Kids. Oh, I'm just a kid

Мотоль «Скайвью» пах вечной сыростью, табачной пылью и тоской. Запах въелся в шершавые ковровые дорожки, в потертые бархатные занавески, в самое нутро Сэма Уинчестера. Ему одиннадцать, и он уже знает, что у тоски есть свой вкус — как у этого комнатного воздуха, который приходится жевать, прежде чем вдохнуть. Он сидел на краю промятой кровати, вцепившись пальцами в коленку, и слушал. За тонкой стеной гремел голос отца. Глухой, тяжкий, как удар ломом по земле. — Ты что, совсем кретин, Дин? Я тебе говорил — проверить серебро! Говорил четко! Сэм сглотнул комок, вставший в горле. Это он. Его вина. Он так торопился закончить домашнее задание по математике — эти дурацкие задачи про поезда, которые никогда никуда не приезжали, — что забыл переложить отцовский спортивный мешок из багажника «Импалы» в номер. А в мешке лежали стальные прутья, обточенные и освященные по всем правилам. Отец велел Дину проверить, все ли на месте. Дин не проверил. Дверь в смежную комнату распахнулась, и на пороге возник Джон Уинчестер. Он был огромным, заслоняя собой тусклый свет из-за окна, весь из углов и напряженных мышц. От него пахло потом, бензином и холодным гневом. — Сэм, — бросил он, и имя прозвучало как приговор. Сэм поднялся, ноги стали ватными. Он видел за спиной отца бледное, вытянутое лицо брата. Дин смотрел в пол, челюсть его была сжата так, что выступали белые бугорки. — Пап, это я… — начал Сэм, голос дрогнул и предательски сорвался в писк. — Ясно, что ты, — Джон шагнул в комнату. Его движения были лишены суеты, выверены и оттого еще страшнее. — Но Дин старший. Он отвечает. За все. И за тебя в том числе. Он повернулся к старшему сыну. — Руки. Дин молча, почти механически, вытянул вперед руки, сложив их ладонями вверх. Джон с силой опустил на них кожаный ремень, сложенный вдвое. Глухой, приглушенный хлопок кожи о кожу. Сэм вздрогнул, словно удар пришелся по нему. Дин не издал ни звука. Только веки его дрогнули, да ноздри напряглись, вбирая воздух. Второй удар. Третий. На бледной коже проступили красные, сочащиеся полосы. Сэм больше не мог. Слезы, горячие и соленые, хлынули из глаз. «Хватит! Пап, хватит, пожалуйста! Это я виноват!» Джон обернулся к нему. Его глаза, обычно усталые и твердые, сейчас были пусты, как дуло ружья. — Ты хочешь присоединиться? За компанию? Сэм затряс головой, рыдая уже беззвучно, давясь собственными слезами. — Тогда заткнись и смотри. Учись, что бывает за непослушание. Удары продолжились. Дин стоял, как каменный солдат, лишь легкая дрожь в коленях выдавала адскую боль. Он смотрел куда-то в точку на стене позади Сэма, в мир, куда нельзя было уйти по-настоящему. Его щеки побледнели, но губы были сжаты в узкую, упрямую черту. Наконец Джон остановился. Он тяжело дышал, но не от усталости — от ярости, что все еще клокотала в нем. — Убери вещи. И чтоб через пятнадцать минут мы были в машине. Понял? — Понял, сэр, — голос Дина был ровным, только чуть хриплым, будто присыпанным пеплом. Джон вышел, хлопнув дверью. Комната замерла в гробовой тишине, нарушаемой лишь всхлипываниями Сэма. — Дин… — простонал он, делая шаг к брату. Дин резко отпрянул, как от прикосновения раскаленного железа. Он не смотрел на Сэма. Его опухшие, пылающие огнем ладони он прижал к груди, сгорбившись. — Отстань, Сэм. — Но это я… — Я сказал, отстань! — это прозвучало резко, почти по-звериному. Дин повернулся к нему спиной, его плечи были напряжены тетивой. — Собирай свои книжки. Быстро. Боль в руках, должно быть, была ужасной. Сэм видел, как они дрожали, когда Дин наспех совал вещи в свои рюкзаки. Он делал все одной рукой, вторую прижимая к животу. Он отказывался от помощи, от сочувствия, от самого Сэма. Это была старая, отработанная тактика. Стать стеной. Стать камнем. Принять боль, запереть ее глубоко внутри и ни за что не выпускать. Потому что если выпустишь — рассыплешься, и собрать себя обратно будет уже не под силу. Сэм смотрел на его спину, на затылок, на коротко стриженные волосы, и ненавидел все на свете. Ненавидел монстров, из-за которых они так жили. Ненавидел отца, который мог быть таким. Но больше всего он ненавидел этот ужасный, непробиваемый фасад, который строил его брат. Потому что он, в свои одиннадцать, уже понимал: Дин не просто прячет боль. Он хоронит заживо ту часть себя, которая могла бы быть мягкой, доброй, которая могла бы плакать. И с каждым таким наказанием могила становится глубже. Он видел, как ночью Дин ворочается, стиснув зубы, чтобы не застонать. Видел, как он украдкой мазал ладони дешевой мазью, купленной на последние деньги, и как лицо его искажалось гримасой боли, которую он ни за что не показал бы при свете дня. Дин привык. Привык принимать вину, привык к ударам, привык к этой роли щита. Он давно уже перестал быть просто мальчиком. Он был солдатом. Орудием. Старшим братом. А Сэм… Сэм никогда к этому не привыкнет. Каждый раз это была свежая, обжигающая рана. Потому что каждый раз, глядя на застывшее лицо брата, он терял его еще на немного. И он дал себе