MX/LM

Корт "Гнезда" дышал жаром и потом. Натаниель врезался в защитника плечом, чувствуя, как тот хрустнул под его весом. Семьдесят два удара. Семьдесят два идеальных броска, которые Тецудзи заставлял их повторять до тех пор, пока мышцы не начинали гореть огнем. Команда уже еле держалась на ногах, но он — нет. Он мог бы сделать еще семьдесят два. И еще. Пока кроссовки не начнут скользить по его собственной крови на бетоне. — Ты играешь, как будто у тебя нет будущего, — Кевин вытер рукавом пот со лба, оставив грязную полосу на лице. Его клюшка дрожала в руках. Натаниель поймал мяч на лету и с ходу вогнал его в сетку. Чисто. Без раздумий. — А ты — как будто боишься его испортить. Тецудзи стоял у борта, его трость покоилась на плече. Не угроза сегодня — предупреждение. — Еще серию, — его голос разрезал воздух. — Все. До отказа. В воздухе повис коллективный стон, но никто не осмелился возразить. Натаниель видел, как Жан стиснул зубы, как его пальцы побелели на рукояти клюшки. Но он молчал. Всегда молчал. Резиновая подошва Натаниеля скрипнула по бетону, когда он принимал очередную подачу. Корт "Гнезда" не прощал ошибок — каждый неверный шаг, каждый промах здесь стоил крови. Настоящей крови, что уже пятнами проступала на форме у некоторых игроков. Кевин рухнул на тридцать пятом ударе. Его колени подкосились, и он упал на корт, тяжело дыша. Натаниель видел, как Тецудзи наблюдает за этим — не с гневом, а с холодным расчетом. — Встань, — Натаниель прошел мимо, не замедляя шаг. — Он хочет, чтобы ты сломался. Кевин поднял голову. Его глаза, обычно такие уверенные, сейчас были полны боли. — А ты? Ты уже сломан? Натаниель не ответил. Он просто сделал очередной удар — семьдесят третий. Мяч влетел в сетку с таким треском, что защитник инстинктивно пригнулся. Тецудзи наблюдал молча. Его пальцы сжимали трость, но сегодня он не поднимал ее. Сегодня он просто смотрел, как этот мальчик с пустыми глазами играет так, будто каждая подача может быть последней. Где-то сзади Жан поймал мяч, который Натаниель даже не заметил. Его движения были точными, выверенными — как линии на его чертежах. — Ты пропустил, — бросил Жан, катя мяч обратно. — Я не пропускаю, — Натаниель ударил так, что мяч пролетел между ног Рико. — Я выбираю. Утро в Эверморе начиналось с боли.   Натаниель проснулся раньше будильника — от старой привычки спать с одним открытым глазом. Его пальцы автоматически нащупали нож под подушкой, прежде чем он полностью осознал, где находится. Кровать. Комната. Жан, спящий в двух метрах от него, дышал ровно и тихо, как человек, давно научившийся не храпеть даже во сне.   Потолок был усыпан трещинами. Натаниель считал их каждое утро. Тридцать семь. Как ударов клюшкой по рёбрам в его первый день.   — Ты опять не спал.   Голос Жана прозвучал неожиданно — он лежал на боку и смотрел на Натаниеля через полутьму. Его глаза блестели, как лезвие в темноте.   — Я спал.   — Врешь.   Натаниель сел, костяшки пальцев побелели на краю кровати.   — А тебе какое дело?   Жан не ответил. Вместо этого он встал и потянулся — его спина была покрыта синяками от вчерашней тренировки. Натаниель видел, как он стиснул зубы, когда мышцы напряглись. Но не застонал. Никогда не стонал.   Завтрак в столовой был таким же серым, как стены. Каша без соли. Чай, который пахнет пылью. Натаниель ковырял ложкой в тарелке, когда к их столу подсели двое новичков — щуплые, с глазами, полными глупой надежды.   — Можно?   Жан даже не поднял головы. Натаниель посмотрел на них, как смотрят на мёртвецов.   — Нет.   Они сжались и отошли.   Кевин появился в дверях с синяком под глазом и потрёпанной клюшкой в руках. Он швырнул на стол пакет с сахаром — тот скользнул прямо к Натаниелю.   — Это за вчерашний десерт.   — Я не люблю сладкое.   — Врешь, — Кевин сел напротив, разливая чай по стаканам. — В детстве ты ел шоколадные кексы, пока не заболевал.   Тишина.   Натаниель сжал ложку так, что металл прогнулся.   — Ты не знаешь, что я люблю.   — Знаю. Ты любишь побеждать.   Тренировка началась с пробежки. Десять кругов по корту с утяжелителями. Рико сразу рванул вперёд, но Натаниель знал — он сдаст на седьмом. Всегда сдавал.   Жан бежал рядом, его дыхание было ровным, как у машины.   — Ты сегодня злее обычного.   — Я всегда злой.   — Сегодня — особенно.   Натаниель ускорился, оставляя его позади.   Тецудзи наблюдал за ними с трибуны, его трость покоилась на коленях. Когда Натаниель пробегал мимо, их взгляды встретились — и тренер медленно улыбнулся. Как палач, видящий, что петля на шее жертвы затянулась туже.   После тренировки Натаниель застал Жана в душевой — тот стоял под ледяной водой, стиснув зубы. Его спина была покрыта свежими полосами — сегодня Тецудзи бил его за медленный пас.   — Ты истекаешь кровью.   — Заметил.   Натаниель швырнул ему полотенце.   — Ты должен дать сдачи.   Жан вытер лицо. Его глаза были пусты.   — Мы не все рождены Веснински.   Вечером Натаниель нашёл на своей подушке тюбик мази. Без записки. Без объяснений.   Он засмеялся — резко, беззвучно, как делал это в те ночи, когда мать запирала его в чулане. Потом выдавил половину на ладонь и зашёл за ширму, где Жан чинил сломанную кисть.   — Повернись.   Жан не спросил зачем. Он просто повернулся, обнажив спину, покрытую кровавыми дорожками.   Натаниель втирал мазь молча. Его пальцы запомнили каждую рану.   Где-то за стеной каркала ворона. Или смеялся Рико. Или стонал кто-то, кого сегодня били слишком сильно.   — Завтра, — сказал Натаниель, когда закончил.   — Что завтра?   — Завтра ты дашь ему сдачи.   Жан не ответил. Но когда Натаниель лёг спать, он оставил дверь приоткрытой, чтобы Веснински мог видеть Моро, пока тот занимается своими делами. Впервые за два месяца.                                 ***** Флуоресцентные лампы Эвермора зажужжали, как разбуженные осы, когда Натаниель ступил на корт. Его кроссовки мягко скрипнули по отполированному паркету — этот звук всегда напоминал ему детство. Только тогда полы были мраморными, а не деревянными, и скрипели не кроссовки, а начищенные до блеска туфли отца. — Опять не спишь? Голос Кевина раздался из темноты зала. Натаниель даже не обернулся, продолжая отрабатывать удары. Мяч стучал по паркету, оставляя едва заметные черные метки. — Спал. Проснулся. — Он поймал мяч и наконец повернулся. — Тебе-то какое дело? Кевин вышел под свет ламп. Его левая рука была неестественно бледной, почти прозрачной под синеватым светом. — По расписанию подъем через час. — Он бросил свою клюшку на лавку. Звук эхом разнесся по пустому залу. — Третье нарушение на этой неделе. Тецудзи... — Тецудзи может идти к черту, — Натаниель ударил по мячу так, что тот пролетел в сантиметре от головы Кевина. — Как и ты, если пришел читать мне правила. Кевин даже не моргнул. Он подобрал мяч, перекатил его в левую руку и небрежно бросил обратно. — Я не Рико, — сказал он спокойно. — Но если ты хочешь сломать себе карьеру в первый же месяц возвращения — продолжай в том же духе. Натаниель почувствовал, как в висках застучала кровь. Этот тон. Этот проклятый, снисходительный тон, который он ненавидел еще шесть лет назад. Он сделал шаг вперед, его тень накрыла Кевина. — Моя карьера? — он заговорил тихо, почти ласково. — А твоя что, Кевин? Все еще играешь правой, когда никто не видит? Все еще боишься, что папочка Морияма узнает, как его золотой мальчик... Удар пришелся точно в солнечное сплетение. Натаниель даже не увидел, когда Кевин двинулся — только почувствовал, как воздух вырвался из легких. Он покачнулся, но не упал. — Не смей, — прошипел Кевин. Его глаза горели в полумраке. — Не смей говорить о нем. Натаниель выпрямился, потирая грудь. В уголке рта появился привкус крови — он прикусил губу. — Ого, — он усмехнулся. — Кажется, я задел за живое.  Они стояли так несколько секунд — дыхание учащенное, кулаки сжаты. Потом Кевин резко развернулся. — Ты изменился, — бросил он через плечо. — Раньше ты хотя бы притворялся человеком. Натаниель наблюдал, как его фигура растворяется в темноте коридора. В груди что-то дрогнуло — что-то старое и глупое, что он давно похоронил. Он пнул мяч, тот с глухим стуком ударился о стену и покатился по паркету, оставляя за собой едва заметную черную полосу. "Нет, — подумал он, снова подбирая мяч. — Я просто перестал притворяться." Лампы над головой жужжали, как пчелиный рой. Натаниель продолжил тренировку, пока его руки не начали дрожать от