MX/LM

Песок обжигал спину, словно пытался выжечь из него последние следы сомнений. Натаниель лежал неподвижно, ощущая, как раскалённые крупинки впиваются в кожу сквозь тонкую ткань рубашки — той самой, что мать купила ему в спешке на блошином рынке в Новом Орлеане. "Не выделяйся", — тогда сказала она, сжимая его плечо так, что остались синяки. Теперь её пальцы никогда больше не оставят на нём следов.   В десяти метрах догорала старая "Хонда" — ржавая, без регистрации, купленная за наличные у слепого дилера где-то под Бостоном. Пламя лизало покорёженные двери, превращая в пепел шесть лет их бегства. Натаниель вдруг осознал, что ждёт... чего? Облегчения? Удовлетворения? Но в груди была лишь пустота, такая же бездонная, как океан, набегавший волнами в нескольких шагах от него.   Шесть лет. Его пальцы сами нашли шрам на рёбрах — уродливые рубцы, складывающиеся в буквы "МХ". Мэри Хэтфорд. Она выжгла их в их последней квартире в Бостоне, когда он осмелился спросить об отце. “Это не больно, дорогой", — прошептала она, прижимая раскалённую вилку к его коже. "Больно будет, когда они найдут тебя. Ты ведь не хочешь, чтобы отец увидел, во что ты превратился?" Ветер донёс запах горелой плоти, и Натаниель зажмурился. В сумке рядом лежали три вещи, которые теперь составляли всю его жизнь: пачка потрёпанных купюр — 287 тысяч ровно, последние деньги, которые она прятала в морозильнике; его настоящий паспорт, найденный в потайном отделе её чемодана; и нож с обугленной рукоятью — подарок Лолы, который он не смог оставить в пылающей машине.   Что теперь? Мысль повисла в воздухе, как дым над горящей "Хондой". Он знал ответ. Знавал его с той самой секунды, когда спичка выскользнула из его пальцев и упала на бензиновый след.   Они искали не там. Мать заставила отца гоняться за призраками — арендованными "Кадиллаками", купленными на подставные имена, билетами на рейсы, которые они никогда не собирались занимать. Всё это время они скрывались в старых, ничем не примечательных машинах, купленных за наличные у дилеров, которые не задавали вопросов.   Натаниель поднялся, отряхивая песок с джинсов. Где-то вдали кричали чайки — слишком жизнерадостно для такого утра. Он повернулся спиной к догорающему авто и сделал первый шаг к шоссе.   Я возвращаюсь. Не потому что верил в их раскаяние. Не потому что простил.   А потому что Мэри Хэтфорд ошиблась в главном: её смерть не освободила его. Она лишь показала, что убежать невозможно.   И если уж быть Веснински, то только на своих условиях.   Последний взгляд на чёрный дым, поднимающийся к небу — и он зашагал вперёд, не оглядываясь на пепел своей старой жизни.   Дорожная пыль въелась в кожу так, что, казалось, никакой душ уже не смоет этот серый налёт с рук. Натаниель стоял у обочины, всматриваясь в горизонт, где раскалённый асфальт дрожал миражом. Его большой палец нервно гладил рукоять ножа в кармане — старая привычка, оставшаяся с тех ночей, когда он спал, сжимая оружие, даже не расстёгивая куртку.   Первая машина пронеслась мимо, даже не сбавив ход. Вторая — тоже. Натаниель почувствовал, как в животе закипает что-то тёплое и едкое. Сколько раз они с матерью делали то же самое — проезжали мимо автостопщиков на трассе, даже не поворачивая головы?  Тень ухмылки скользнула по его лицу. Ирония ситуации была достойна матери — теперь он стоял по ту сторону их с ней правил.   Третья машина остановилась. Стекло опустилось, и в лицо ударил запах дешёвого освежителя и чего-то химического.   — Куда?   Водитель — мужчина лет сорока с потёртой бейсболкой и глазами, в которых читалась усталость от слишком долгой дороги — осмотрел его с головы до ног. Взгляд задержался на потрёпанной сумке, на ссадинах на костяшках пальцев.   — В город. К автосалону, — ответил Натаниель, умышленно не называя название.   Дверь открылась с тихим скрипом.   Салон пах старым кожзамом и бензином. Натаниель прислонился к окну, наблюдая, как мелькают столбы и рекламные щиты. Сколько раз они с матерью делали это? Меняли города, машины, имена. Стирали себя, как ошибку на грязной доске.   