клятву — молчаливую, как и все в этой семье, — что однажды он сломает эту стену. Что однажды он заставит Дина посмотреть на него не взглядом солдата, а взглядом брата. Пусть даже для этого придется сжечь дотла весь этот проклятый мир, в котором они оказались заложниками. ...... Ночь опустилась густая, липкая, как деготь. В номере мотля «Скайвью» царила теснота, порожденная не столько маленьким пространством, сколько тяжелым молчанием, что висело между кроватями. Воздух был густым от невысказанных слов и приторного запаха дешевой мази, которую Дин украдкой нанес на свои ладони, отвернувшись к стене. Сэм не спал. Он лежал на спине и смотрел в потолок, усеянный трещинами, что расходились призрачными созвездиями. Каждая щель казалась ему картой их бесконечных скитаний, тупиковых и безысходных. Из-за тонкой стены доносился ровный, тяжелый храп Джона — звук, означавший, что шторм миновал, но оставил после себя выжженную землю. Он повернул голову, глядя на спину брата. Дин лежал, зарывшись лицом в плоскую подушку, одеяло было натянуто до самых ушей. Он не двигался, притворяясь спящим, но Сэм знал — он не спит. От того, как напряжены были его плечи, дрожала едва заметная дрожь. Боль от ожогов на ладонях должна была быть адской, пульсирующей в такт ударам сердца. «Привык», — с горькой яростью подумал Сэм. Это слово, которое он однажды услышал от отца, преследовало его. «Дин привык, он сильный». Но Сэм видел не силу. Он видел, как по капле, по крупице, из брата вытравливали все живое, оставляя лишь функциональную оболочку, солдата, готового к приказу и к боли. Он видел, как днем, уже после отъезда из мотля, Дин одной рукой, левой, неуклюже пытался затянуть шнурки на своих рваных кедах. Пальцы правой, распухшие и красные, плохо слушались. Сэм молча опустился на корточки перед ним. —Я сам, — сипло бросил Дин, отдергивая ногу. —Я вижу, как ты «сам», — тихо, но упрямо ответил Сэм и, не слушая протестов, быстрыми, ловкими движениями завязал шнурки на обеих кроссовках. Дин не поблагодарил. Он лишь резко встал и пошел к «Импале», сев на пассажирское сиденье, пока Джон заводил мотор. Он смотрел в окно на проплывающие поля, и в его глазах, в их изумрудной глубине, Сэм различал не боль — с болью он справлялся. Он видел стыд. Жгучий, всепоглощающий стыд за свою минутную слабость, за то, что кто-то увидел его уязвимость, даже если этот «кто-то» был его единственным братом. Именно этот стыд и был тем цементом, что скреплял стену. Сэм понимал это с пронзительной, не по годам, ясностью. Дин боялся не отца. Нет. Он боялся себя. Боялся того, что произойдет, если он даст слабину, распустит хоть на миг тот стальной корсет, в который заковал свою душу. Он боялся, что не сможет больше быть тем, кем должен был быть — защитником, щитом, старшим братом. А Сэм… Сэм никогда не хотел быть щитом. Он хотел быть человеком. Он читал украдкой книги в школьных библиотеках, пока они задерживались в городе подольше, и в этих книгах люди чувствовали, плакали, протестовали против несправедливости. Они не хоронили свои эмоции заживо, как это делал Дин. Он прислушался. Из-за стены доносилось ровное, тяжелое дыхание. Джон спал. Сэм медленно, стараясь не скрипеть пружинами, приподнялся на локте. — Дин? — прошептал он в темноту, настолько тихо, что это было почти движением губ. Спина брата замерла, дрожь прекратилась. Он услышал. — Дин, прости меня. Молчание. Густое, давящее. Потом — едва слышный, сорвавшийся на хрип выдох. — Не за что, — пробормотал Дин в подушку. Голос был глухим, спросонья, но Сэм уловил в нем ту самую усталость, что копилась годами. Ту усталость, которую Дин никогда и ни за что не показал бы при свете дня. — Есть за что, — настаивал Сэм, все так же шепотом. — Это я облажался. А тебе влетело. — Так и должно быть. Я старший. Я отвечаю. Эта заученная, выхолощенная фраза вызвала в Сэме прилив бессильной ярости. Он сжал кулаки. — Это неправильно. — В нашем мире нет «правильно» или «неправильно», Сэм, — голос Дина внезапно прорезала стальная нить, та самая, что отделяла мальчика от солдата. — Есть «выжить» и «не выжить». И «сделать так, как сказал отец». Все. Сэм замолк. Он снова упирался в эту стену. Гладкую, холодную, непробиваемую. Он откинулся на подушку, чувствуя, как слезы снова подступают к глазам, но на этот раз он сдержал их. Он не позволил им пролиться. Впервые он понял Диана по-настоящему — иногда слезы являются такой же роскошью, как и безопасность. И той, и другой им было не досталось. Он смотрел в потолок, на призрачные созвездия трещин, и клялся себе. Молча. Отчаянно. Однажды он снесет эту стену. Не грубой силой, не криком. Чем-то иным. Он не знал еще чем. Но он найдет способ. Он вытащит своего брата из-за этой каменной кладки, даже если ему придется разбирать ее по кирпичику, окровавленными до костей пальцами. А пока что в темноте, пахнущей мазью и тоской, два мальчика лежали без сна, разделенные парой шагов и целой вселенной молчания. Один — привыкший быть камнем. Другой — давший клятву этот камень расколоть.