усталости, а на паркете не появился темный круг пота. Только когда из репродукторов раздался сигнал подъема, он остановился, переводя дыхание. Его взгляд упал на черные следы от мяча — десятки маленьких точек, разбросанных по золотистому дереву. Как оспины. Как шрамы. Как метки на карте, ведущей в никуда. Лампы мерцали, наполняя раздевалку нездоровым желтоватым светом. Натаниель сидел на скамейке, стирая кровь с разбитых костяшек. Каждая царапина жгла — не больнее, чем ожоги матери, но достаточно, чтобы не дать забыть. Жан молча наблюдал из-за своего шкафчика. Его пальцы перебирали кисти для клюшек, будто проверяя каждую щетинку. Наконец он протянул чистое полотенце. — Вытирай. Выглядишь как после драки с бетоном. Натаниель поймал полотенце, но не воспользовался им. Пусть кровь засохнет. Пусть видят. — Ты с Кевином говорил, — Жан не спрашивал. Он констатировал. — И что, стоило оно того? — Он начал. — Он всегда начинает. — Жан прикрыл дверцу шкафчика с тихим щелчком. — Но ты почему-то единственный, кто постоянно попадает под раздачу. От всех подряд.  Натаниель сжал полотенце в кулаке. Хлопок отозвался эхом в пустой раздевалке. — Я не собираюсь ползать перед ними. — Я не про ползанье. — Жан сел рядом, сохраняя дистанцию в полметра — достаточно, чтобы не касаться, но ближе, чем обычно. — Я про то, что если будешь на всех кидаться как загнанный волк, до выпуска не доживешь. А мне потом искать нового соседа по комнате. Губы Натаниеля дрогнули — не улыбка, но что-то близкое к ней. — Не переживай. Я живучий. — Вижу. — Жан кивнул на его руки. — Особенно твои костяшки. Тишина. Где-то капала вода из душа. Натаниель разжал пальцы, разглядывая ссадины. — Она говорила то же самое. — Голос сорвался неожиданно, тише, чем планировал. — Что я не выживу. Жан не спросил, кто "она". В "Гнезде" знали достаточно. — Она ошиблась. — Он встал, потянулся. — Но если ты решил доказать ей обратное, делай это умнее. Натаниель поднял глаза: — Например? — Например, не лезь один против всех. — Жан взял свою клюшку. — Мы здесь не семья, но и не враги. Просто... те, кто пытается выжить. Он вышел, оставив дверь приоткрытой. Впервые. Натаниель остался сидеть, разглядывая полотенце в руках. Чистое. Белое. Не похожее на те окровавленные тряпки, что мать бросала ему после "уроков". Он наконец вытер лицо. Кровь оставила ржавые разводы на ткани. "Выжить. Недостаточно." Но для начала... может, и правда стоит попробовать.                                   ***** Паркет корта блестел под ярким светом флуоресцентных ламп, как отполированная кость. Натаниель стоял по стойке смирно, чувствуя, как пот медленно стекает по спине. Тецудзи ходил вокруг него, трость постукивала по полу — ровный, методичный звук, как тиканье часов перед взрывом.   — Ты пропустил утреннюю проверку.   Голос Тецудзи был спокоен. Слишком спокоен.   — Я тренировался.   Трость остановилась.   — Без разрешения.   Натаниель не ответил. Он смотрел прямо перед собой, на стену, где висел герб Мориямы — чёрный ворон с распростёртыми крыльями. Как мать, когда кричала, что он никогда не сбежит. Тецудзи внезапно ударил мячом. Натаниель поймал его на лету, даже не моргнув.   — Хороший рефлекс. — Тренер медленно улыбнулся. — Жаль, что не хватает дисциплины.   — Дисциплина — для собак.   Тишина.   Потом трость взметнулась в воздух и опустилась на плечо Натаниеля — не удар, просто давление. Холодное, тяжёлое.   — Ты думаешь, ты особенный? — Тецудзи наклонился ближе. — Что твоё имя, твоя кровь дают тебе право на бунт?   Натаниель почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От ненависти.   — Я здесь, потому что хочу быть здесь.   — Ложь. — Трость скользнула к его горлу, едва касаясь кожи. — Ты здесь, потому что тебе некуда идти.   Мяч выпал из рук, покатился по паркету.   Тецудзи выпрямился.   — Десять кругов с утяжелителями. Потом — сто подач. Без ошибок.   Натаниель не двинулся с места.   — Или что? Вы выгоните меня?   Тренер повернулся к выходу.   — Нет. Я просто напомню тебе, почему ты вернулся.   Когда дверь закрылась, Натаниель поднял мяч. Его пальцы оставили на нём тёмные следы — то ли от пота, то ли от крови.   "Он ошибается. Я вернулся не из-за страха." Он взглянул на камеру под потолком, потом резко ударил — мяч врезался в герб Мориямы, заставив его качнуться.   Я вернулся, чтобы сжечь это место дотла. Паркет корта скрипел под кроссовками Натаниеля, когда он бежал десятый круг с утяжелителями. Мускулы горели, дыхание стало резким и частым, но он не сбавлял темпа. Тецудзи наблюдал с трибуны, его тень растягивалась по стене, как крылья хищной птицы. — Медленнее, Веснински. — Голос тренера резал воздух. — Ты не на пожаре. Натаниель не ответил. Он сбросил утяжелители, и они грохнулись на пол, заставив вздрогнуть нескольких новичков у борта. — Сто подач. Без ошибок. — Или что? — Натаниель поднял голову. — Снова будешь бить меня, как собаку? Тишина. Тецудзи медленно спустился с трибуны. Его трость постукивала по паркету, словно отсчитывая секунды до взрыва. — Ты забыл, с кем говоришь.  — Нет. А вот ты - забыл. Тренер остановился в метре от него. Глаза - узкие, как лезвия. — Напомни мне. Натаниель ухмыльнулся. — Ты поднимешь трость - я сломаю её о твою спину. Тецудзи замер. На корте стало так тихо, что слышно было, как капает чей-то пот на пол. А потом - движение. Трость взметнулась вверх, свистнула в воздухе. И Натаниель поймал её на лету. Хруст. Дерево треснуло под его пальцами, но не сломалось. — Первое и последнее предупреждение— Он сжал сильнее, и трость прогнулась.  — Следующая сломается. И не только она. Тецудзи не дрогнул. Но его пальцы слегка разжались - почти незаметно. — Ты играешь с огнём, мальчик. — Я уже сгорел. — Натаниель отпустил трость. — Теперь твоя очередь. Тренер развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Но Натаниель знал - это не конец. Когда дверь в его комнату распахнулась без стука, Натаниель даже не поднял головы. Он знал, кто пришёл.   — Ичиро ждёт тебя. — Рико стоял на пороге, его ухмылка кривилась, как шрам. — Кажется, кто-то сегодня перешёл черту. Натаниель медленно поднялся.   — Черту? — Он прошёл мимо Рико, намеренно задев его плечом. — Я её стёр. Кабинет Ичиро был погружен в мягкий полумрак, шторы пропускали лишь полоски света, ложившиеся на шахматную доску. Натаниель вошел, ощущая под ногами плотный ковер, заглушающий шаги.   За столом сидели двое.   Ичиро перебирал черную пешку. А рядом — Нейтон. Его поза была расслабленной, но глаза, острые и внимательные, не отрывались от брата.   — Присаживайся, — сказал Ичиро, не глядя.   Натаниель остался стоять.   — Я постою.   Нейтон слегка наклонился вперед, его пальцы сцепились.   — Нат, мы видели, что произошло на тренировке.   — Поздравляю, — Натаниель скрестил руки. — Теперь вы знаете, что Тецудзи — козёл. Это для вас сюрприз? Нейтон вздохнул, но не стал спорить.   — Он перегнул палку. Но ты тоже мог бы быть… осторожнее.   — Осторожнее? — Натаниель усмехнулся. — Это новое слово в моём словаре.   Нейтон сжал губы. Его пальцы слегка дрогнули — почти незаметно.   — Я не хочу, чтобы тебя снова… — Он запнулся, будто не решаясь договорить.   Тишина.   Ичиро наблюдал за ними, его лицо оставалось невозмутимым.   Нейтон наконец поднял глаза.   — Отец хочет видеть тебя на ужине в пятницу.   — Я занят.   — Я уже пригласил Жана, — быстро сказал Нейтон. — Твоего соседа. Он согласился.   Натаниель замер.   — Ты что, шпионишь за мной?   — Нет. — Нейтон потёр переносицу. — Я просто… хочу, чтобы ты пришёл.   В его голосе было что-то новое — не привычная снисходительность, а почти… просьба.   Натаниель сжал зубы.   — Зачем?   — Потому что ты мой брат.   Тишина снова повисла в воздухе.   Ичиро тихо встал, давая понять, что разговор окончен.   — Тецудзи больше не тронет тебя, — сказал он. — Но и ты не провоцируй его.   Натаниель уже повернулся к выходу, когда Нейтон добавил:   — Жан будет там. В пятницу.   — Не будет. Мы не придем.  Дверь захлопнулась быстрее, чем Нейтон нашелся с ответом и парень шумно выдохнул направляясь по узким коридорам к своему жилищу.                                 ******* Кроссовки Натаниеля скрипели по бетону тюремного двора «Гнезда». Утренний туман цеплялся за черные стены, превращая корт в гигантскую клетку. Он шел первым, чувствуя на спине взгляды команды — кто-то ненавидел, кто-то боялся, кто-то просто ждал, когда он оступится.   