Песня золотой канарейки

      Утро Амасьи было спокойным и на удивление тёплым, несмотря на поздние сентябрьские рассветы. Прошёл год с того момента, как Мустафа стал хозяином этого дворца. Он хорошо помнит тот день. Те эмоции и чувства, которые он испытал, когда Рустем-паша огласил:       «Шехзаде Селим хазрет-лери объявлен наследником Османского престола. Да будет это во благо…»       Голос Рустема звучал в голове шехзаде, будто прошёл не год, максимум — день. Вот и всё. Неужели слова отца о том, что Мустафа станет однажды падишахом — ложь? Разумеется, Мустафа был уже достаточно взрослым, чтобы понимать, что слова сказанные ребёнку — не истина, которую не сжечь в огне. Борьба — вот истина. И не нужны слова, чтобы осознать её. Она витает в воздухе, она таится в праздничных винах и садовых розах, она отравляет, даёт надежду и сама же её забирает. Эту истину познают, когда переступают порог дворца санджака. С этого момента — ты один. А вокруг лишь запах грозы, которая ещё не нависла над твоим дворцом, но угрожает раскатами грома далеко за горизонтом. За этот год Мустафа неоднократно ловил себя на странной мысли: — А если я не хочу бороться? За что? — Повторял Мустафа время от времени, стоя на террасе и внимая пению сезонных птиц. Верно, он не видел смысла в борьбе. Какой толк хвататься за каждую возможность показать себя со всех сторон, чтобы понравиться повелителю, раскаиваться в каждом проступке, если он всё равно в очередной раз не поверит?        Мустафа стоял на террасе и в этот раз, обдумывая весьма незначительные вещи. Непонятно, то-ли он отдыхал, то-ли наоборот встал пораньше, чтобы приступить к делам санджака. Так или иначе, его прервали. Неохотно подняв тяжёлый взгляд сначала на пушистые облака, потом — на чистое небо, он всё же повернулся к двери, в которой стоял его верный друг и соратник — Яхья-бей. — Шехзаде, — учтиво поклонившись, произнёс Яхья. — И тебе доброго утра, — слегка улыбнувшись, ответил Мустафа. Яхья заметил то, что не каждый мог разглядеть в уверенном Мустафе — пугающее спокойствие. Да, может возникнуть вопрос, почему эту деталь никто не мог заметить? Ведь она сразу бросается в глаза, особенно, когда знаешь, что человека точат эмоции изнутри. Потому что эта деталь, не спокойствие, а улыбка. За маской уставшего и спокойного шехзаде Мустафа скрывал что-то совершенно иное, что-то, что нельзя назвать огнём, нельзя назвать жизнью. Это мёртвое подобие умиротворения за милю мог учуять любой стервятник и примчаться сюда в ожидании плотного завтрака. — Вы не в духе, шехзаде? — аккуратно поинтересовался Яхья, вглядываясь в бездонные глаза напротив. — Кто в наше время вообще может быть в духе? — Всё с той же улыбкой произнёс Мустафа и, пройдя под навес, присел на тахту. Жестом он указал и Яхье на свободное место рядом. — Вас что-то расстроило. Вы улыбаетесь, но голос Ваш хриплый. — Немного першит, это верно. Со мной всё хорошо. Чего ты так рано? Яхья с недоверием посмотрел на Мустафу. Его спокойствие уже не пугало, но оставляло неприятный шлейф, оседающий, будто дым на утреннюю росу. Бей присел рядом и налил в стакан воды, за чем наблюдал Мустафа, удивлённо выгнув бровь. — Недавно ко мне заходила Ваша матушка, — начал Яхья, оставляя стакан рядом с шехаде. — Она всерьёз обеспокоена вашим состоянием. — Каким состоянием, Ташлыджалы? Не говори мне, что у Вас какой-то план по возращению меня к нормальной жизни, — отшутился Мустафа, отпивая воду из стакана. — Вы должны понять, о Вас беспокоятся все, кто видит Вас таким… Несчастным, угнетённым. Махидевран-султан рассказала мне, как Вы отослали наложницу, а вместе с ней и подносы с Вашим ужином. Я был в столице и не знал, что Вы хандрите. — Верно, тогда я лёг спать. Наутро я провёл заседание, нельзя было приходить сонным, — со всем спокойствием ответил Мустафа, пряча глаза. — Дело не в наложнице, шехзаде. Вы даже не поели. Ваша матушка просила, чтобы я поговорил с Вами и узнал в чём причина Вашей тоски.       