взял, да и потащил его за собой в Больничное крыло, игнорируя любые протесты. Явно знал, что уговорить все равно не получится и так будет проще. Тогда мадам Помфри намучилась с порезом, но толком так сделать ничего и не смогла. Даже полностью кровотечение остановить – и то получилось далеко не сразу. Заживала та несчастная царапина, кажется, несколько месяцев. Даже странно, что шрама не осталось. Ну, теперь понятно, почему так. – Между прочим, тебе тогда очень повезло, Поттер, – тем временем продолжает плеваться ядом Снейп, продолжая подбрасывать новую информацию, пока Джеймс еще обрабатывает предыдущую. – Тогда это была первая версия проклятия, потому все обошлось только одним порезом, который максимум тебя, наверное, раздражал, но серьезного ущерба не нанес. Знал бы ты, как я об этом жалел! В тот день, в тот момент, я настолько ненавидел тебя, Поттер, что проклятие сформировалось и вырвалось из меня само. Я хотел твоей смерти тогда. По-настоящему хотел. Знаешь, что это такое, Поттер, хотеть кого-то убить? Я вот знаю. Не в последнюю очередь благодаря тебе. А после я модифицировал то, что у меня тогда получилось, и довел до того уровня проклятия, которым действительно можно убить. Что ты и испытал вчера на себе. Ну как? Нравится тебе такие новости? Ты продемонстрировал всем мои подштанники – а я чуть тебя за это не убил еще два года назад. Равноценный обмен, как думаешь? Его губы расползаются в каком-то подобии острой змеиной улыбки, которой истреблять бы целые города, а блеск в глазах становится совсем больным, едва не безумным, таким, будто он ждет, что ему сейчас прилетит либо кулаком по роже, либо проклятием в грудину. Даже почти предвкушает это. А Джеймс вновь вспоминает тот самый день, сохранившийся в памяти настолько ярко и отчетливо, будто это было вчера. Вспоминает все, что тогда случилось. Вообще-то, к тому моменту левикорпус, которым он швырнул в Снейпа, уже стал всеобщим достоянием, распространившись по всему Хогвартсу, как вирус, хотя никто и не знал, откуда заклинание взялось и кто первым его произнес. Если бы знали, Мародеры лично отдали бы дань и почести этому человеку, о чем громогласно заявляли – они никогда не приписывали себе тех заслуг, которые им не принадлежали, как вот сознание этого заклинания. То и дело можно было услышать чей-то визг, с которым кого-нибудь подвешивали в коридоре, обычно к взаимному смеху всех участников происходящего, включая того, кого подвешивали. Сами мародеры неоднократно накладывали это заклинание друг на друга к своему веселью и веселью окружающих. Особенно часто этим занимались Джеймс и Сириус, конечно же, заклинания друг друга; помнится, даже счет вели, кому из них больше раз удастся подловить второго. Уже и не вспомнить, кто тогда выиграл – оба приписывают победу себе, но, кажется, в каком-то момент им обоим стало просто лень считать. Хотя он почти уверен, что дотошный Лунатик наверняка знает точный счет, просто предпочитает в это не лезть и оставляет их самим друг с другом разбираться. Ну а те, кто не хотел быть подвешен вверх тормашками, просто научились от него защищаться. Конктрпроклятие – либеракорпус – никогда и ни для кого не было секретом. Тогда это заклинание взялось просто вдруг… появилось, будто из ниоткуда – и вот о нем уже знали все, как по щелчку пальцев. Впрочем, это же Хогвартс, просто сборище сплетников, ничего удивительного, что как только появляется что-то новое – оно тут же распространяется со скоростью выпущенного на волю снитча. Да, для большинства все это тогда было просто шуткой. Но хороша лишь та шутка, над которой смеется и шутник, и тот, над кем шутят, верно? В какой именно момент Джеймс вдруг наконец это осознал, он не знает. Явно запоздало. Потому что, когда они неоднократно устраивали розыгрыши над слизеринцами на потеху всему Хогвартсу, то веселье самих слизеринцев точно никого не интересовало. Разве что Ремуса, который периодически пытался вбить немного здравого смысла своим друзьям в головы, но срабатывало это разве что тогда, когда речь заходила о чем-то действительно серьезном. Вообще-то, если дело не слишком серьезное, то он и старался не так сильно, как мог бы, хоть и бросал осуждающие взгляды, а у Джеймса есть подозрение – в нем до сих пор жив глупый, тянущийся еще с первых курсов страх, что друзья могут бросить его, если будет перечить им и спорить с ними слишком сильно, доставляя этим неприятности. Самый настоящий идиотизм, но Лунатика же попробуй убеди в том, что это идиотизм. Хотя даже так ему поразительно часто удавалось вдалбливать в их пустые головы такое понятие, как совесть, которое у Джеймса с Сириусом раньше вовсе почти не существовало, а у Питера, кажется, под их влиянием, стало отрубаться все чаще. Сложно, наверное, быть в такой компании единственным гласом разума. Бедный Лунатик. Конечно, слизеринцы сами далеко не святые и заслужили, чтобы их разыгрывали в рамках разумного. Но… В тот день Джеймс точно перешел рамки, верно? Он унизил Снейпа просто ради того, чтобы повеселить скучающего Сириуса. Выставил его на посмешище – и даже отдаленно не ощутил, будто делает что-то неправильное. По крайней мере, в моменте. Разве что потом, совсем чуть-чуть кольнуло, когда пасмурный Ремус жестко разъяснил недоумевающему, даже обиженному Джеймсу, почему Лили злится не только на своего уже бывшего лучшего друга. Вот тогда стало немного совестно… но только немного. Напомнив себе, что это Нюниус, обо всем, что он тогда сказал и сделал, он любой намек на угрызения совести проигнорировал. Это факт, от которого не отмахнуться, как бы сильно ни хотелось быть в собственных глазах хорошим и непогрешимым. Но Джеймс не такой. Никогда не был. Да, учитывая, сколько раз сам Снейп швырял в него проклятиями из-за угла или пытался напасть где-нибудь в безлюдном коридоре вместе с шайкой слизеринцев, каких-нибудь