Wild wild Christmas

      Среда, середина недели, рождественский сочельник.       Этот вечер для Чон Чонгука выдался совершенно нетипичным.       Он собирался пойти поесть свининки с коллегами после тяжёлого трудового месяца, в преддверии долгих четырёх выходных дней. Выпить соджу вволю и, может, даже поорать песни в норебане, если до этого дойдёт. Для него этот праздник никогда не был каким-то тепло-семейным.       Чонгук достаточно рано выпорхнул из гнезда родителей, поступив в столичный институт и покинув отчий дом. Он наведывался туда редко, на Соллаль и Чхусок. Поэтому католическое Рождество было просто очередным поводом повеселиться с коллегами и отпустить рабочие тревоги.       Но неожиданно ему позвонила сестра и вытащила на совместный ужин. Не то чтобы он не хотел пообщаться с родственницей, тем более не виделись они уже пару месяцев. Просто его планы выглядели настолько приземлённо-притягательными, что совершенно не было желания их менять. Да и, честно признаться, предложение родственницы выглядело непредсказуемо-подозрительным.       Но ничего не поделаешь, Харин всегда прёт напролом, не оставляя альтернатив и обычно затягивая в очередное приключение.       Чонгук рвано выдыхает, нервным нажатием кнопки блокируя экран смартфона. Он прощается с коллегами, стоящими в ожидании такси около здания офиса, принося извинения и склоняясь в вежливом поклоне, как принято. А потом быстрым шагом спешит к станции метро, чтобы избежать выматывающих пробок. Мелкие хлопья снега, что решил-таки скрасить серость праздничного для кого-то вечера, неторопливо оседают на полах пальто и сером асфальте, чтобы тут же превратиться в искрящиеся в свете фонарей капельки.       На нужной станции его уже ожидает дражайшая родственница, ехидно поджимая губы в улыбке, которая Чонгуку сходу не нравится. Он всеми фибрами души ощущает какой-то подвох во всём этом ещё не начавшемся представлении.       — Дорогой, мы так давно не виделись. Как здорово, что ты согласился пойти со мной! С наступающим тебя!       — Конечно, я иду с тобой! — Голос звучит не то чтобы раздражённо, больше поучающе. — С тобой же проще согласиться, чем объяснить, почему «нет»! С наступающим? Давно мы стали прилежными христианами?       Для Харин эта вся праведно-гневная речь звучит как комплимент и одновременно шутка. Она кулачком бьёт Чонгука по плечу и мило хихикает, как и подобает агасси.       Вечерний воздух приятно морозный. Зима в этом году стоит тёплая. Днём по-летнему проглядывает яркое солнце, ласкающее чуть схваченное прохладным воздухом лицо, а вот вечера по-настоящему чудесны. Искорки снежинок витают вокруг, создавая праздничную атмосферу, как бы Чонгук не хотел этому сопротивляться.       Они идут узкой улочкой в паре кварталов от Мёндона, лавируя между такими же клерками в пиджаках и пальто, с растянутыми на шеях галстуками, между табуретками, расставленными прямо на тротуаре, между пьяно смеющимися туристами, непонятно как забравшимися в этот скрытый от страниц путеводителя район, которые пьют соджу без пива, неправильно жаря мясо на неполностью разогретой решётке. Ну им простительно, они же туристы, да? Аромат еды витает вокруг, подпитывая и так зверский аппетит, который Чонгук подогревал полдня мыслями о вкусном ужине, которому не суждено было случиться.       — А поесть мы где-то сможем?              — Там будет бар и закуски. Я взяла нам столик с депозитом. Тебе лишь бы поесть!       — Я пахал как проклятый весь месяц, ожидая этот вечер! Вот что тебе не позвать было подружку? Почему я?              — Потому что я соскучилась… И, уверена, ты оценишь моё приглашение по достоинству.       Чонгук пропускает эту фразу мимо ушей и лишь незаметно закатывает глаза. Харин-такая Харин. Самоуверенная и упёртая. Всегда была и будет. И именно такой её любит старший брат.       Через несколько минут они всё же выходят на «приличную», освещённую улицу. Где магазины ещё не закрыты, где разноцветными огнями сверкают гирлянды, где европейцы несут в руках пакетики OliveYoung, PopMart и Tamburins, болтая на непонятном диалекте, и Чонгуку становится как-то даже спокойнее, будто это не он оказался под влиянием своей сумасбродной сестрички, а просто поехал неожиданно в центр погулять. А он вообще-то по долгу службы отлично знает английский и всегда готов поддержать диалог и помочь «бедным» заплутавшим туристам найти свой путь.       