Но теперь правила игры изменились.   Автосалон «Black & Gold» встретил его холодным блеском новеньких машин и слишком навязчивой улыбкой продавца — мужчины с татуировкой ворона на шее, которая выглядела свежей, будто её набили только вчера.   — Ищете что-то конкретное?   Натаниель прошёл мимо рядов сверкающих внедорожников, его пальцы скользнули по капоту одной, другой модели, пока не остановились на скромной чёрной «Ауди».   — Эту.   Продавец замер на секунду, будто ожидал, что он передумает.   — Хороший выбор. Надёжная. Неприметная.   Натаниель не ответил. Он уже знал, что значит «надёжная». Это значит — без лишних вопросов. Без регистрации на его имя. Без следа.   Через час он выезжал со стоянки, чувствуя, как руль становится продолжением его рук. Двигатель урчал ровно, дорога расстилалась впереди, и где-то там, за сотни миль, его ждал дом, которого он не видел шесть лет.   Или то, что от него осталось. Он включил радио. Шум помех заполнил салон.   Где-то впереди был Балтимор. Где-то позади — догорающие остатки его прошлой жизни.   А он ехал вперёд, не оглядываясь.   Трасса 70 на восток встретила его бесконечной лентой асфальта, убегающей за горизонт. Первые восемь часов Натаниель ехал, не останавливаясь, пока глаза не начали слипаться от усталости. Он свернул на заправку где-то в Аризоне — крошечной, с выцветшей вывеской "Joe's Gas", где пахло бензином и жареными пирожками. Старик за стойкой жевал жвачку, разглядывая его потрёпанную одежду. "Дальше едешь?" — спросил он, когда Натаниель платил за кофе и бутерброд. "До конца", — ответил он, хотя сам не был уверен, что это значит. Ночь застала его в Колорадо. Он припарковался на пустыре за придорожным мотелем "Desert Star", где неоновый знак мигал, как больной огонёк. В машине было душно, но он не стал открывать окна — привычка. Сон приходил урывками, между воспоминаниями: - Отец учит его держать клюшку (его руки тёплые) - Мать сжигает его первый мяч (её глаза пустые) - Брат смеётся, подбрасывая его в бассейн (солнце слепит) На рассвете он снова был в пути. Канзас встретил его бескрайними полями, где ветер гонял по дороге мусор и пыль. В кафе "Roy's Diner" заказал яичницу и слушал, как местные фермеры обсуждают цены на кукурузу. Здесь, среди этих простых людей, он впервые задумался: а что, если просто... остаться? Стереть себя, как стирали все эти годы. Но когда официантка спросила, откуда он, Натаниель автоматически ответил: "С востока". Старая привычка — не оставлять следов. Третья ночь. Где-то в Огайо он остановился у полузаброшенной заправки. В туалете умылся ледяной водой, глядя в потрескавшееся зеркало. Его отражение казалось чужим — слишком острые скулы, слишком пустые глаза. "Что ты скажешь им?" — спросило отражение. Он не ответил, вытирая лицо грязным рукавом. Последний перегон. Дождь застучал по крыше, когда он пересекал границу Пенсильвании. Радио ловило только помехи, но он не выключил — белый шум заглушал мысли. Фразы, которые он репетировал шесть лет, теперь казались пустыми: "Вы знали?" "Почему не нашли меня?" "Я ненавижу вас обоих" Под Балтимором он свернул на пустынную парковку у озера. Выключил двигатель. Тишина. Только дождь по крыше и собственное дыхание. Здесь, в последний момент перед возвращением, Натаниель вдруг понял: он не знает, что скажет. Не знает, чего хочет. Знает только, что назад дороги нет. Он завёл машину и поехал к дому, которого не видел шесть лет. Ворота были такими же, какими он их запомнил — чугунные, с переплетёнными узорами в виде вороньих крыльев. Натаниель заглушил двигатель и несколько секунд просто сидел, глядя на дом сквозь лобовое стекло. Особняк казался меньше, чем в его воспоминаниях. Или, может быть, он сам стал больше.   Он вышел из машины, и гравий хрустнул под ботинками — тот самый звук, который будил его по утрам в детстве, когда садовники начинали работу. Теперь же двор был пуст. Тишину нарушал только шелест листьев под лёгким ветерком.   