кровожадных любителей темной магии вроде Мальсибера или Эйвера – нельзя сказать, что тот не заслужил, чтобы по нему попало отдачей. Но… В тот день он ничего не сделал. Ни-че-го. Просто шел, ткнувшись носом в книгу и бухтя что-то самому себе, наверное, обдумывая только что прошедший экзамен. Хватило всего одного комментария Сириуса про скуку, чтобы начать творить, ну, хуйню. А даже если бы сделал – поступки Снейпа все равно не оправдывают поступков Джеймса, верно? Это просто так не работает. Но, кажется, ему понадобилось слишком много времени, чтобы осознать. А теперь, возможно, уже очень поздно для того, чтобы что-то исправлять. Зато сейчас Джеймс добрался до той точки, где вполне может понять ярость Снейпа, над которым тогда смеялась вся школа. Может понять, почему у него появилось желание по-настоящему убить своего обидчика. Может понять, учитывая все события в целом. А вот чего не может ни понять, ни простить – не хочет ни понимать, ни прощать – так это то ужасное слово, которое Снейп швырнул в Лили, свою лучшую подругу. Ту, которая всегда была на его стороне, даже тогда, когда вообще все твердили ей оставить его уже наконец и перестать мучиться. Такое не прощают. Но Лили права, дело здесь не в самом оскорблении, а во всем, что за ним стоит; в том, что для него оно является нормой. Само презрение к магглам и магглорожденным – норма Снейпа. А для Джеймса остается непостижимым то, каким же уровнем лицемерия и талантом к самообману нужно обладать, чтобы, склоняясь к такому мировоззрению, продолжать игнорировать тот факт, что его лучшая подруга – одна из тех, кого он презирает и чьего истребления желает. Наверное, Снейп и сам осознал тогда, какую ошибку совершил, как только увидел реакцию Лили на непозволительное слово, которое выплюнул в адрес единственного человека, который готов оставаться рядом с ним и поддерживать его, несмотря ни на что. Все продолжали повторять, что он того не стоит, но Лили продолжала в него верить. Вот, что она за это получила. Но вместо того, чтобы злиться на самого себя, Снейп в тот момент, очевидно, обратил свою ярость на Джеймса. Так ведь проще – найти виновника где-то снаружи, лишь бы не искать его внутри. Очень на него похоже. Отсюда желание убить, отсюда появившееся проклятие. Сейчас, спустя два года и то недолгое, приносящее столько боли, но все равно бесценное время, которое они провели вместе – Джеймс может все это понять. Легче ли от этого? Ни на секунду. Но еще не так давно все то, что он узнал считанные минуты назад, разозлило бы и вызвало ненависть. Сейчас вызывает только тоску и чувство вины. – В тот день я был мудаком по отношению к тебе и заслужил твою ярость, – честно признает Джеймс, наконец придя к тому внутреннему состоянию, которое позволяет ему это осознать и сказать. Очевидно, это не та реакция, которая от него ожидалась. В ответ Снейп замирает. На секунду, кажется, под силой накатившего удивления забывая даже о своей презрительной, ядовитой злости. Затем он отшатывается от Джеймса, выпуская его волосы из хватки, и выпрямляется. Между его бровей появляется хмурая, немного озадаченная складка, когда он шипит больше недоверчиво, чем яростно: – Ты меня не слышал, Поттер? Я хотел тебя убить. Но Джеймс просто кивает спокойно: – Отлично слышал. – Настолько сильно, что создал из-за этого проклятие. – Я понял. Только вот, чем ровнее и невозмутимее он реагирует, тем сильнее, кажется, распаляется Снейп. Он опять подается чуть ближе и немного наклоняется, глаза вновь лихорадочно загораются чем-то мрачным и мстительным – вопрос только, по отношению к Джеймсу или к самому себе? Слова из него вырываются очередным потоком яда: – А вчера этим проклятием тебя действительно почти убили! Я наконец-то чуть не довел дело до конца, пусть и чужими руками, к сожалению. Хотя удобно, вообще-то, так меня даже никто не заподозрил бы. Не так уж плохо получилось, Поттер! Жаль только, что не сложилось и ты все-таки выжил. Лицо Снейпа искажается в презрительной гримасе, но Джеймс, все еще представлением не впечатленный, едва удерживается от того, чтобы расхохотаться. О, грива Годрика! Он и правда не видит очевидной нестыковки в собственных словах? Или ему просто никто еще не удосужился рассказать о том, что Джеймс уже все знает? Каким-то образом ограничившись фырканьем, Джеймс отвечает: – Ну да, настолько жаль, что ты даже лично спас мне жизнь, еще и немало рискуя при этом собой. Вот настолько хотел моей смерти вчера. Конечно, Снейп. Звучит очевидно убедительно, – с важным, до жути умным и серьезным видом кивает он, а судя по тому, как Снейп отшатывается и выражение лица у него искажается еще сильнее – действительно не знал или, может, на порыве и в каком-то странном желании убедить в том, кто здесь плохой парень, просто забыл. Хотя есть немалая вероятность, что Лили намеренно не стала рассказывать, а больше и некому было. С нее стало бы рассчитывать на то, что он вот и проколется. Она немало повеселится, если узнает. Тем более, что Снейп явно, судя по реакции, и не хотел, чтобы Джеймсу обо все рассказали. Ха. Так ему и надо. В любом случае было бы глупо винить его за вчерашнее только потому, что проклятие принадлежало его авторству, когда это не он им швырнул и не он все задумал. Сам чуть не стал жертв. Это как винить создателя какой-нибудь левиосы за то, что кто-то таким образом заколдовал с ее помощью дубинку, которой попал по чужой макушке. Ну да, вчерашнее проклятие пострашнее левиосы будет… Но суть ясна! Раз уж кто-то задался целью проклясть, то все равно сделал бы это и мог бы найти что-то такой же силы и летальности, или даже похуже. Тем более, что, глядя на это вот так… – Еще это объясняет то, откуда ты знал контрпроклятие, – задумчиво добавляет и равнодушно пожимает плечами Джеймс и добавляет, криво улыбнувшись: – Если смотреть на все с этой точки зрения, то я даже