Letum, часть вторая - Atropa

Ноги вязнут в иле, хорошо, что туфли Катаржина снимает почти сразу — топкий берег засасывает их с жадностью алкоголика, сосущего шнапс. Они идут, пока хватает сил и еще немного. На их счастье, те, кто их ищет, если они и правда искали именно их, а не просто хотели перебить всех выживших, отстали от них еще в лесу. Лагерь углежогов они замечают издалека, но отправляется она туда в одиночестве. Первым делом обогащается штанами, потом подъедает остатки каши из котла, для Маришки захватывает хлеб. — А зачем тебе чужая одежда? Матерь божья, так же и помереть недолго! Обернувшись на голос, Катаржина видит мальчишку, тот вышел из лачуги и смотрит на нее совершенно круглыми глазами. — Ну, понимаешь, мне нужно идти далеко-далеко, а в платье это очень неудобно. Я оставлю вам за них деньги. — Да не оставляй, это все равно вещи Йиндри, а он — гад. Вон еще рубаха его, ага, забирай. А зачем тебе уходить? Ее посещает гениальная идея, ну или мозги совсем от переохлаждения сдохли. — Послушай, малец, тебя зовут-то как? Янек, отлично. Янек, я в общем… Трагическую историю пугливой служанки пацан проглатывает, как карась наживку. Вон какая мордаха торжественная, чисто рыцарь, спасающий принцессу. — На, вот, держи. — Катаржина стягивает обручальное кольцо. — Когда меня будут искать, там много кто будет, ты скажешь только одному человеку. Не ошибешься, он рыжий, высокий и оооочень решительный. Говори, что я ушла по реке — на дорогах опасно. — А это твой муж, да? Он поэтому кольцо узнает? Сонный голос из лачуги: «Янек, ты с кем там говоришь?» помогает уйти от ответа на неловкий вопрос. Когда мальчишка оборачивается, ее уже не видно за деревьями. Маришка хлеб ест жадно, опять собирается плакать, но осекается, видя, как госпожа снова в жуткие тряпки переоблачается. — Я бы и тебе взяла штаны, но ты на мальчишку даже в темноте не похожа. Фигура не та. Поэтому мы теперь Маришка и ее братец, ммммм, Индро. Вот. Ну как я выгляжу? А, самое главное — режь давай. Она протягивает девчонке нож и поворачивается спиной. — Фто рефать то, гофпофа? — Ты прожуй для начала. Косу резать. Желаю стрижку как у Сигизмунда! Чож я не рыжая-то, обидно. Режь — не тяни! Волосы не жаль ни капли, хотя это, пожалуй, единственное в ее внешности действительно красивого. Они темные, густые и тяжелые. Это лишнее, конечно. Но Катаржине так хочется избавиться от малейших напоминаний о жизни приличной замужней женщины. Вернуться обратно в тот момент, когда была корчма, ночь и, пусть совсем краткая, но свобода. Она заворачивает срезанную косу в снятое платье, а уж из него — связав рукава — делает подобие мешка. Нужно двигаться дальше, найти место для сна, найти дорогу до Яновица, найти в себе силы двигать ногами. Им везет уже после рассвета — этот полуразрушенный дом явно давно заброшен. Они забираются внутрь, расстилают платье и устраиваются на нем в обнимку — так теплее. Спят почти до темноты. Проснувшись, съедают орехи, которые Катаржина несла в кошеле, выбираются из дома и снова идут. Дорога, конечно, просто ад. Но она ловит себя на мысли — а все равно лучше, чем в замке. В этот раз долго идти не получается, сил все меньше, и спать устраиваются по очереди в каком-то заброшенном прибрежном лагере. Хочется есть. Следующее утро встречают на берегу реки. Солнце выползает из-за деревьев, заливая розово-золотым все вокруг — так прекрасно, что хочется плакать. И спать. И есть. Очень болит все. Катаржина раздевается и лезет купаться. Маришка бегает по берегу в ужасе первые минуты. Потом успокаивается, садится на траву и, чтоб отвлечься, начинает трещать: о Шмуэле, об Индро, о святых отцах, о королях, о капусте. Добирается и до господских пристрастий: — Я все понять не могу, пани, нешто никого лучше вы сыскать не могли? Пан Гинек он… ну… — Ах — всплескивает Катаржина руками и падает в воду плашмя, выныривает со смехом — так что там пан Гинек? Опять тебя запугивал? Это профдеформация, не обращай внимания. — Нннет, пани, но не пойму я, чего вот вы нашли в нем. Он же грубиян, и головорез, и… — И рыжий, и вообще полон достоинствами, как собака бродячая — блохами. Мы почему сейчас это обсуждаем, а не твою будущую со Шмуэлем свадьбу, м? — Потому и обсуждаем, вдруг я за Шмуэля замуж выйду, а потом тоже встречу… и вот… — Ну хорошоооо, открою страшный секрет, все дело в том, что очень уж он хорош с мечом, если ты понимаешь о чем я. — Катаржина шевелит бровями многозначительно. — Пани! Вы вот опять смеетесь надо мной! — Да вообще никогда! Ты, кстати, знаешь, что говорят про тех, кто предпочитает драться длинным мечом? Мммм? Ладно. Она ложится на воду, главное не уснуть теперь. Маришка шуршит на берегу, опять, что ли, боится, что она потонет? — Ладно. Один раз и мы к этому никогда не вернемся. Помнишь… В прошлом году, зимой, нас понесло на охоту, и мы заблудились? Да, это когда я свалилась в канаву. Да, и когда припасы потеряла. Ну ты будешь слушать мои высокие философские размышления? Или вспомнишь еще, как мы кричали на оленя? Так вот, мы потом тащились до охотничьего лагеря грязные, сырые и усталые. Ты сказала: такое облегчение, добраться до безопасного места. — Катаржина вздыхает — Так вот – мне нет нужды никого лучше искать. Потому что дело не в лучшем, а в правильном. В том, что Гинек и есть мое безопасное место. Понимаешь? На берегу царит озадаченная тишина, она нащупывает ногами дно, встает и поворачивается. Рядом с Маришкой трое мужчин, лица у них смущенно-обескураженные. — О, Рыжий, ты представляешь, а я оказывается умею плавать — правда, здорово? — Ага, охуительно, вылезай давай. Да блять, ты голая что ли?! Ой, можно подумать, он одетый плещется.