Дверь открылась ещё до того, как он успел поднять руку к звонку.   — Господи... Натаниель?   Марта стояла на пороге, её пальцы сжимали край двери так, будто она боялась упасть. Поднос с бокалами лежал у её ног, лёд уже таял в луже на мраморном полу.   Он хотел сказать что-то — хоть что-то — но слова застряли в горле. Вместо них из груди вырвался лишь короткий, хриплый звук, больше похожий на кашель, чем на смех.   Шаги за спиной Марты заставили его поднять голову.   Нейтон замер в дверном проёме, его рука сжимала дверную ручку так, что костяшки побелели.   — Это... это действительно ты?   Голос брата звучал чужим — глухим, будто доносился из-под толщи воды.   Натаниель видел, как его взгляд скользит по шрамам на его шее, по слишком острым скулам, по рукам, которые теперь знали, как держать не только теннисную ракетку, но и нож.   — Во плоти, — наконец выдавил он.   Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая.   Потом где-то внутри дома раздался грохот, и отец появился в холле, отстраняя Марту и Нейтона в сторону.   Он выглядел старше. Гораздо старше.   — Натаниель... — его голос дрогнул, и Натаниель впервые за шесть лет увидел, как у отца дрожат руки.   Он ждал, что почувствует что-то — гнев, ненависть, может быть, даже облегчение. Но внутри была лишь пустота.   — Где мать? — спросил Нейтон, его голос звучал резко, как удар хлыста.   Натаниель медленно повернулся к нему.   — Мертва.   Одно слово. Всего одно слово — и лицо отца исказилось так, будто его ударили.   — Как...   — Она сгорела. В машине.   Он не стал уточнять, что это был не несчастный случай. Не стал рассказывать, как пахла горелая плоть. Как трещало стекло, когда огонь добирался до бензобака.   Отец сделал шаг назад, будто от удара.   — Мы... мы искали тебя, — прошептал он. — Все эти годы...   Натаниель почувствовал, как что-то горячее подкатывает к горлу.   — И всё же вы не нашли.   Тишина.   Потом отец вдруг двинулся вперёд — не для объятий, нет, он просто схватил его за плечи, сжимая так сильно, что пальцы впились в кожу даже сквозь ткань рубашки.  Боль. Ничего нового.  — Ты вернулся, — прошептал он. — Ты вернулся.   Натаниель не ответил. Он просто стоял, чувствуя, как дрожь отца передаётся и ему.   Где-то за спиной Нейтон что-то сказал Марте, и она поспешно удалилась, оставив их одних в холле, где когда-то висели их детские фотографии.   Теперь стены были пусты.   Как и он сам.   Третий день дома. Библиотека. Полуденный свет падает на конверт с красной сургучной печатью — почерк Лолы, такой же чёткий, как её шрамы.   Натаниель сидит, ощущая, как под рубашкой горят два клейма:   - "МХ" — кривые, будто выжженные в спешке (мать делала это кухонным ножом, пока он болел гриппом)   - "LM" — идеальные буквы (Лола использовала хирургический инструмент, приговаривая: "Настоящее искусство требует точности")   Натан проводит пальцем по конверту. Его рука не дрожит, но ноготь белеет от давления.   — Она писала, что ты ни разу не заплакал. — Он вскрывает конверт перочинным ножом. — Даже когда... — Когда перерезала сухожилия на левой руке? — Натаниель закатывает рукав, обнажая тонкий белый шрам. — “Чтобы научиться играть правой", помнишь? Ты похвалил мои успехи через месяц. Нейтон, стоящий у камина, вдруг роняет бокал. Хрусталь разбивается о решётку.   — Боже... эти "тренировки" по экси... — Его взгляд бежит по шрамам, словно заново видя шесть лет лжи.   Отец медленно разворачивает письмо. В воздухе пахнет лавандой и чем-то медицинским — запах Лолы.   — "Он станет совершенным оружием, когда поймёт: даже вы его предали", — читает он вслух и внезапно замолкает. Его веко подрагивает — единственная реакция.   Натаниель чувствует, как шрам "LM" пульсирует. Тело помнит её последние слова перед побегом с матерью: *"Ты вернёшься ко мне, когда они тебя выбросят." — Мать знала, — говорит он. — Иногда они... тренировали меня вместе. Лола держала, а мать объясняла, за что именно я наказан.   