везунчик. Попади в меня вчера чем-то другим, и ты мог бы не знать, как с этим помочь. Тогда меня здесь могло бы уже и не быть. Возможно, это сказывается его склонность с оптимизмом смотреть на мир и во всем искать что-то положительное или хотя бы стараться это делать, но ему кажется, что звучит вполне логично. Все действительно могло бы закончиться куда хуже, если бы нападавший использовал другое проклятие. Но Снейп, похоже, с ним не согласен. Недоверие в его глазах множится, трансформируется почти в ужас, когда он целит ядовито, непонимающе и злобно: – Я, конечно, всегда знал, что ты ебанутый, Поттер, но это даже для тебя уже слишком. Может, в каком-то смысле так оно и есть. Большинство, наверное, посмотрели бы на него, как на безумного, если бы увидели, как после всего, что сейчас узнал, он реагирует вот так. Зато Джеймс точно знает, что Мародеры и Лили только смотрели бы на него с грустной обреченностью: Сириус драматично застенал бы, Ремус отбил лицо ладонью или ладонь лицом, Питер покачал бы безнадежно головой, а она вздохнула бы так, будто призывает терпение всего мира себе на плечи, чтобы не прибить одного Джеймса Поттера. После всего все четверо махнули бы на него со смирением и нежностью рукой, мол, ну что ты с этим идиотом поделаешь, ничего другого и не ожидалось, и забили бы на ситуацию. А еще – забили бы Снейпа при условии, что тот собирается причинить ему какой-то вред. Ну, а мнение остальных его и не волнует. Невеселая ухмылка Джеймса становится шире, он склоняет голову набок и с легким намеком на веселую насмешку интересуется, сам удивляясь тому, насколько спокойным остается: – А что, Снейп, ты ждал другой реакции, но все пошло не по плану? Я должен был злобно рычать на тебя в ответ, да? Остаться в ужасе от всего того, что ты сейчас рассказал? Поразиться тому, что ты, оказывается, мудак, способный искренне желать кому-то… желать мне смерти, будто я и так уже этого не знал? Серьезно думал, что какую-то невероятную новую жуткую информацию откроешь мне о себе всем этим, Снейп? Это после семи-то лет, когда мы с тобой враждовали? Или я должен был сказать, что сам ничего такого уж ужасного в тот день, у озера, не сделал, а ты просто драматизируешь? Так и что из всего этого выбивается из твоего сценария, Снейп? Все? Или есть еще что-то, что я упустил? Ну, ты всегда можешь меня дополнить. А зачем это все, чтобы упростить себе задачу? Думал, если выставишь себя совсем уродом, расскажешь мне, какой ты плохой – я сам тебя оттолкну, от тебя убегу, и тогда этого не придется делать тебе? Ну уж нет. Не дождешься, Снейп. Я не собираюсь так сильно упрощать тебе задачу. Договаривает он совсем уж весело, находя невероятно забавным то, как с каждым его словом Снейп кривится все сильнее, а на последних вовсе выглядит так, будто готов броситься вперед и придушить голыми руками, лишь бы только заткнулся, что, вероятно, только доказывает правоту Джеймса в каждой его фразе. – Что с тобой не так, Поттер? – наконец шипит в ответ Снейп. Яростный, отчаянный и какой-то немного беспомощный, будто у него перед глазами все рушится по кирпичику, а он не знает, как с этим справиться и строение удержаться. А вместе с ним удержать и самого себя. Очевидно, что никакая магия тут явно не помощник. Вот теперь в Джеймсе и правда просыпается совсем немного злорадства. Потому что нечего тут. Пытался его провести, спровоцировать на какую-нибудь злобную реакцию и заставить самого все разрушить между ними окончательно, чтобы этого не пришлось делать Снейпу? Отлично! Пусть получает по макушке отдачей. Хотя вопрос, вообще-то, хороший. Дельный. Ответить на него лишним не будет. – Наверное, все, учитывая, как сильно мне хочется тебя обнять, – честно произносит Джеймс, ощущая, как его чуть ехидная ухмылка превращается в грустную, но искреннюю улыбку. Он мог бы обвинить в том, что сказал это, свое уже откровенно дерьмовое состояние. Как именно до сих пор не рухнул, ему самому непонятно. Наверное, силой чистого упрямства, которое и помогает ему вести весь этот диалог, пытаясь переупрямить одного очень конкретного слизеринского идиота. Но нет, дело здесь не в состоянии. А в том, что это – правда. Еще до вчерашнего они уже несколько дней контактировали лишь по необходимому минимуму и Джеймс успел соскучиться по этой сволочь просто до одури. Если же вчерашнее еще и учитывать, обнять его, физически коснуться, убедиться в реальности и в том, что произошедший кошмар остался в прошлом – почти жизненная необходимость. Ну да, отбитый гриффиндорский придурок. Что уж тут поделать? На мгновение Снейп от такого заявления теряет всю свою показательную злобную презрительность и вместо этого начинает выглядеть совсем потерянным и уязвимым, будто все те стены, которые выстроил вокруг себя, по щелчку пальцев рухнули. Смотрится это до того трогательно, что сердце щемит и притянуть его к себе, обнять, ткнуться носом в ключицу и, может, остаться там жить, хочется только сильнее. Но он, конечно же, как всегда быстро восстанавливает все свои барьеры, вновь прикрывается злобой, которой простреливает Джеймса, метнув в него презрительный взгляд непроницаемо черных глаз прежде, чем яростно процедить: – Знает, что? К боггарту это все. Оставайся со своим странным гриффиндорским безумием один. Я отказываюсь продолжать в этом участвовать. После чего разворачивается и делает шаг в сторону, явно собираясь уйти. Даже странно, что раньше не попытался. Но нет. Джеймс не позволит ему сбежать. Не в этот раз. Не снова. При мысли о том, каким ужасом все обернулось, когда Снейп попытался сбежать от него в прошлый раз, ужас яростно вгрызается во внутренности – правда, не за себя. Только за него. Но вместо того, чтобы сковать и заставить замереть, это, наоборот, подталкивает вперед. На этот раз Джеймс не позволяет боли себя остановить, когда вскакивает на ноги, перехватывает