На момент терраса погрузилась в глухую тишину. Не спасли от неловкости даже птицы, чьи песни не умолкали ни на секунду. Мустафа больше не улыбался. Взгляд стал тяжёлым настолько, что мог проломить мраморные подмостки, будь у него физическая оболочка. — Хотите знать что со мной… Всё в порядке. Но не я в порядке. А жизнь вокруг. Всё происходит так, как и должно было произойти, рано или поздно. — Я не уверен, что понимаю Вас, шехзаде… — Я устал, Яхья. Устал делать вид, будто я хочу стать падишахом, будто мне важен этот трон. Я устал быть надеждой, устал смотреть в глаза дочери и видеть в ней отражение каждого убитого брата в прошлых поколениях. Престол — не спасение, а казнь. И знаешь что самое смешное? Эта казнь — моя в любом из исходов, — говорил Мустафа, едва не переходя на крик. — Разве не так, Яхья, скажи? Однажды я поклялся, что не убью братьев, а они? Баязед дал клятву, что не убьёт меня, Джихангир тоже. А Селим? Он всегда стоит особняком, и сейчас этот особняк — в главном санджаке. Он погубит всех, и отец дал на это право. А если я буду на престоле? Сдержу ли я клятву? Или может быть мне помогут избавиться от «неугодных»? Видишь, Яхья? Моя казнь мне обеспечена, даже если меч занесён не над моей головой.       Мустафа не выдержал пронзительного взгляда Яхьи. Своими карими глазами албанец не сверлил, нет… Он понимающе и с надеждой смотрел на него. С сожалением. Именно это и задевает больше всего — каждый понимает тоску Мустафы, но молчит, оставляя того, будто в пустой комнате. Мустафа встал и снова подошёл к перилам террасы. Возможно, ему не хватило ещё пары слов, чтобы горько заплакать, а возможно — души. — Знаете, шехаде, — тихо произнёс Яхья, — Вы — наша надежда. Опора. Если Вас печалит будущее — не думайте об этом. Откажитесь от этих мыслей хоть на пару дней. Но не мучайте себя. — Не мучайте себя… — Повторил Мустафа за беем, издав печальный смешок. — Я стараюсь, Яхья. Правда, стараюсь. Но что-то глубоко внутри рвёт меня на части. Я надежда. Я опора. Я добьюсь трона, но буду ли я счастлив? Будет ли это правильно, Яхья? — Никто, кроме Вас, шехзаде, не сможет править мудрее и милосерднее. Вы знаете об этом. Поэтому Вам постоянно напоминают о том, насколько в Вас верят. — Я сам в себя не верю, Ташлыджалы. Я повторяю каждый раз — я никогда не прикажу убить своих братьев, но сам всегда сомневаюсь. Я наперёд да клятвы, но смогу ли я их защитить от тех, кто клясться не хочет? От тех, кто даже во благо носит с собой флакон яда, но не для себя? Я устал…       Воцарилась тишина. Она не была неловкой. Напротив, она — чистое небо после бури. Спокойствие с горьким привкусом тревоги. Мустафа всё стоял, смотрел на светлеющее небо своим тяжёлым взглядом, руками всцепившись в перила. Зубы стучали от гнева на что-то. На что-то, название чего туманом застыло в воздухе, но не решалось назваться. Но всякий туман растворяется. Растворился и этот. И всё благодаря простому прикосновенью руки к плечу. Это была рука Яхьи. Грубая, но тёплая. Тёплая не от жара, а от заботы, сострадания, тоски, разделённой на двоих. Мустафа, не отрывая взгляда, опустил сою ладонь на руку Яхьи. Глубоким вздохом он прогнал последние напоминания об этом разговоре, и на душе стало легче. — Вы прекрасны даже когда печальны, шехзаде. Даже если перед Вами рухнул весь мир, Вы стойки. Именно поэтому мы все верим в Вас. Шехзаде ничего не ответил. Он лишь улыбнулся, опустив взгляд на двор. Яхья же, сжимая его плечо, так же опустил взгляд. Какое-то время они так и стояли, думая, казалось бы, каждый о своём, но всё же — об одном. — Что бы ни случилось, — несмело начал Яхья, будто мысленно он прикасался к чему-то хрупкому, — когда Вам тяжело, думайте, что Вы — герой поэмы. Чьей-то ненаписанной поэмы… — Хорошая мысль, Яхья. Но как всегда, — спокойно произнёс Мустафа, — сюжет написан за нас.       