Жан держался в полушаге позади, его дыхание было ровным, как всегда.   — Ты не пришел на завтрак.   — Не голоден.   — Врешь.   Натаниель резко остановился, заставив Жана чуть не врезаться в него.   — Какое тебе дело?   Жан посмотрел на него так, словно видел насквозь — сквозь кожу, мышцы, ребра, прямо в пульсирующий комок яда, который Натаниель носил вместо сердца.   — Ты дрожишь.   И правда. Руки сжимались в кулаки сами собой, ногти впивались в ладони. Адреналин. Голод. Страх. Все сразу.   — Это не дрожь, — Натаниель разжал пальцы, показав шрамы на ладони. Старые. От материнских «уроков». — Это готовность.   Рико ждал их на корте, опираясь на клюшку. Его ухмылка была предсказуема, как восход солнца.   — О, смотрите-ка — принц и его молчун. Полагаю, после вчерашнего представления вы оба на особом счету?   Натаниель прошел мимо, намеренно задев его плечом.   — Полагай дальше.   Тецудзи появился беззвучно, как тень. Его трость сегодня была не на плече, а в руке — черная, отполированная до зеркального блеска.   — Разминка. Десять кругов.   Команда застонала, но Натаниель уже рванул вперед. Бег был простым. Привычным. Здесь не нужно думать — только двигаться, пока легкие не начнут гореть, а сердце не забьется так сильно, что заглушит голоса в голове.   Голос матери: *«Ты ничтожество».*   Голос Лолы: *«Ты оружие».*   Голос отца: *«Где ты был все эти годы?»*   На восьмом круге его догнал Кевин.   — Ты в порядке? — спросил он, дыша ровно, как машина.   Натаниель не ответил.   — Вчера... — Кевин колебался, что для него было редкостью. — Я не хотел...   — Заткнись.   Кевин послушался.   Тренировка превратилась в ад. Тецудзи выжимал из них все соки — сотня подач, затем отработка подкатов, затем спарринги. Рико целился в Натаниеля при каждом удобном случае, но сегодня тот не уклонялся. Он принимал удары, как принимал когда-то ремни матери — молча, стиснув зубы, зная, что каждый синяк заживет, а вот слабость останется.   — Ты специально? — прошептал Жан, когда они столкнулись у борта.   Натаниель вытер кровь с губ.   — Может быть.   Жан вздохнул.   — Идиот.   Но когда Рико в очередной раз пошел на подкат, Жан неожиданно встал между ним и Натаниелем.   — Не сегодня, — сказал он тихо.   Рико замер. Его глаза сузились, губы искривились в оскале.   — «お前、死にたいのか?» (Ты хочешь умереть?) — прошипел он по-японски, так, чтобы Тецудзи не услышал.   Натаниель резко развернулся, встав плечом к плечу с Жаном. Его ответ прозвучал на безупречном японском, с холодной интонацией носителя:   — 「俺のパートナーに手を出してみろ。骨まで砕いてやる」(Попробуй тронуть моего партнера. Я сломаю тебя до последней кости.) Рико отпрянул, глаза расширились. Его пальцы разжали клюшку на миллиметр — первый признак шока.   — Ты...   — Вопросов больше нет? — Натаниель перешел на английский, намеренно громко, чтобы слышал Тецудзи. — Тогда продолжим.   Жан не подал вида, что удивлен, но его бровь чуть приподнялась — максимум эмоций, на которые он был способен.   Рико оскалился, но отступил и тренировка продолжалась.                                     ****** Полночь.   Натаниель приоткрыл один глаз, проверяя, спит ли Жан. Тот лежал на спине, руки скрещены на груди — его обычная поза. Но дыхание было слишком ровным, искусственно замедленным.   — Притворяешься, — прошептал Натаниель.   — Врешь, — ответил Жан, не открывая глаз.   Натаниель сел, костяшки пальцев побелели на краю кровати. Красное одеяло сползло на пол, сливаясь с черным линолеумом.   — Пойдем.   Жан наконец открыл глаза.   — Куда?   — В город.   — Ты...   — На крышу сначала. Потом в город.   Жан колебался ровно три секунды — Натаниель считал.   — Если нас поймают...   — Меня не ловили шесть лет.   Коридор был пуст. Натаниель вел Жана через лабиринт служебных помещений — он знал каждый поворот, каждую камеру наблюдения с мертвой зоной. Эти пути он изучил за первые недели, когда стены Эвермора начали давить слишком сильно.   Вентиляционный тоннель. Лестница. Еще один коридор.   И вот они на крыше.   Город раскинулся внизу, как больная, но живая тварь — огни, движение, дым. Натаниель вдыхал знакомый смог, чувствуя, как что-то в груди разжимается.   — Ты... часто так делаешь? — Жан стоял у парапета, его пальцы сжимали бетон.   — Каждые две недели.   — И тебя не ловят.   — Я не даю повода.   Натаниель достал из кармана пачку сигарет — не эверморскую дрянь, а нормальные, купленные в табачной лавке у вокзала.   — Откуда?   — Город.   Они курили молча. Жан кашлял — он не курил обычно. Натаниель наблюдал, как его сигарета тлеет в темноте, оставляя красный след.   — Поедем? — кивнул он в сторону города.   Жан посмотрел на часы.   — У нас...   — Четыре часа. Успеем.   Лифт для обслуживания. Запасной выход. Натаниель знал все.   Город встретил их шумом и светом. Жан моргал, как совенок, вытащенный из гнезда.   — Куда?   — Куда хочешь.   Они шли по улицам, два призрака в черных толстовках — Натаниель спокойный, Жан напряженный.   24-часовой магазин. Натаниель купил еще одну пачку сигарет, две банки кофе, шоколадку.   — Это для Кевина, — сказал он, засовывая шоколад в карман.   Жан удивился.   — Ты...   — Он покрывает мои прогулы.   Так они и бродили — без цели, просто дыша свободой. Натаниель показывал Жану свои места:   — Здесь лучший кофе.   — Здесь полицейские не проверяют документы.   — Здесь можно спрятаться, если что.   В четыре тридцать они вернулись.   Перед тем как залезть обратно в вентиляцию, Жан остановился.   — Почему сегодня?   Натаниель посмотрел на предрассветное небо.   — Надоело одному.   Жан фыркнул.   — Врешь.   Но больше не спрашивал.   Утром Кевин нашел в своем шкафчике шоколадку. Он посмотрел на Натаниеля — тот делал вид, что не замечает.   — Идиоты, — пробормотал Кевин, но шоколадку спрятал.   А Жан... Жан в тот день играл лучше обычного.   И когда Рико попытался сделать подкат, Натаниель видел — Жан улыбнулся. Почти неуловимо.   Как человек, знающий, что где-то там, за стенами Эвермора, существует целый мир.   И они могут туда вернуться.   Когда захотят. Глухая ночь в Эверморе. Вентиляция снова вышла из строя, наполнив воздух запахом пота и металла. Натаниель лежал без сна, считая удары сердца (сто семнадцать, сто восемнадцать), когда услышал, как Жан резко перевернулся — опять кошмары. В коридоре — шаги. Не тяжёлые, как у охранников, не шаркающие, как у новичков. Лёгкие, но неуверенные. Кевин. Натаниель вскочил, пальцы автоматически нащупали нож под подушкой. Дверь приоткрылась без стука — нарушение всех правил. В проёме стоял Кевин с бутылкой виски и тремя пластиковыми стаканчиками. Его левая рука — та, что всегда дрожала после тренировок — была плотно прижата к груди. "Опять. Чёрт." Последний раз, когда Кевин приходил ночью, он принёс историю о том, как Тецудзи впервые ударил его клюшкой. Натаниель тогда весь вечер смотрел в стену, чувствуя, как старая ненависть смешивается с чем-то новым — пониманием. — Чего? — прошипел Натаниель. Кевин поднял бутылку. В свете аварийной лампы его лицо казалось бледным, почти прозрачным. — Сегодня... годовщина. Жан проснулся мгновенно, его рука уже сжимала клюшку у кровати. — Годовщина чего? — Как умерла моя мать. — Голос Кевина звучал ровно, будто он докладывал о погоде. — Кейли Дэй. Та самая, что изобрела экси вместе с Тецудзи. Натаниель почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Он кивнул на стаканчики. — Откуда бутылка? — Кабинет Тецудзи. — Кевин усмехнулся. — Думаю, он не заметит. Слишком занят празднованием. Он разлил виски дрожащими руками. Первый стакан протянул Жану. — За то, что не дал Рико сломать мне руку сегодня. Жан медленно взял стакан. Натаниель заметил, как его пальцы слегка дрожат — не от страха, нет. От чего-то другого. — А клюшкой? — спросил Натаниель, принимая свой стакан. — Тецудзи сегодня бил? Кевин поднял рубашку. Жёлто-синие синяки расходились по рёбрам. — Всего два раза. По случаю. Они выпили молча. Виски обожгло горло, оставив послевкусие дыма и горечи. Натаниель сжал стакан так, что пластик затрещал. "Мать. Всегда матери." Его собственная сгорела в машине. Кейли Дэй умерла при загадочных обстоятельствах. А Жан... Жан никогда не говорил о своей, но Натаниель видел шрамы на его спине — слишком ровные, чтобы быть случайными. Три сироты. Три чудовища, выращенных на боли. — Она... — Кевин вдруг заговорил, глядя в стакан. — Она ненавидела экси. В последние годы. Говорила, что создала монстра. Жан резко поднял голову. — Тогда