он и притягивает его к себе. Что именно позволяет ему устоять на ногах и не грохнуться тут же, сложно сказать. Наверное, это как во время квиддичного мачта, когда ему даже с рукой, сломанной только что пролетевшим мимо безумным бладжером, удается играть дальше, забивать квоффлы, не чувствуя боли, и с лучезарной улыбкой отмахиваться от беспокойство собственной команды, мол, да в порядке все, ну, задело чуть-чуть, ну, кости немного переломало, подумаешь, пф-ф, бывало и похуже. Ерунда, играем дальше! Это уже потом, когда победа в кармане, а азарт игры сходит на нет – наступает боль. Но оно всегда того стоит. А сейчас на кону не победа на матче и не кубок, а кое-что поважнее. Вот это точно того стоит. Хотя перед глазами все равно мутнеет, в горле появляется тошнота, боль в спине такая, что проигнорировать ее оказывается куда сложнее, чем сломанную руку – особенно учитывая, что азарта матча здесь нет, а он только что на койке мирно лежал… Ну, сидел и не совсем мирно, учитывая их разговор, и все же. Джеймс ловит себя на том, что, когда обнимает Снейпа поперек спины и утыкается лбом ему в плечо; что дышит тяжелее обычного, а опирается на него сильнее нужного, хоть и пытается следить за тем, чтобы не перебросить весь свой вес. Остается надеяться, что он этого не заметит. – Ты что делаешь, полоумный?! – лишь на секунду-другую замерев в его хватке, почти сразу разъяренно шипит Снейп. А Джеймс трется носом о его шею и, несмотря на чуть не заставившийся поморщиться ор почти в ухо – испытывает облегчение от того, что наконец-то держит в своих руках это худощавое, костлявое тело, которое, тем не менее, не проявляет никаких порывов к тому, чтобы вырваться. Так что он ворчливо констатирует очевидное: – Обнимаю тебя. Как и хотел. – Отпусти меня! – вполне ожидаемо злобно выплевывает Снейп, только вот, вопреки собственным же словам – при этом можно ощутить, как руки его опускаются на грудную клетку и сминают мантию в кулаки так, будто это на деле последнее, чего ему хочется, чтобы его сейчас отпустили. Несмотря на это, обычно Джеймс бы действительно отпустил. Он умеет слушать, что ему говорят, о чем его просят, и прислушиваться к этому. Но… – Нет. …не сегодня. Не учитывая все, что произошло вчера. Не учитывая их идиотскую ссору, после которой так ничего и не обсудили. Не учитывая то, насколько ему хреново. Не учитывая то, насколько он нуждается сейчас в Снейпе рядом с собой. Не учитывая то, что ему, вероятно, отлично известно, к чему это приведет, если и правда отпустит. – Что значит «нет», Поттер?! – ядовито цедит Снейп, а кулаки на мантии все равно сжимаются сильнее и до сих пор не отталкивают. Странный какой. Может, просто копит силу, чтобы помощнее ударить, а? – Это значит, что я не разрешу тебе ни опять сбежать от меня, ни оттолкнуть меня и заставить самого уйти своими грубыми, ядовитыми словами. Хватит. Я всем этим уже пресытился в твоем исполнении. Мне не нужно было позволять тебе такое и тогда, в библиотеке. Нужно было остаться и добиться от тебя нормальных ответов и объяснений, понять, зачем ты все это творишь, – расстроенного отвечает Джеймс, понимая, что не нужно был позволять Снейпу пробраться ядом себе под кожу. Тогда все вообще не обернулось бы этим. Опасностью для него. Но когда он говорил так и смотрел так, как тогда – сложно было не позволить. Все-таки Джеймс совсем не каменный и не бесчувственный. Когда тот… тот, кто стал ему важен, вдруг начинает вот так грязью поливать – это больно, а оставаться здравомыслящим в такой ситуации очень сложно. – Я просто констатирую тебе правду. Если тебя это не устраивает, Поттер... – пытается ехидно Снейпа. Хотя они сейчас не видят лиц друг друга, то, как его тело напрягается сильнее, но при этом и льнет сильнее вместо того, чтобы отпрянуть – о многом прямо-таки вопит. Ткнувшись носом ему в висок, Джеймс смутно думает о том, что в последний раз, когда он перебирал эти волосы, они были шелковистыми и мягкими, а сейчас вновь сальные и жесткие. Есть ли ему до этого хоть какое-то дело? Вообще нет. Он все равно глубоко и с наслаждением вдыхает, ни на секунду не испытывая отвращения. – Может быть, и правду. Или то, что ты сам считаешь правдой, – не спорит Джеймс, потому что ну как здесь поспоришь. – Но еще ты очевидно пытаешься сделать свою правду как можно более ядовитой и колючей, ударить меня этим побольнее, чтобы я развернулся и ушел. Зачем, Снейп? – вновь задается он вопросом, все-таки прямого подтверждения своих догадок так и не получил. – Потому, что не можешь уйти сам? Значит, хочешь заставить уйти меня? – Не представляю, о чем ты, – вполне предсказуемо ощетинивается Снейп, а Джеймс немного обреченно вздыхает со словами: – Ты слишком умен, чтобы притворяться идиотом. – Прекрати, Поттер! – вдруг взрывается и рявкает Снейп то ли злобно, то ли обеспокоенно, а руки его вдруг оказываются одна на пояснице, а вторая на плече, удивительно осторожные, обхватывающие так, чтобы не касаться ран. – Сядь уже наконец. Тебе же больно! Оу. Так вот, в чем дело. Он поэтому не оттолкнул сразу? Побоялся, что случайно сделает больно? Ха. Будто есть хоть какое-то дело до физической боли, когда столько причиняет ее словами. Тем не менее, от этой догадки и тепло, и больно. Все-таки хотелось бы, чтобы Снейп на объятия ответил, потому что и сам их хотел. Но это, видимо, уже Джеймс слишком много хочет, верно? Придется брать то, что дают. – Не больно, – не очень-то умело врет он на этот возглас Снейпа, убеждаясь в том, что там точно беспокойства вновь больше, чем ярости. – Врешь, – уличает тот в ответ. – Я тебя сейчас прокляну, если не отпустишь… – Можешь не утруждаться, – фыркает Джеймс сипло и слабее, чем ему хотелось бы. – Я и так еле на ногах стою. Поэтому, если хочешь вырваться, тебе достаточно просто легонько меня толкнуть, даже прилагать сил не нужно. Я тут же рухну. Весь