Ёлки стоят тут и там, из колонок приоткрытых дверей магазинов доносятся рождественские мелодии. Как давно он не окунался в этот хаос переплетения культур и рас? Запахи уличной еды сливаются с терпким, таким непривычным для центра Сеула ароматом пряного глинтвейна. И по телу и разуму Чонгука разливается какое-то приятное тепло. И он уже почти даже рад, что шебутная сестра вытащила его из лап пусть и приятных, но всё же порядком поднадоевших за год коллег. Он шагает размеренно по скользкому асфальту, вдыхая полной грудью этот вечер, освобождая свою голову, отпуская напряжение и полностью расслабляясь. Харин что-то бормочет, но он её толком и не слушает, ему сейчас спокойно и хорошо.       Но он не успевает насладиться в полной мере атмосферой вокруг, как Харин утягивает его в какую-то чёрную дверь. Внутри темно, помещение окутано мраком, лестница ведёт вниз. Она подсвечена парой диодных лент по бокам. А над головой свисают еловые ветки с красными чилийскими перчиками в виде украшений. Необычный дизайн…              Спустившись по ступеням вниз, они оказываются в небольшом предбаннике типа гардероба, в разные стороны от которого расходятся коридоры. Приветливая хостес принимает их верхнюю одежду и выдаёт номерки, приглашая пройти в зал.       Чонгук вмиг понимает, что это не просто кафе или ресторан. Больно уж атмосфера гнетущая и интимная. Он косит взгляд на сестру, вскидывая брови в немом вопросе. Но та лишь тактично улыбается и пожимает плечами, мол, «смирись, так вышло».        Wild wild шоу.       Отлично, только этого Чонгуку не хватало для полного счастья. Сарказм так и рвётся наружу, но он пытается держать лицо. Сестричка старалась, да и зал уже полон гостей, нарядных, в сверкающих пайетками платьях, в костюмах с галстуками. Интересная публика… Кажется, не все вторые половинки, как и он сам, знали о конечном пункте их рождественского вечера. От этой мысли Чонгуку становится весело. Напряжение и тяжесть спадают, он чуть ослабляет галстук и расстёгивает все пуговицы пиджака, показывая таким образом полное смирение и принятие ситуации. Они находят свой столик и присаживаются.       Харин блуждает взглядом по принесённому официантом меню.       — Ну мы же точно будем пить просекко, да? Рождество и всё такое… А вот с едой тут, конечно, не так, как тебе хотелось… — Она явно волнуется, перелистывая туда-сюда несчастные две странички.       — Успокойся! Я, конечно, голоден, но жарить свинину здесь тебя точно не заставлю. Салат с курицей вполне меня насытит на пару часов, а уж потом я затащу тебя в самую тёмную подворотню, в самое неприглядное традиционное кафе, пропахшее жиром, и заставлю пожарить мне самгёпсаль.       Чонгук торжествующе откидывается на спинку стула и выдыхает. Если уж он уже оказался тут, сожалеть и сокрушаться поздно, надо ловить настроение и наслаждаться. Тем более сегодня — Рождество.              Они заказывают по цезарю с курицей, минеральную воду и бутылку просекко.       Взгляд Чонгука скользит по залу. Да, публика действительно собралась разношёрстная. Кто-то в дорогих, но явно не подходящих для такого места костюмах, кто-то в вечерних платьях, больше напоминающих наряды для корпоратива, нежели для танцевального шоу. И, судя по тому, как многие оглядываются по сторонам, ожидая своих спутников, они действительно пришли сюда по приглашению, не зная, чего ожидать.       В этот момент, будто по взмаху палочки невидимого дирижёра, свет в зале гаснет. Оставляя лишь тусклые, мерцающие огоньки, отражающиеся от вращающегося под потолком диско-шара. В воздухе повисает напряжённая тишина, прерываемая лишь довольным шёпотом предвкушающих шоу гостей, шелестом шёлка и тихим звоном бокалов.       Затем, из глубины тёмного зала, откуда-то из-за кулис, раздаётся первый аккорд. Это не обычная рождественская мелодия. Это глубокий, пульсирующий бас, который проникает сквозь стены, сквозь пол, прямо в грудь. Он заставляет кровь быстрее бежать по венам, а воздух словно наполняется электричеством. Аккорд сменяется другим, ритм становится быстрее, сложнее, набирая мощь.       