почему... — Потому что Тецудзи не давал ей уйти. — Кевин выпил ещё. — А потом она умерла. "Несчастный случай". И меня отправили сюда. К нему. Натаниель почувствовал, как нож у него под подушкой будто нагревается. Он вспомнил запах горелой кожи. Крики матери. Шестилетние скитания. — Мы убьём его, — сказал он просто. Тишина. Потом Жан поставил стакан на тумбочку. — Как? — Не знаю. Но убьём. Кевин смотрел на Натаниеля широко раскрытыми глазами. В них читалось что-то новое — не страх, нет. Надежда. — За это стоит выпить, — прошептал он. Они чокнулись снова. На этот раз — все трое одновременно. Когда бутылка опустела, Кевин не ушёл. Он остался на полу, свернувшись калачиком на старом одеяле, которое Жан молча бросил ему. Натаниель сидел на подоконнике, наблюдая, как их дыхание синхронизируется в темноте. Утром Рико застал их так: Кевин на полу, Жан, уже бодрствующий, но не встающий с кровати, Натаниель с сигаретой у двери. — Вы... что... — Уходи, — сказал Натаниель. — Мы спим. Жан добавил: — Или присоединяйся. Кевин только застонал, накрыв голову подушкой. Когда Рико ушёл, Натаниель посмотрел на других. Впервые за долгое время в его голове не было планов мести. Было что-то другое — более опасное. План защиты. Они вышли на тренировку втроём. Тецудзи ждал их с тростью в руках, но когда он поднял её на Кевина, Натаниель и Жан одновременно сделали шаг вперёд. Трость замерла в воздухе. Впервые за много лет.                                ******** Натаниель стоял у ворот особняка, сжимая ключи от машины так, что металл впивался в ладонь.   *"Почему я здесь? Это ошибка. Они не изменились. Я не изменился."*   Но когда охранник расплылся в улыбке — "Мистер Натаниель! Как же мы рады вас видеть!" — он просто кивнул и шагнул вперед, в свое прошлое.   Холл оглушил его воспоминаниями. Здесь он в семь лет разбил вазу, играя в мяч. Там — спрятался в шкафу, когда мать впервые ударила его. На той лестнице отец когда-то сказал ему, что настоящие Веснински не плачут.   *"А настоящие Веснински убегают из дома с матерью-психопаткой?"*   — Ты пришел.   Нейтон стоял на лестнице, застывший между двумя шагами. Его пальцы сжали перила так, что побелели костяшки.   — Временное помутнение рассудка, — буркнул Натаниель.   Нейтон рассмеялся — этот идиотский, заразительный смех, который Натаниель ненавидел с детства. Потому что не мог не смеяться в ответ.   — Отец в библиотеке. Он... — Нейтон сделал паузу, — Он очень ждал этого дня.   *"Шесть лет ждал. Удобно."*   Библиотека пахла как прежде — дорогим виски, кожей и табаком. Натан Веснински стоял у окна, и Натаниель увидел то, чего не замечал раньше: отец постарел. Спина все так же прямая, но волосы у висков поседели, а пальцы, обхватывающие бокал, слегка дрожали.   — Сын.   — Отец.   Они смотрели друг на друга через пропасть лет.   — Ты стал сильнее, — наконец сказал отец.   — Ты — слабее.   *"Почему я это сказал? Чтобы ранить его? Или проверить?"*   Но отец лишь усмехнулся:   — Возраст. Он берет свое даже с нами.   Ужин начался неловко. Лакей наливал вино в хрустальные бокалы, повар лично принес стейк с кровью — точно как любил Натаниель в детстве.   *"Они помнят. Черт возьми, они действительно помнят."*   — Как Жан? — спросил Нейтон, разламывая хлеб.   — Все так же молчалив.   — А Кевин?   — Все так же надменен.   Отец отхлебнул вина:   — Ты нашел... друзей там.   Натаниель почувствовал, как что-то сжимается у него в груди.   — Не называй их так.   — Как тогда?   — Выживающие.   Тишина повисла над столом. Отец отложил вилку:   — А мы? Ты все еще считаешь нас семьей?   Нож в руке Натаниеля дрогнул.   *"Они не заслуживают правды. Но я устал врать."*   — Я не знаю.   Нейтон резко вдохнул. Отец опустил глаза.   — Справедливо, — прошептал он.   Потом вдруг добавил:   — Ты должен понять... мы не знали, что она...   Стекло разбилось о пол. Натаниель даже не заметил, когда вскочил.   — Не знали? — его голос звучал хрипло, чужим. — Она била меня перед твоим кабинетом! Она запирала меня в чулане на ночь! Ты действительно не видел?!   Отец побледнел. Нейтон замер.   — Я...   — Вот что она сделала, твоя драгоценная жена!   