Натан складывает письмо вчетверо. Совершенно ровно. Кладёт в ящик стола. Поворачивает ключ. Когда он наконец поднимает глаза, в них нет ярости — только холодная, бездонная пустота.   — Морияма ждёт тебя завтра в "Гнезде".— Он проводит рукой по гравировке на столе — фамильный герб. — А Лола... больше никогда не прикоснётся к тебе. За окном каркает ворона. Натаниель понимает: это не обещание. Это приговор. Но в целом - ему плевать. Он не боится боли.                                                                       ***** Чёрные ворота "Гнезда" втягивали его внутрь, как пасть. Натаниель задержал дыхание, когда металлические прутья сомкнулись за спиной — теперь он снова в клетке. Только теперь без материнского поводка. Сегодня ему предстояла первая тренировка в команде Эдгара Аллана. Гнездо ничуть не изменилось с его последнего посещения, все такое же мрачное, угнетающее и неприятное.  Натаниель шагнул внутрь, и его охватил холодный мрак, поглощающий все вокруг. Стены были окрашены в черный цвет, отразивший разрозненные оттенки красного на оборудовании. Никаких окон — только искусственное освещение, создающее гнетущую атмосферу. Его новый дом, как прежде, выглядел как тюрьма, как место, где за любые слабости можно было заплатить слишком высокую цену. Натаниель без труда нашел нужную комнату — табличка с именем Жана Моро все еще висела на двери. Он толкнул дверь и вошел. Комната была небольшой и абсолютно точно не уютной. Две кровати, два стола, два шкафа — все, как и раньше.  Натаниель опустил сумку на пол и огляделся. На столе Жана царил привычный порядок:  кисти, краски, незаконченные эскизы, все лежало ровно, словно выверено по линейке. Натаниель усмехнулся —  Жан всегда был страстно увлечен  искусством. Веснински кинул сумку на свою кровать и отложив раскладывание чемодана на потом, поспешил к корту. Да, он чертовски этого ждал.  Парни на корте были сосредоточены, их движения плавно смешивались в ритм, создавая пугающую гармонию в том, что когда-то должно было быть простой игрой. Натаниель почувствовал знакомую волну страха и усталости, сталкиваясь с этой жестокой реальностью. Он уселся на одну из скамеек, длинную и черную, и, на секунду откинувшись назад, прикрыл глаза. Звуки игры усиливались, но в глубине души он знал, что это место не для него. Он был другим, и ему нужно было вписаться в эту темную картину. В команду роботов, которые беспрекословно выполняли любой приказ. Глубокий вздох и желание забыть о своей боли заставили его открыть глаза и встать. Время его тренировки было близко, и он знал, что не может позволить себе колебаться. Сейчас будет перерыв и потом он присоединится к команде. К команде где играл шесть лет назад. Он подошел к стойке, где командные перчатки и шлемы были аккуратно сложены и пронумерованы согласно каждому, и начал готовиться. С каждой минутой нервозность нарастала, и чувство отчуждения лишь усиливало давление. Но Натаниель стиснул зубы, зная, что именно здесь, на корте, он мог найти свободу от своих тупых мыслей и кошмаров. С потемнением вокруг он ощущал, что это его шанс. Шанс вырваться из тени своего прошлого, хотя бы на время, пока не начнется игра. Корт «Гнезда» встретил его ледяным молчанием. Черные стены, красные линии разметки, приглушенный свет — всё как в кошмаре, который он когда-то покинул. Но теперь он вернулся. И здесь его ждали не с распростертыми объятиями.   Тецудзи стоял у сетки, скрестив руки, его трость покоилась на плече, как готовая к удару плеть. Взгляд тренера скользнул по Натаниелю, оценивающе, холодно.   — Веснински. — Его голос прозвучал как приговор. — Ты нападающий теперь. Забудь, что когда-то стоял в защите. Натаниель кивнул, не споря. Он не собирался разговаривать. Не здесь. Не с ними.   Рико, капитан команды, уже щелкал клюшкой по полу, его темные глаза сверлили Натаниеля ненавистью.   — Шесть лет не играл, а теперь думаешь, что можешь просто вернуться?