тот неизвестно откуда взявшийся запас сил, на которому ему удалось подняться и Снейпа к себе притянуть, уже явно сходит на нет. Перед глазами мутнеет все сильнее, боль становится такой, что хочется скрипеть зубами, и как бы Джеймс ни пытался не наваливаться всем телом – делать это становится все сложнее. Он чувствует, что еще немного, совсем чуть-чуть – постыдно упадет сам по себе. Наступает мгновение тишины. А затем Снейп вместо того, чтобы действительно толкнуть, наоборот, смыкает руки на пояснице и плечах Джеймса, обнимая в ответ, сам прижимается к нему плотнее, так, будто правда боится, что тот сейчас действительно рухнет, и уже совсем другим, тихим и севшим, лишенным злобы, зато переполненным тревогой голосом произносит: – Просто пусти меня и сядь уже наконец, Поттер. Хватит бессмысленно геройствовать. У тебя здесь даже зрителей нет, так что аплодисментов не будет. – Не нужны мне ни зрители, ни аплодисменты, – ворчит Джеймс. – А если пущу, ты тут же уйдешь. Он собирается упрямиться и продолжать стоять так долго, как сможет, даже если до падения остались считанные секунды. Плевать. У него острый недостаток Снейпа в крови, который нужно хоть немного восполнить – кто бы мог подумать, что однажды такое в голове мелькнет? Ну а отпустить опять и вернуться к тому, что было в последние дни – не может. – Не уйду, – тихо выдыхает Снейп, но Джеймс качает головой. – Врешь. Ты и ночью мне так говорил, а проснулся я один, – на пробу произносит он, до сих пор не уверенный, был ли это сон или реальность, но, хотя соображать из-за боли и общий сбивающей с ног усталости, становится все сложнее, чувствует – если допустит вслух, что все-таки сон, правду никогда не узнает. Наверняка Снейп за это оправдание зацепится и начнет твердить, что ничего действительно не было, даже если оно было. Шумно вздохнув, тот на удивление беззлобно ворчит в ответ: – Мне пришлось. Нельзя было шокировать кого-то картиной того, как Северус Снейп лежит в обнимку с Джеймсом Поттером. Не хотелось бы стать ответственным за чью-то искалеченную психику, – произносит он чуть ядовитее, но затем вновь продолжает тише, искренней: – А ты еще спал, и я не хотел тебя будить. Тебе нужен отдых. – О, – пораженно выдыхает Джеймс в ответ, наконец-то узнав правду и чувствуя из-за этого небольшой прилив сил, который позволяется продержаться на ногах еще немного. – Так это был не сон. На секунду опять повисает тишина, которую разрывает возмущение Снейпа. – Ты думал, что это был сон? Серьезно?! – который, тем не менее, все равно не пытается отшатнуться и продолжает крепко держать. – Ты не можешь меня винить! – немного оборонительно отвечает Джеймс. – Вчера ты оббежал чуть не половину Хогвартса, только чтобы не говорить со мной. А в предыдущий наш разговор блеснул своим слизеринским талантом в умении поливать меня грязью. Еще... – Ладно, ладно, я уловил суть, – ворчливо и вновь тише прерывает его вздохнувший Снейп. – Знал бы, что ты считал это сном – притворился бы, что так оно и было. Ага. Вот именно поэтому и не стал такого допускать вслух. Очевидно, чуйка здесь не подвела. – Ну, теперь уже поздно, – радостнее произносит Джеймс, и Снейп сухо фыркает. – Просто сядь уже наконец, Поттер. – Я не хочу тебя отпускать. – Не отпускай, но сядь. Хватит испытывать мои нервы на крепкость! – рявкает Снейп, всем своим видом давая понять, что все, это уже край, еще немного – и он совсем закипит. Заворчав, Джеймс сдается и все же начинает отступать обратно к кровати, не выпуская при этом Снейпа из объятий и направляемый его руками на себе, а иначе, наверное, все-таки грохнулся бы. Наконец, он начинает опускаться, медленно и осторожно, но не из-за своих ран, а чтобы случайно не прижать к себе слишком сильно и не заставить упасть, утащив за собой. Когда ему наконец удается усесться, Джеймс перехватывает Снейпа удобнее, поднимая на него взгляд и глядя снизу вверх, пока пытается понять, как теперь получше устроиться так, чтобы объятия не разрывать. Но тот уже находит выход и решает все самым прекрасным образом сам. С самым невозмутимым видом вдруг… Забирается к нему на колени одним слитным, даже грациозным движением, будто на свой трон, и осторожно на них устраивается, сжимая ладонями плечи застывшего, теряющего дыхание Джеймса, пока его собственные руки полуосознанно опускаются на эти тощие, костлявые и все равно идеальные бедра, бережно придерживая за них, чтобы не упал. – Так нормально? – хмуро, с оттенком беспокойства спрашивает Снейп, а запрокинувший голову Джеймс и смотрит на него безотрывно и хрипло выдыхает: – Так идеально. Вообще-то, спина болит кошмарно, будто ее сначала пожевал дракон, потом обдал огнем, а следом по ней пробежались еще несколько, но этого он вслух признавать, конечно, не собирается. Все равно идеально. Тем более, что сейчас, когда наконец сел, мутнеть перед глазами перестает, предобморочное состояние уходит, а связность сознания начинает возвращаться. Ну, возвращаться настолько, насколько это возможно, со Снейпом-то на его коленях. Но судя по тому, что тот хмурится только сильнее, поджимая губы, и недовольно отвечает: – Тебе все равно нужно лечь, – он не очень-то ведется на попытки Джеймса притвориться, будто с ним все в порядке и вообще у него отличное самочувствие. Хм. Ну допустим. Если уж на то пошло… – Только если ты ляжешь со мной, – парирует он, на что получает до крайности демонстративно закатанные глаза и выражение лица, которое и без слов вопит почему-мне-приходится-иметь-дело-с-таким-идиотом. Почему это кажется Джеймсу таким очаровательным? С ним точно что-то не так. – Сейчас буквально середина дня, Поттер. Вот же восхитительная картина представится тому несчастному, который зайдет в Больничное крыло. Поттер и Снейп обнимаются, лежа в одной постели. Сенсация дня. Спешите свалиться в обморок и в экзистенциальный кризис. Мадам