Разговор мужчин прервали стуком в двери. Оба оглянулись, рука Яхьи скользнула по кафтану шехзаде и повисла около талии хозяина. — Войдите, — громко ответил Мустафа, поворачиваясь к двери. На террасу вошёл гонец из Стамбула. Это было заметно по особой форме: вычищена, аккуратно уложена на стройном теле, сапоги блестят. Молодой человек прошёл вперёд к шехзаде и стал на одно колено, протянув свиток. — Простите за столь ранний визит, шехзаде хазрет-лери, — произнёс гонец чётким голосом, — Вам письмо от султана Сулеймана хана хазрет-лери.       Письмо ловко перехватил Яхья и лично вручил его шехзаде. Гонцу было велено удалиться, что он и поспешил сделать. Мустафа аккуратно извлёк письмо, вскрыл печать из красного сургуча и принялся неохотно, но с интересом читать содержимое. Интересно было не только ему, но и стоящему рядом бею, что украдкой пытался разглядеть слова, просвечивающиеся сквозь пергамент.       «Я, султан Сулейман хан хазрет-лери, повелитель семи морей, четырёх стихий и шести континентов. Повеливаю санджак-бею Амасьи, моему сыну, Шехзаде Мустафе хазрет-лери явиться во дворец Сарайиче в Эдирне по случаю смотра войск. Так же приказываю не медлить, а отправляться вскоре после получения приказа.»       Опустив письмо, шехзаде устремил свой взгляд на дверь, ведущую в покои. Сердце застучало быстрее, на лбу выступили редкие капли пота. Но взор и голос оставались всё такими же печально-спокойными. — Отец велит отправляться в Эдирне, — сухо произнёс Мустафа, проходя вперёд. — К чему бы это? — спросил Яхья, следуя за шехзаде. — Пишет, что цель визита — смотр войск. — Какое счастье, шехзаде! — Правда? И в чём же счастье? — поинтересовался Мустафа, неохотно оглядев письмо ещё раз. — Подумайте, шехзаде. Ведь Вас вызывает сам повелитель на смотр. Неужто это не знак? Неужели Вы не предполагаете, что сей жест означает весну в Ваших отношениях?       Конечно, Мустафа на долю секунды поддался сладкой мечте о том, как тепло его принимает отец, как он снова улыбается ему, не делая выговор. Но что-то подсказывало шехзаде, что от этой встречи не будет особого проку. Наверняка приглашение — чистой воды формальность и не более. — Интересно, позвал ли он и моих братьев в Эдирне? — задумчиво спросил Мустафа, поднимая усталый взгляд на бея. — В таком случае, повелитель бы уточнил эту деталь. Что написано в письме? — Ты знаешь, что там написано, — отрезал Мустафа, складывая руки в замок. — Помилуйте… — Я видел, как ты заглядывал в письмо, Яхья, — произнёс шехзаде, протягивая свёрток вперёд. — Можешь прочесть.       Яхья мельком окинул любопытным взглядом аккуратные строки. Дочитав, он слегка нахмурил брови и протянул письмо шехаде. То же перенял его и опустил на стол, предварительно положив в чехол. — Действительно, не упомянул…- скорее с досадой заключил Яхья. — Верно. Вели, Яхья, готовиться к отъезду. Не будем тянуться с этим. Яхья же, почтительно поклонившись, готов был уйти, но остановился. — Шехзаде, позвольте Вам сказать.       Мустафа ничего не ответил, он лишь одобрительно кивнув, бросил на Яхью тёплый, но всё такой же уставший взор. — Может это Ваш шанс вырваться из клетки?       Чуть помедлив, Ташлыджалы загадочно улыбнулся уголками губ. Их взгляды встретились и Мустафа, стоявший как вкопанный, тоже улыбнулся. На душе стало гораздо и гораздо легче, и теперь шехзаде не думал о поездке, как о каторге. Он тяжело выдохнул, когда Яхья скрылся за дверью. Перила снова оказались в цепкой, но не тираничной хватке Мустафы. Его взгляд окинул двор. Калфы и евнухи шныряли туда-сюда — значит, дворец проснулся и уже готов к работе.       