— Он фыркнул, подходя ближе. — Посмотрим, на что ты способен, младший. Последнее слово прозвучало как оскорбление. Натаниель стиснул зубы, но промолчал. Он не пришел сюда драться. По крайней мере, не словами.  По крайней мере, не сейчас. Тренировка началась.   Первый же пас Натаниеля был перехвачен Рико, который тут же развернулся и с силой вогнал мяч в сетку.   — Слабо! — крикнул он, ухмыляясь.   Натаниель не ответил. Он просто вернулся на позицию, сжав клюшку так, что костяшки пальцев побелели.   Следующая подача была его. Он поймал мяч, почувствовал его вес, привык к давлению перчатки. И — ударил. Мяч пролетел мимо защитников, вонзился в верхний угол.   Тишина.   Рико замер. Даже Тецудзи приподнял бровь.   — Случайность. — буркнул капитан, но в его голосе уже слышалась злость.   Натаниель не улыбнулся. Он просто ждал следующего мяча.   Жан Моро, его партнер по комнате и по игре, молча наблюдал за всем этим. Его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах читалось что-то… понимающее? Или просто расчетливое?   Когда мяч снова оказался у Натаниеля, он сделал пас Жану. Тот поймал, но Рико врезался в него сбоку, сбив с ног.   — Кретин. — засмеялся капитан.   Тецудзи вздохнул и медленно подошел.   — Вы оба — позор команды. И прежде чем кто-то успел опомниться, трость со свистом рассекла воздух.   Удар. По спине Жана.   Удар. По плечу Натаниеля.   Боль жгла, но Натаниель даже не пошатнулся. Он привык к боли.  Жан же встал, не проронив ни слова, лишь стиснув зубы.   — Еще раз так сыграете — будет хуже, — холодно сказал Тецудзи и отошел.   Рико ухмыльнулся, довольный.   Натаниель посмотрел на Жана. Тот уже вернулся на позицию, будто ничего не произошло.  «Интересно, он правда думает что имеет на это право?» Тренировка продолжалась. Мячи летели, удары становились жестче, а Рико целенаправленно выбирал Натаниеля мишенью. Очередной подкат, еще один толчок — но Натаниель не падал. Он держался.   А потом что-то в нем щелкнуло. Когда Рико в очередной раз попытался его сбить, Натаниель резко развернулся и врезал ему плечом в грудь. Капитан отлетел на пару шагов, глаза расширились от ярости.   — Ты что, сука, делаешь?! Натаниель не ответил. Он просто улыбнулся. Широко, неестественно, как тогда, на пляже, когда горела машина с матерью.   — Давай еще, Рико. — Его голос звучал почти  ласково.— Мне нравится, как ты злишься.  Команда замерла. Даже Тецудзи на секунду перестал что-то кричать.   Рико, обозленный, бросился вперед, но тут раздался свисток.   — Хватит! — рявкнул тренер. — Тренировка окончена. Натаниель, Жан — завтра в пять утра. Дополнительные упражнения. Натаниель кивнул, все еще улыбаясь.   Он знал, что это только начало.   Но он больше не боялся.   Ни их. Ни себя. Коридор проглотил их шаги, как всегда — беззвучно. Стены из черного матового бетона впитывали свет кроваво-красных ламп, оставляя лишь липкие отблески на потолке. Где-то в вентиляции завывал сквозняк, и Натаниель на секунду зажмурился — звук напоминал материнский смех. Тот самый, что резал нервы за ужинами в подвальных "квартирах".   Их комната.   Жан вошел первым, привычным движением поймав дверь плечом — петли давно кричали, но красить их запрещал устав. Правила "Эвермора" висели над кроватью Натаниеля в черной рамке:   1. Цвета только разрешенные.   2. Свет после отбоя — наказание.   3. Сетка — закон. — Неплохо сыграл, — Жан расстегивал манжеты, не глядя. Его голос звучал как запись — ровно, без высоких частот.   Натаниель пнул ногой тумбочку. В ответ звякнули склянки с лекарствами (черные этикетки, красные буквы).   — Для того, кто шесть лет не подходил к клюшке?   — Для любого.   Тишина.   Он упал на кровать, и пружины взвыли. В ушах стучало: сегодня Рико целенаправленно бил его клюшкой по щиткам. Не нарушая правил. Чистая игра.   Стакан воды в руке оказался теплым — система охлаждения снова дала сбой. Натаниель всмотрелся в жидкость. В этом свете даже она казалась...   — Мне нужно кое-куда.   Дверь захлопнулась, но Жан уже не слышал. Он вытирал кисточку черной тряпкой, методично, пока ворс не стал идеально чистым.   