Помфри как раз не хватает работы, а еще вам будет полезно узнать, кто такие маггловские психологи, – принимается язвить Снейп. На что Джеймс – который, кстати, отлично знает, кто это такие, даже вот этот ваш экзи-что-то-там кризис слышал, все-таки у него в друзьях Лили и Ремус, спасибо большое, – невозмутимо отвечает: – Точно не хуже той сенсации, где Снейп сидит на коленях у Поттера. Тут же прикусив язык, Джеймс уже жалеет о том, что сдуру, необдуманно ляпнул это. Думает, что Снейп сейчас от указания на этот факт обо всех своих решениях пожалеет, репликой поехиднее приложит и попытается с его колен подняться. Но тот лишь вскидывает брови тем филигранным жестом, который никто не сможет повторить, кивает и невозмутимо произносит: – Дельное замечание. После чего опять достает палочку, взмахивает, и ширма удлиняется, огибая и огораживая кровать полностью, так, что ни с какой из сторон их уже не увидеть, если намеренно не отодвигать. – Умно, – хмыкает Джеймс, пока Снейп убирает палочку в карман и спокойно комментирует: – Так у меня будет время вскочить с твоих колен, если что. А вот выбраться из кровати и из твоих загребущих лапищ может быть проблематичнее. – Вообще-то, думаю, весь Хогвартс поймает шоковое состояние, даже если кто-то увидит и растреплет всем, что видит мирно просто мирно беседующих Снейпа и Поттера, – веселеет и произносит Джеймс, решив, что, раз уж предыдущая его реплика была принята неплохо, то и эта должна. Взглянув на него с ничего не выражающим лицом и непроницаемым взглядом, Снейп сухо спрашивает: – А такое когда-нибудь случалось? Джеймс очень, очень пытается оставаться серьезным, но не выдерживает и все-таки начинает смеяться – хотя шутка так-то слишком близка к правде и повод для веселья такой себе, они буквально несколько минут назад опять ссорились, да и сейчас в любую секунду могут опять начать. Но смешно почему-то все равно. Мимо его внимания не проходит то, что даже у Снейпа уголок губ дергается, но он решает внимание на этом не акцентировать, еще спугнет момент. – Просто прячет себе это зрелище в тайник за ребра. – Но тебе не сложно так сидеть? – стоит ему отсмеяться, хмурится и спрашивает Снейп, на что Джеймс, точно не желающий что-либо менять и его отпускать, качает головой: – Мне отлично. Чуть-чуть боли перетерпеть для такого совсем не проблема, тем более ради такого. Но все равно хмурится и в ответ спрашивает сам – А тебе нормально? Ты… Не должен этого делать, если не хочешь. Если просто из-за того, что чувствуешь себя виноватым за вчерашнее. Или благодарным… – стоит ему задуматься о том, что Снейп и ночью мог остаться с ним, и сейчас сидеть у него на коленях, подпускать к себе, только по этим причинам, и к горлу подкатывает тошнота. Джеймсу, конечно, происходящее сейчас нравится и кажется бесценным, но… Не так. Не по таким причинам. Все имеет смысл только в том случае, если хотят и получают удовольствие они оба. – Во-первых, я разве похож на человека, который будет что-либо делает из чувства вины и благодарности? – ехидно спрашивает Снейп, и хотя это не прямой ответ, в каком-то смысле все-таким им является, так что Джеймс выдыхает с небольшой толикой облегчения – нет, не похож, и в их конкретном случае хвата Мерлину за это. – Во-вторых, с каких это пор тебя интересует мое мнение, Поттер? – хмыкает он ядовито следом, от чего любой намек на облегчение испаряется и Джеймс, наоборот, напрягается, хмурится сильнее. Серьезно отвечает: – Всегда интересовало с тех пор, как у нас все началось. Я не буду тебя держать, если ты действительно этого не хочешь. Не хочу и не стану ни к чему тебя принуждать, Северус. Никогда, – искренне произносит Джеймс, осознавая, что опять называл Снейпа по имени лишь после этого, как это случилось. Ловя себя на том, что это все-таки приятно – называть его по имени. Хотелось бы делать так почаще. Хотелось бы, чтобы ему было позволено делать так почаще. В ответ выражение лица Снейпа становится совсем странным и сложным, он шумно выдыхает, открывает рот явно для того, чтобы ответить, но Джеймс вдруг вспоминает день их ссоры, все, тогда слушанное, и решает – возможно, это самый подходящий момент, чтобы все прояснить, поэтому осторожно добавляет прежде, чем он что-либо сказал бы: – Послушай, Северус. Насчет того, что ты сказал тогда в библиотеке… Северус вдруг весь напрягается и каменеет, его руки сжимаются на плечах Джеймса сильнее, в глаза появляется что-то, похожее на испуг, когда он прерывает и тихо выдыхает: – Поттер. Не надо. – А я думаю, что надо, – тверже, но все еще осторожно отвечает Джеймс. – Все то, что я говорю тебе во время секса… Да я сам каждый раз в шоке от самого себя, – фыркает он немного нервно и невесело. – Никогда не подумал бы, что я на такое способен. Но тебя это возбуждает, и я не считаю, будто это что-то плохое, Северус, – спешно добавляет Джеймс прежде, чем тот его неправильно поймет. – Я сказал тогда правду. Тебе нравится такое слышать, тебя это заводит, и мне кажется, что это нормально. Никогда не думал, что в этом есть что-то унизительное или постыдное, и тем более никогда не стал бы использовать это против тебя. Ничего из того, что между нами происходит, не стал бы использовать против тебя. Конечно, я ни за что не решил бы, что тебе понравится, если я начну разговаривать с тобой так в обычной жизни. Знаю, что ты считаешь меня тупым гриффиндорцем, но даже у меня хватит мозгов, чтобы это понимать. Мне просто нравится, как ты реагируешь на все эти разговоры во время секса. Поэтому я и продолжаю такое выдавать. Но если ты не хочешь, чтобы я так делал, просто скажи. Этого никогда больше не повторится. То есть, при условии, что ты вообще захочешь еще чего-то… со мной, – тише и неуверенной добавляет он, вдруг ощутив, как от возможности этого к горлу опять подкатывает тошнота, но только из-за кошмарного состояния