К ночи сборы были завершены. Шехзаде успел за это время разобраться с документами, раздать обязанности пашам и беям на время его отсутствия, и, конечно, провести время с дочерью. Последнее время они не так много виделись. Махидевран-султан настаивала на отъезде ранним утром. Оно и ясно, ведь ехать ночью просто небезопасно. Но Мустафа был как всегда упрям — приказал отъезжать сразу, как подадут коней. — Сынок, лев мой, не стоит тебе ехать сейчас, — говорила Махидевран-султан, держа в своих ладонях грубые руки шехзаде.- Поезжай до рассвета, но не среди ночи. — Таков приказ повелителя, мама, — ответил Мустафа, мягко улыбаясь. — Он наказывал ехать сразу, как гонец переступит порог дворца. — Будь осторожен. Я буду молиться, сынок.       На прощание Махидевран поцеловала сына в лоб, будто изо всех сил пытаясь продлить этот миг. Мустафа же наоборот — кивнул, поцеловал руку своей валиде, и направился к выходу. Мельком он снова встретился взглядом с Яхьёй. Пусть это были секунды, но их хватило Яхье, чтобы прочитать в глазах шехзаде жгучее желание побыстрее вырваться из холодных стен дворца.              Земля вздрагивала под громким топотом копыт. Кони неслись, минуя овраги и леса, реки, поля, степи, горы и долины. И в этом было дыхание. Настоящее дыхание, которое Мустафа чувствовал всем телом, наваливаясь вперёд на своего коня. Ещё немного и он оказался бы сам впереди своего коня. Ночь была тёмной из-за сбившихся облаков на небе. Они закрывали луну и звёзды, в воздухе витал тонкий аромат полевых сухоцветов и грозой. Но Мустафа и не хотел ничего видеть. Пусть бы даже он повязал на глазах шёлковый платок, это не помешало бы ему гнать вороного коня всё дальше, ловя всем телом не просто аромат — настоящий дух свободы.       Иногда Мустафа с охраной останавливались у прудов, ручьёв. Он поил своего коня, снимал свои сапоги и входил в воду по щиколотки, аккуратно подбирая полы кафтана. Прохладная вода смывала с его ног пыль, смешанную с потом, а вместе с ними и усталость. Яхья сидел на корточках у самой воды, наблюдая за мелкой рыбкой, скучившейся вокруг Мустафы. Он невольно улыбался и, опуская руку в воду, умывал лицо. А потом всё же решался снять с себя сапоги войти в воду. — Вода прохладная, — обратился как-то Яхья, подходя к шехзаде по мелкому речному песку. — Как бы Вам не заболеть. — Не придумывай, Яхья, — ответил Мустафа, улыбаясь. В этот раз Яхья мог наблюдать тот самый огонь в глазах мужчины, которого он уже давно не находил, смотря в его глаза на террасе дворца в Амасье. — Разве можно заболеть от радости? — Как скажете, шехзаде, — ответил Ташлыджалы, обращя свой взгляд в ту же сторону, куда смотрел шехзаде.       Не сказать, что он не понял слова Мустафы, но ответ всё же вызвал лёгкое удивление. Яхья потом всё время их маленького путешествия обдумывал эту мысль, что изрёк шехзаде.       «Разве можно заболеть от радости?». А что же радость в этот момент? Неужели мелкая речка? Колючий речной песок, вымываемый водой? Дуновение ветра, ощутимое на коже? Азарт, нападающий из засады, когда ты всё подгоняешь и подгоняешь своего коня, желая успеть куда-то, где вскоре окажется, что спешка необязательна? Тонкая нить понимания незримо вышивала в размышлениях Яхьи узоры мыслей и рассуждений. У Мустафы есть всё то лучшее, что мог дать ему Всевышний: почёт, уважение, роскошь, власть. Но он радуется и наслаждается моменту, когда нет всего этого. Озорство заменило почёт, уважение стало невзрачным, роскошь спряталась золотой колосок пшеницы в зубах, а власть — в самообладание, граничащее с безрассудностью.