Натаниель рванул рубашку, обнажив шрам на ребрах — уродливые буквы "МХ", выжженные в их последней квартире в Бостоне.   *"Посмотрите. Посмотрите на то, во что вы превратили меня."*   Отец встал так резко, что стул упал. Его рука дрожала, когда он потянулся к шраму.   — Боже мой...   — Теперь вы знаете.   Тишина.   Потом отец сделал то, чего Натаниель не ожидал — опустился на колени. Прямо здесь, в столовой, перед разбитым бокалом и остывающим ужином.   — Прости.   Это было тихо. Искренне. По-настоящему.   Натаниель почувствовал, как что-то разрывается у него внутри.  Натаниель смотрел, как отец стоит на коленях среди осколков хрусталя, и чувствовал, как что-то горячее подкатывает к горлу.   Вставай. Не заставляй меня видеть тебя таким. Я не хочу твоего унижения. Я хочу… Он не знал, чего хочет.   — Встань, — его голос прозвучал резко, как удар хлыста. — Ты выглядишь жалко.   Отец поднял глаза. Впервые Натаниель увидел в них не расчетливую холодность, а что-то человеческое.   — Ты прав, — отец поднялся, опираясь на стол. Его пальцы оставили кровавые отпечатки на белой скатерти — порезался о стекло. — Я не заслуживаю твоего прощения.   Натаниель резко вдохнул.   "Кровь. Всегда кровь между нами." Он сел, намеренно глядя в сторону. Его собственные пальцы непроизвольно потянулись к ребрам, где под рубашкой скрывались уродливые буквы "МХ".   — Ты хочешь увидеть? — спросил он внезапно.   Тишина.   Нейтон замер с бокалом в руках. Отец остановился, будто превратился в статую.   Натаниель медленно поднял рубашку.   Шрам был страшным — неровные, будто выжженные в спешке буквы, кожа вокруг них побелевшая и бугристая.   — "МХ". Мэри Хэтфорд. — Его голос звучал ровно, будто он докладывал о погоде. — Последний подарок перед тем, как я сжег ее в машине.   Отец рухнул на стул. Его лицо стало пепельно-серым.   — Боже... Я...   — Ты что? Не знал? — Натаниель опустил рубашку. — Лола делала также в нашем доме, конечно, под присмотром Мэри. Ты действительно не слышал моих криков?   Нейтон вдруг встал, опрокидывая бокал.   — Я слышал.   Тишина стала густой, как сироп.   — Что? — прошептал Натаниель.   — Однажды... я слышал, как ты кричишь. Я пришел... Она сказала, что это дисциплина. Что так надо. — Нейтон сглотнул. — Мне было двенадцать.   Натаниель сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.   "Он знал. Они оба знали." Но когда он посмотрел на брата, то увидел не вину, а боль. Такую же, как у него.   — Она говорила, что если я расскажу отцу, она сделает тебе хуже, — добавил Нейтон.   Отец поднял голову.   — Я... я видел синяки. Думал, это часть тренировок. Мы все...   — Мы все получали синяки, — резко закончил Натаниель. — Но не все носили клеймо хозяйки.   Он встал, чувствуя, как комната плывет перед глазами.   "Я должен уйти. Сейчас. Пока не..." Но отец вдруг схватил его за руку.   — Останься. Пожалуйста.   Его пальцы были липкими от крови. Той самой, что текла и в жилах Натаниеля.   — Зачем?   — Потому что я твой отец. Потому что... — голос Натана дрогнул, — потому что я должен хотя бы попытаться это исправить.   Натаниель посмотрел на их соединенные руки. На кровь, смешивающуюся на коже.   "Он никогда не просил. Ни о чем." — Десять минут, — процедил он, вырывая руку.   Но когда сел обратно, то неожиданно заметил, что его тарелка наполнена заново. Стейк — средней прожарки, как он любил. Овощи — без моркови, которую он ненавидел с детства.   "Они помнят. После всего этого. Они помнят." Он взял вилку.   — Я не прощаю вас, — сказал, разрезая мясо.   Отец кивнул.   — Мы не просим.   — Но... — Натаниель поднял глаза. — Я, возможно, приду еще.   Это было не прощение. Не примирение.   Просто... возможность.   Когда ужин закончился, Нейтон проводил его до машины.   — В четверг у нас тренировка на открытом корте, — бросил Натаниель через плечо.   Нейтон замер.   — Я...   — Не приходи, если не хочешь.   — Я приду.   Натаниель кивнул и сел в машину. В зеркале заднего вида он видел, как Нейтон стоит на подъездной аллее, все меньше и меньше, пока не превратился в точку.   Что я делаю? Но где-то глубоко, под всеми слоями гнева, он знал ответ.   Потому что сегодня, впервые, он увидел в их глазах не оправдания.   А раскаяние.   И, возможно, этого пока было достаточно.