не физически, а внутренне. Взгляд Снейпа становится только еще сложнее и нечитаемее, попробуй по нему что-нибудь пойми. Джеймсу кажется, он видит там что-то грустное, и безнадежное, и какое-то горько-смеренное, и, если уж совсем размечтаться – может быть, даже отчаянно-нежное. Но нежность точно прослеживается в том, как он касается костяшками виска и скользит ими вниз, к линии челюсти, заставляя полуосознанно, благоговейно к ним прильнуть, когда сипло произносит: – Ты не тупой, Поттер, но иногда ты все-таки тупица. Я знаю, что ты не стал бы против меня ничего использовать, не просил тебя остановиться и не попрошу, потому что не хочу этого, – у Джеймса сердце обнадеженно сбивает ритм – если не попросит, то значит ли это, что между ними все-таки ничего не кончено? – Я сказал тебе все это не потому, что и правда считаю тебя мудаком, способным на такое. – Тогда почему? – тихо спрашивает Джеймс, пока есть на это смелость. Хотя не уверен, хочет ли знать ответ. Снейп на секунду прикрывает глаза. Шумно выдыхает. А когда вновь смотрит на него, в его почти черных радужках сквозит что-то уязвимое и бессильное, тихо воющее болезненно и рвано, когда он тихо, на грани слышимости отвечает: – Потому что хотел сделать тебе больно. Чтобы не было больно мне. Но это не то чтобы сработало, – горько хмыкает Снейп. – Я делал тебе больно? – хмурится Джеймс. Конечно, у них не то чтобы простые отношения, никогда ими не были, и все-таки он старался с вниманием относится ко всему, чего хотел Снейп, как физически, так и словесно, о его удовольствии всегда думал больше, чем о собственном, останавливался при любом признаке дискомфорта, тем более остановился бы после прямой просьбы, но таких просто никогда не было. В общении пытался быть таким осторожным, как мог, учитывая, что у них все построено на сарказме и едкости, но точно не оскорблял, убрал то тупое прозвище из своего лексикона, старался слушать и слышать. Так что тогда?.. – Сделаешь, – все еще едва слышно, но до убивающего уверенно заявляет Снейп, и Джеймс хмурится, но готовый вырваться из него ответ уже предвещает продолжение, точно попадающее в то, что собирался сказать: – Неважно, хочешь ты этого или нет, Поттер. Скорее всего, не хочешь. Даже не осознаешь. Но сделаешь. Джеймс поджимает губы, не зная, что здесь можно сказать, учитывая, с каким твердым, неколебимым отчаянием Снейп это произносит, как какое-нибудь предсказание в Отделе тайн. Все уже предрешено. Осталось только смириться. – Я точно приложу все усилия, чтобы не сделать тебе больно, – по итогу твердо обещает он, потому что это точно может обещать, и хотя хмыкнувший Снейп отвечает коротко: – Верю. Не выглядя при этом так, будто лжет, но все в нем сквозит уверенность во всем, что сказал раньше. Как именно все это может сочетаться друг с другом, Джеймс не уверен, но понимает, что спорить дальше явно бессмысленно, так что только вздыхает. Ему вдруг вспоминается еще кое-что, из сказанного в тот день, во время ссоры, и, пару мгновений посомневавшись, он все-таки тихо спрашивает: – А та лента, которую я тогда подарил… ты и правда выбросил? Это не должно быть существенно. Все лишь ерунда, которая завалялась у него в кармане. Но то, с какими эмоциями Джеймс тогда ее повязал, сколько нежности и тепла в жест вложил – вот это для него было важно. Только откуда Снейпу о таком знать. Все нормально, если он и правда выбросил. Действительно нормально. Совсем нормально. Если Джеймс повторит мысленно слово «нормально» еще раз сто, то, может, оно таким и станет. Несколько мгновений Снейп колеблется, затем вздыхает со смиренно-сдающимся видом, будто решаясь, и наконец тянется в карман, что-то оттуда доставая. Стоит осознать, что именно это такое, и Джеймс тут же чувствует, как внутри что-то загорается, а улыбка сама собой растягивает губы. Сам день вдруг начинает казаться ему куда светлее, даже прокатывающаяся по всему телу боль не может ничего испортить. В этот момент кажется, что он мог бы выиграть сотню кубков по квиддичу без каких-либо усилий. Завтрашний матч? Пф. Ерунда. Хоть прямо сейчас готовы вылететь на поле! – А ну убери со своего лица это идиотское выражение, – презрительно кривится Снейп, выглядя так, будто жалеет, что достал ту самую ленту из кармана и показал ее. Жизнерадостно ответив: – Не представляю, о чем ты! – Джеймс тянется, чтобы осторожно ленту перехватить, а затем – к волосам Снейпа, чтобы вновь их перевязать, на что получает сухое: – А ничего, что они опять грязные? – Мне все равно, – пожимает плечами Джеймс, с нежностью сбирая волосы пальцами и завязывая их в пучок, но затем его улыбка чуть меркнет, когда он продолжает серьезно: – Хотя ты не обязан ее носить, конечно. Можешь в любой момент снять, если хочешь. Мне просто захотелось это сделать. Но я все еще не собираюсь никогда ни к чему тебя принуждать, Северус. Никогда не стану этого делать. – Знаю, что не станешь, – тихо отвечает Снейп с этим своим сложным выражением лица, с уязвимостью, вновь проскользнувшей в радужках. – В том и проблема. – Что?.. – непонимающе хмурится Джеймс. Но не успевает даже закончить свой вопрос, когда Снейп вдруг самым неожиданным, но самым надежным и самым прекрасным способом затыкает его, подавшись вперед. Прижавшись губами к его губам Этот поцелуй отличается от их обычных, грубых, жестких и отчаянных; куда больше походит на тот, единственный нежный и мягкий, который произошел тем утром за гобеленом, когда Джеймс подвязал лентой ему волосы и в тот момент ему казалось, что взлететь мог бы и без метлы, и без волшебной палочки. Кажется и сейчас, только еще сильнее, интенсивнее, сокрушительнее. Потому что впервые Снейп сам целует его вот так. До слома, до убийственного мягко; осторожно, как что-то очень важное и ценное; может, чуть-чуть отчаянно, но не в каком-то надломленном смысле, а скорее будто пытаясь убедиться