Дверь кабинета не была заперта. Натаниель толкнул её плечом, войдя без стука.   Тецудзи сидел за столом, освещённый мерцающим красным экраном монитора. Его трость лежала поперёк коленей – вычищенная до черного блеска.   — Три минуты опоздания утром, — начал он, даже не поднимая глаз. — Грубость капитану. Ты думаешь, правила для тебя не писаны?   Натаниель медленно закрыл дверь.   — Нет. Я думаю, что если Рико имеет право бить меня клюшкой по ногам, то я имею право назвать его кретином.   Тень скользнула по лицу тренера. Он наконец посмотрел на Натаниеля – оценивающе, как на бракованный инвентарь.   — Ты не в том положении, чтобы диктовать условия, Веснински.   — Положение? — Натаниель рассмеялся, коротко и беззвучно. Он сделал шаг вперёд, и красный свет лампы упал на его лицо, подчеркнув резкие скулы. — Давай поговорим о положении.   Он упёрся руками в стол, наклонившись так близко, что увидел, как зрачки Тецудзи сузились.   — В следующий раз, когда ты поднимешь трость на меня или Жана, я сломаю её о твою спину.   Тишина.   Где-то за стенами гудели вентиляторы, напоминая, что они оба здесь – под землёй, в этом чёрно-красном аду.   Тецудзи медленно поднялся. Его пальцы сжали трость так, что побелели костяшки.   — Угрозы?   — Гарантии, — Натаниель отступил к двери, улыбаясь. — Я не побегу жаловаться отцу. Я просто отвечу.   Он видел, как напряглись мышцы на шее Тецудзи. Видел, как тот подсознательно проверяет дистанцию до тревожной кнопки под столом.   — Ты изменился, — наконец произнёс тренер.   — Нет, — Натаниель уже поворачивал ручку. — Я просто перестал притворяться.   Трость со свистом рассекла воздух.   Натаниель даже не отпрянул — просто поднял руку и поймал её в полуметре от своего плеча. Дерево хрустнуло под пальцами, но не сломалось.   *Слишком медленно*, — мелькнуло у него в голове. *Мать билась быстрее.*   — Первый и последний раз, — прошипел он, чувствуя, как трость дрожит в захвате. Голос звучал чужим — низким, хриплым, как будто из глубины шахты. Тецудзи пытался выдернуть оружие, но Натаниель лишь сильнее сжал пальцы.   В кабинете запахло медью — где-то лопнул капилляр на руке тренера. Красный свет лампы превращал его лицо в маску ярости.   — Ты...   — Я предупредил. — Резкий рывок на себя — Тецудзи споткнулся вперёд. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Натаниель видел, как зрачки тренера сузились в чёрных точках. *Боится. Хорошо.* — Следующий удар вернётся к тебе в тройном размере. И да — я считаю.   Он разжал пальцы. Трость грохнулась на пол.   За дверью Натаниель сделал пять шагов — и вжался в нишу между стеной и аварийным щитом.   Руки тряслись.   *Идиот. Идиот. Идиот.* — Он сжал ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться через рёбра. Глубокий вдох. В лёгких застрял комок чего-то горького.   Из-за угла донёсся смех Рико с кем-то из защитников. Натаниель резко выпрямился, сглатывая дрожь.   *Не сейчас. Не перед ними.*   Он прошёл мимо них, нарочито медленно, заставляя мышцы запомнить это — тяжёлые, уверенные шаги. Только когда за ним захлопнулась дверь душа, Натаниель позволил себе прислониться к кафелю.   После этого вода в душе была чёрной — то ли от ржавых труб, то ли от его грехов, смываемых в дырявую решётку. Натаниель скрёб кожу, пока не проступала кровь. В потускневшей поверхности, искажающей его черты, Натаниель видел не отражение, а набор чужих частей, как и во всём Эверморе, его лицо распадалось на куски: глаза матери, скулы отца, губы Лолы. Шрам "LM" вспыхнул, будто её игла снова входила под кожу. Где-то в "Гнезде" каркала ворона. Или смеялась Лола. Или он сам. — Ты мешаешь им, — шептала мать, вцепляясь ему в волосы. — Ты ошибка. Они тебя убьют. Натаниель резко выключил воду.   — Ты будешь сильнее их. Или умрешь. Мне всё равно. - шептал голос Лолы.  Тишина.   Капли падали с волос, отсчитывая секунды.   Он посмотрел на своё отражение в чёрном зеркале душевой кабины.   — Врёшь, — прошептал он тому, другому Натаниелю за стеклом.