На сцене, которая до этого момента казалась лишь тёмной пропастью, появляются первые огни. Они не яркие, скорее приглушённые, клубящиеся, создающие таинственные тени. И из этих теней, словно рождённые из самой ночи, начинают выходить фигуры. Первым появляется он. Мужчина, чьи движения завораживают. Он не просто идёт, он скользит, словно по маслу, его тело плавно и уверенно изгибается в такт музыке. На нём — облегающие чёрные джинсы, которые подчёркивают каждую мышцу накачанных ног. Шёлковая рубашка распахнута на груди, открывая ровно столько медовой, чуть блестящей в фиолетовом свете огней кожи, сколько будет достаточно для дальнейшего полёта фантазии, а не просто созерцания нагого тела. Его волосы, тёмные и блестящие, спадают на лоб, когда он наклоняет голову. Он не танцует в привычном понимании, он словно воплощает саму музыку, превращаясь в её живое, пульсирующее отражение.       Затем появляются другие. Несколько мужчин, чьи тела кажутся выкованными из стали. Выдающиеся грудные мышцы, узкие талии, кубики пресса и уходящие под кромки брюк косые мышцы. Их движения синхронны, но в то же время полны дикой, первобытной энергии. Они двигаются в унисон, создавая невероятные, завораживающие картины. Резкие, чёткие движения сменяются плавными, почти нежными, но всегда с ощущением скрытой силы. Но они выглядят лишь как фон, сопровождение того самого центрового бриллианта танцевальной композиции.       Атмосфера в зале накаляется. Шорох одежды, приглушённые возгласы удивления, тихие вздохи — всё смешивается в единый звуковой фон, под который разворачивается это действо. Чонгук, который ещё секунду назад был расслаблен, теперь сидит, затаив дыхание, его глаза прикованы к сцене. Он чувствует, как его неоправданные ожидания, его изначальное недовольство растворяются в этой завораживающей симфонии движения и света.       Харин, сидящая напротив, наблюдает отнюдь не за происходящим на сцене. Это шоу она видела ещё на прошлой неделе, на предпремьерном показе. Сейчас её глаза сияют, а губы слегка приоткрываются в безмолвном восхищении. Она смотрит через стол и точно видит, что брат оценил её выбор. Это живое тому подтверждение её задумки было куда лучше всех волнений и надежд.       И тут, в самый разгар нарастающего ритма, когда фигуры на сцене начали демонстрировать более откровенные движения, а свет стал более насыщенным, выхватывая напряжённые мышцы и чувственные изгибы тел, Чонгук почувствовал, что он не в силах отвести взгляд от той самой фигуры в центре. Фигуры, которая выделялась на фоне других. Танцор, чьё лицо было скрыто в тени, но чьи движения излучали особую грацию и мощь. И в этот момент, когда лучи, отразившиеся от серебряного шара, чуть преломили свет, что-то в этом юноше показалось Чонгуку смутно знакомым… Мысль мелькнула, озарив сознание на секунду, но потом отошла на второй план, будучи вытесненной плавными и горячими одновременно движениями танцоров.       Чонгук не заметил, как опустошил бокал с просекко, как официант ему его обновил, как сестра кидала на него недвусмысленные ошеломлённые взгляды. Её хитрый, как ей казалось, план начинал воплощаться в жизнь даже раньше и проще, чем она могла предположить. Брат не сводил взгляда со сцены. Принесённый салат так и остался нетронутым. В костюме стало жарковато, поэтому, также не отводя глаз от представления, Чонгук снял пиджак и небрежно бросил его на пустующий стул между собой и сестрой.              Танцы сменялись один другим, а солист так и оставался бессменным действующим лицом, будто и не уставая ни капли. Его чёрная рубашка была теперь полностью расстёгнута, открывая вид на выделяющиеся грудные мышцы, тёмные ареолы сосков, что мелькали в развевающемся при движениях шёлке, чёткие линии кубиков пресса, что были, кажется, натёрты маслом.       И вот тут-то фантазия Чонгука начала работать против него. Чем дольше он смотрел на представление, тем отчётливее формировалось желание в его голове. Он держался из последних сил, проверяя свою силу воли на прочность, чтобы не опускать взгляд к косым мышцам живота, что уходили под кромку ремня до безобразия узких в бёдрах и на ягодицах джинсов. Но совладать с инстинктами под воздействием пузырьков просекко у мозга не было ни единого шанса. И Чонгук отпустил себя полностью, поддавшись общей атмосфере басов, сексуальности и праздника.       Биение собственного разогнанного сердца обрушилось на Чонгука пульсирующим звуком в ушах, когда объявили антракт. Музыка не прекратилась полностью, но перешла в медленный ритм, который теперь казался лишь скучным фоном для отодвигаемых стульев, слишком яркого света и разговоров вокруг.       Сестра, хищно улыбаясь, успела всё-таки схватить его за рукав рубашки.       — Гууук, ты же выглядишь, как будто хочешь его съесть! Стой! Выпей воды, ты красный, как помидор.       — Мне нужен воздух, — прохрипел Чонгук, чувствуя, как жар от выпитого просекко, стыда и возбуждения растекается под расстегнутой рубашкой, поднимаясь и затапливая открытую воротом шею, разрисовывая её алыми пятнами. — Я скоро вернусь. Покурю. Жди тут.       Он выскользнул из зала, проклиная свою сестру за то, что она устроила этот вечер, и за то, что она оказалась права насчёт его внезапного и совершенно неуместного влечения.       На улице в тонкой, распахнутой на груди рубашке было холодно, но ледяной воздух декабря сейчас был настоящим спасением. Чонгук завернул за угол здания, туда, где были пожарные выходы и где царила абсолютная темнота, расчерченная лишь тусклым лучом уличного фонаря. Идеальное место, чтобы перевести дыхание.       Он прислонился к шершавой кирпичной стене, достал из кармана пачку с сигаретами и зажигалку. Руки слегка дрожали, и ему пришлось сделать три попытки, чтобы поймать огонь.       Щёлк. Пламя на секунду осветило его лицо, пока он прикуривал.       — Блядь… — Вырвалось само собой, по инерции и от неожиданности.       Прямо перед ним, прислонившись к противоположной стене здания, стоял он. Тот самый танцор.       Его лицо было всё тем же — сосредоточенным и манящим, но теперь, в тусклом свете, который обрисовывал капельки влаги на его лбу, он выглядел более реальным и менее похожим на идеальную фреску. Чёрная, распахнутая ранее рубашка сейчас была застёгнута.       — Ты слишком пристально смотрел, — голос танцора был низким и немного хриплым, совсем не похожим на тот, что он слышал через музыку. — Я решил проследить, куда ты пойдёшь, в туалет, снимать напряжение, или на улицу, унять дрожь.       Чонгук выдохнул облако дыма, которое тут же растворилось в ночном влажном воздухе, но от прямолинейности монолога при следующей затяжке умудрился закашляться, как школьник, впервые пробующий сигарету. Он почувствовал, как его собственное желание, которое он пытался унять внутри зала, теперь обрушилось на него с новой силой, усиленное неожиданной близостью объекта влечения.       — Я пытался не смотреть, — честно признался Чонгук, чувствуя себя неловко. Со сбитым от кашля дыханием и слезящимися глазами. — Но ты… ты не оставлял мне выбора.       Танцор сделал один шаг вперёд, сокращая расстояние. Он был чуть ниже, чем казался, будучи на сцене, и вся его поза излучала расслабленную, но абсолютную уверенность.       — Выбор всегда есть. Просто не всегда он самый интересный.              Он медленно поднял руку и коснулся щеки Чонгука, смахнув с неё каплю конденсата, упавшую с карниза этажом выше. Движение было невероятно нежным, совершенно не соответствующим дерзкому образу, который он демонстрировал.       — Ты пропустишь начало второго акта, если не вернёшься, — прошептал Тэхён, понимая, что сигарета Чонгука в руке была ещё наполовину целая.       Танцор улыбнулся, и эта улыбка была тем самым недостающим элементом, который Чонгук не мог разглядеть в сценических огнях.       — Хотя… Второй акт может начаться и здесь, — прошептал Тэхён и, прежде чем Чонгук успел что-либо ответить, наклонился и поцеловал его.       Поцелуй был долгим, горячим и абсолютно не театрально постановочным. Он ворвался в сознание неожиданным запахом виски, сладковатого еле ощутимого шлейфа влажной кожи и каким-то рождественским безумием. И Чонгук ответил, забыв о сестре, о спектакле, о том, что они всего пять минут назад были незнакомцами.       Когда они наконец-то оторвались друг от друга, Чонгук сквозь пелену вожделения услышал нарастающий ритм мелодии, приглашающей в зал, где начиналась вторая часть представления, которое ему было уже совершенно неинтересно.       — Мне надо на сцену, — предупредил танцор, отступая на шаг. Он снова выглядел как профессионал, готовый вернуться к работе. — А твоя сестра вряд ли оценит твоё отсутствие.       — Она точно поймёт, что я нашёл что-то более интересное, чем шоу, — пробормотал Чонгук, прижимая ладонь к горящим губам.       Танцор кивнул, его глаза сверкнули озорством.       — Запомни это мгновение и чувство. Увидимся после. Или нет. Это уж как повезёт. Или как ты захочешь. Я — Тэхён.       На миллисекунду его взгляд встретился с чёрными омутами напротив, а в следующий миг он уже легко скользнул обратно к служебному входу, оставив Чонгука стоять на холоде, с тлеющей, уже не нужной сигаретой, заходящемся в груди сердцем и покалыванием на губах, которое совершенно никак не вязалось с концепцией «Wild Wild Show». Афиша крупными буквами ясно гласила: «Никаких прикосновений к актёрам!»