в том, что Джеймс жив и в порядке – им обоим явно нужно убедиться в этом по отношению друг к другу. Наверное, после всего, что случилось вчера, это вполне логично. Хотя… Нет, все-таки не совсем – такого Джеймс скорее ждал бы от самого себя, но не от Снейпа. Все равно вот они сейчас. Тонут друг в друге, держат друг друга, нуждаются друг в друге. Нежничают друг с другом – впервые оба, без того, чтобы один от этого отшатывался. Сердце сбивает ритм, грудину топит светом и счастьем. Может, спина так болит, потому что там проклевываются крылья? Он ведь вот-вот взлетит. Когда Снейп все-таки отстраняется от него, дыша тяжелее нужного, Джеймс ловит себя на том, что пришибленно улыбается, и, заглянув в его непривычно уязвимые, лишенные обычного презрения глаза – выдыхает беспомощно, искренне: – Я так сильно по тебе скучал. – А я так сильно тебя ненавижу, – выдыхает Снейп в ответ, но, как и ночью, без реальной силы, злости, ненависти в словах – так, что это ощущается почти мягко. – Но я все меньше в эти твои слова верю, – улыбается Джеймс шире и лучезарнее, после чего, подавшись вперед, сипло выдыхает ему почти в губы, как какой-то секрет, который разделают только они на двоих: – Разве так целуют тех, кого ненавидят, а, Северус? Закативший глаза Снейп ворчит себе под нос, и все-таки не пытается ничего отрицать, а щеки у него опять чуть краснеют неровным, очаровательным румянцем. Затем он серьезнеет, выпрямляется в руках Джеймса и строже произносит: – Все, Поттер. Теперь действительно пусти меня. Тебе нужно лечь. – У меня нет никаких шансов уговорить тебя лечь со мной? – бурчит в ответ Джеймс, корча тоскливую, обиженную моську, хоть и не рассчитывает на самом деле на успех – и без того Снейп с ним такой непривычно ласковый, что это даже должно бы насторожить и испугать. Но он отказывается портить момент здравым смыслом. – Хватит с тебя, Поттер. Мне пора придумать заклинание для закатывания губы персонально для тебя? – принимается язвить Снейп, и Джеймс, ни на секунду этим не оскорбленный, тепло улыбается. Ага, все в порядке. Можно не настораживаться и не пугаться. Это все тот же язвительный и колючий Северус Снейп. Вселенная никуда не сдвинулась. Надо уверенно топать дальше. – Если хочет выбрать из Больничного крыла до того, как выпустишься, то ложись уже, Поттер, – опять принимается ворчать на него Снейп, тем не менее, не предпринимая никаких попыток подняться с его колен – видимо, ждет, когда Джеймс сам осторожно к этому подтолкнет, все-таки согласившись улечься. Ага. Не дождется. Он только вздыхает и бездумно ляпает: – Ну да. Если я хочу завтра сыграть свой финальный хогвартский матч по квиддичу и получить заслуженный кубок, то мне правда лучше сейчас лечь. Упс. Судя по тому, как глаза Снейпа тут же наполняются яростью и из него вырывается разозленное шипение – этого лучше было не произносить вслух. Теперь уже поздно жалеть. Придется разгребать последствия, когда на Джеймса обрушивается разозленное: – Только не говори мне, что ты до сих пор не оставил идиотскую затею сыграть в завтрашнем матче. – Конечно, не оставил. Это мой финальный мачт! Я не могу его пропустить! – Ты все-таки жаждешь себя досамоубить, да, Поттер?! – Все со мной будет в порядке. Всего лишь какое-то маленькое проклятие меня не… – Никакое это не маленькое проклятие, Поттер! Я его создал, я тебя от него спасал, так что я знаю это, как никто! У тебя вся спина была в мясо! – Все уже лучше… – Ты чуть не умер, Поттер! – Благодаря тебе – не умер, Северус… – Не северускай мне тут! Я тебя к кровати привяжу, чтобы ты не мог никуда завтра пойти! – Оставь-ка свои эротические фантазии при себе, Снейп, – ухмыляется Джеймс в ответ, хоть и чувствуя себя виноватым за то, что заставляет беспокоиться, все равно только сильнее воодушевляясь с каждой услышанной разъяренной фразой. С ним точно что-то не так. Но потом он всерьез задумывается о то, раскладе, где Снейп и правда его связывает, после чего все вдруг резко утекает в очень, очень интересный сценарий, так что ему приходится исправиться: – Ну, временно оставь их при себе. – Вы, гриффиндорцы, все такие отбитые?! – конечно же, злобно шипит Снейп в ответ, а Джеймс ему лучезарно улыбается. – Предпочитаю думать, что это я такой особенный. Они сцепляются взглядами, Джеймс – улыбчивый, счастливый и только чуть-чуть виноватым, Снейп – разъяренный, обеспокоенный, но с чем-то беспомощно-ласковым, едва проглядывающем в нем, и уже даже почти не кажется, что это только мерещится. – Просто приходи завтра на матч, – мягче произносит Джеймс, глядя ему в глаза. – Проследи за тем, чтобы не самоубился… – Да кому здесь вообще не плевать на это?! – конечно же, рявкает Снейп. Вопрос скорее – да кто здесь вообще ему поверит? После всего-то! – Очевидно, тебе, – отвечает Джеймс, не ведясь на все это разъяренное шипение и показательное, больше уже совсем не убедительное презрение. Пару секунд Снейп молчит, потом недовольно скрипит зубами и бросает раздраженно: – Просто ложись уже наконец, Поттер. Пока я тебя все-таки не проклял. Но это не «нет» и не какая-либо разновидность прямого отказа, с какими у него точно все без проблем. Радостно улыбнувшись, Джеймс наконец – не без сопротивления внутри самого себя и огромного количества приложенных к этому усилий – все-таки отпускает Снейпа, который лишь после этого поднимается с его колен. Пока сам он послушно укладывается на кровать, у того взгляд вдруг обращается на тумбочку и… – Ты что, еще и зелья до сих пор не выпил?! Джеймс улыбается уже настолько широко, что начинают ныть скулы, и послушно тянется за зельями, смиренно лежа на животе. Он даже не пытается скрыть того, что наслаждается направленным на себя раздраженно-обеспокоенным взглядом и этим фактом. Очень важным, между прочим. Похоже, Северусу Снейпу и правда не плевать на Джеймса Поттера. Ну кто бы мог подумать, а?