MX/LM

Фойе стадиона Пальметто пахло старым линолеумом, хлоркой из бассейна и пылью, выбитой из кроссовок. Выцветшие оранжевые диваны были расставлены хаотично. Команда сгрудилась – кто сидел, кто стоял. Натаниель выбрал позицию у высокого окна, спиной к стеклу. Солнце било в спину, но внутри было холодно. Привычная настороженность. Ваймак вошел, постукивая папкой по бедру. Его взгляд скользнул по собравшимся, задержавшись на Натаниеле. — Ладно, детки, не для галочки собрались. Две вещи. Первая – медосмотр. Эбигейл, — он кивнул в сторону женщины с седеющей темной косой и внимательными глазами цвета ореха, — всех по очереди загонит под микроскоп. Без исключений. Веснински, ты первый после Кевина. Знакомься, Эбигейл Уинфилд, наша голова и руки в одном флаконе. Слушай ее. Только она реже орет, чем я. Эбигейл Уинфилд улыбнулась сдержанно, ее профессиональный взгляд уже отмечал бледность Натаниеля, напряжение в его плечах. — Приятно познакомиться, Натаниель. После собрания заглянешь? Обычный формальный осмотр, — голос у нее был ровным, успокаивающим. Натаниель кивнул, коротко. Прикосновения. Осмотры. Всегда боль, унижение. Он заставил себя не отвести взгляд. Слабость здесь показывать нельзя. — Вторая новость, — Ваймак продолжил, его голос намеренно стал тяжелее, — не из приятных. Получили подтверждение из лиги. Вороны Эдгара Аллана… — Он сделал паузу. — …переведены в наш дивизион. Первая игра с ними – 5 октября. Почти четыре месяца. Не расслабляемся. Слово «Вороны» ударило по фойе, как физическая волна. Натаниель не видел реакции других – мир сузился до острых игл в висках и внезапной, глухой ярости, закипающей в груди смолой. Они здесь. Пришли забрать. В глазах на миг поплыли черные стены, свист трости, ухмылка Рико. Ярость была такой плотной, что перехватило дыхание. Он ощутил, как рука потянулась к пустому карману. Бессилие. Гнев. Его взгляд, остекленевший от внутреннего шторма, метнулся, ища точку опоры, и наткнулся на карие глаза. Эндрю Миньярд. Сидел на подлокотнике дивана, чуть в стороне. Расслабленная поза. Но глаза… В них не было страха. Только тихая, абсолютная уверенность. Спокойствие холодной стали. И вызов: Я здесь. Не боюсь. А ты? Этот взгляд стал якорем. Натаниель вдохнул резко. Ярость не ушла, но сжалась в тугой, управляемый шар под ребрами. Стальная полоса контроля зажала легкие. Он выпрямился. Лицо – маска холодного безразличия. Плевать. На них. На страх других. Он окинул взглядом комнату: Кевин: Побледнел. Его правая рука схватилась за левое запястье, сжимая так, что побелели костяшки. Дышал часто, поверхностно. Ушел в кошмар. Жан:* Замер. Совершенно. Стоял у стены. Взгляд ушел в пол, лицо окаменело. Дышал ровно, слишком ровно. Побег не удался. Эндрю: Спрыгнул с подлокотника. Два шага – и он встал чуть впереди и левее Кевина, его плечо создавало физический барьер между капитаном и центром комнаты. Темные глаза не отрывались от Натаниеля, но тело было развернуто, готовое прикрыть и Жана, если потребуется. Защита. Моя территория. Дэн Уайлдс: Нахмурилась, сжала кулаки. — Чертовы Мориямы, — пробормотала она. Мэтт Бойд: Побледнел рядом с Дэн. — Но они же… машины… — Он замолк под ее взглядом. Эллисон Рейнольдс: Свистнула сквозь зубы. — Ого. Легендарные роботы вживую. Интересно, они маслятся перед игрой? — Сарказм – броня. Но пальцы нервно рвали бумажку. Рене Уокер: Вратарь. Откинулась на спинку дивана, оценивающе скрестила руки. Ни страха, ни паники. Готовность к вызову. — Значит, будет интересно, — сказала она ровно. Сет Гордон: Глаза округлились. — Вороны? Настоящие? Круто! — прошептал он, не чувствуя тяжести атмосферы. Мэтт тронул его за плечо. Эбигейл Уинфилд: Ее профессиональный взгляд моментально зафиксировал реакцию Кевина (паника), Жана (диссоциация), Натаниеля (ярость -> контроль). — Всем дышать глубже, — сказала она четко, спокойно. Приказ врача. Тишина повисла густая. Слышно было дыхание Кевина. — Цель не изменилась, — Ваймак разбил тишину. Голос грубый, но со сталью.  — Мы играем в экси. Мы выигрываем. Вороны – сильные? Да. Опасные? Безусловно. Но не неуязвимые. — Он посмотрел прямо на Натаниеля. — Особенно для того, кто знает их изнанку. У нас есть время. Лето. Используем его. Все взгляды устремились к Натаниелю. Даже Жан медленно поднял голову. В его глазах – немой вопрос и остатки паники. Что они задумали? Натаниель выдержал взгляд Ваймака. Потом его глаза медленно обвели комнату, задержавшись на бледном лице Кевина, на окаменевшей фигуре Жана, на неотрывном взгляде Эндрю. Уголок его рта дрогнул в подобии холодной усмешки. — Вороны, — произнес он ровно, голос без интонаций, — играют грязно. Бьют по ногам, по рукам. Калечат, если могут. Тецудзи считает это тренировкой. — Пауза. Он видел, как Жан непроизвольно потер старый шрам на боку. — Их слабость – привычка к чужой боли. Своей боятся. Не знают вкус настоящего страха. Только контроль. — Его взгляд скользнул по Эндрю. Узнаешь? — Сломайте контроль. Развалятся. Он не сказал "мы". Не предложил план. Просто факт. Холодный. Жестокий. Как удар обухом. Кевин сглотнул. Жан чуть расправил плечи. Дэн кивнула, оценивая. Эндрю... его карие глаза сузились чуть заметнее. Оценка оружия. — Ладно, — Ваймак хлопнул ладонью по папке. — Хватит мрачных лиц. Первая тренировка с Веснински через час. Приготовьтесь. Он вас разорвет. — Он бросил Натаниелю взгляд. Не смей. — Все свободны. Дэн, Мэтт – ко мне. Комната ожила. Задвигали стулья. Кевин встал, пошатнувшись. Жан молча последовал за ним. Эндрю оставался рядом, его присутствие – щит – пока они не вышли из фойе. Рене потянулась, разминая плечи, ее взгляд встретился с взглядом Натаниеля – вызов принят. Сет все еще смотрел на него с восторженным ужасом. Эбигейл собрала свою сумку, ее взгляд еще раз скользнул по Натаниелю – профессиональный, запоминающий. — Натаниель? — Голос Эбигейл был спокойным. — Кабинет рядом с раздевалкой. Когда будешь готов. Он кивнул, не глядя. Его взгляд был прикован к оранжевому логотипу на стене. Ярость остывала, оставляя холодный пепел и знакомую пустоту. Октябрь. Четыре месяца. Четыре месяца знать, что они рядом. Четыре месяца ждать удара в спину или в лицо. Солнце жгло спину через стекло, но внутри все еще было холодно от тени черных крыльев, накрывших его новый, хрупкий мир задолго до первого свистка. Манжета тонометра туго сжала бицепс Натаниеля. Эбигейл Уинфилд слушала стетоскопом, ее лицо было сосредоточено, профессионально бесстрастным. — Глубокий вдох... Выдох... — Она записала цифры (давление повышенное, пульс учащенный, но ритмичный). — Хорошо. Теперь футболку снимешь, пожалуйста? Нужно послушать легкие и сердце без помех. Натаниель замер. Его пальцы непроизвольно вцепились в подол простой черной футболки. Сейчас. Сейчас она увидит. Всё. — Натаниель, — голос Эбигейл оставался ровным, но в нем появилась та же мягкая, не допускающая возражений настойчивость, что и в фойе. Она посмотрела ему прямо в глаза. Ореховые, теплые, но неумолимо честные. — Я Лиса. Я видела рассеченные брови, сломанные носы и кровавые подтеки под щитками. Мне не нужны твои истории. Мне нужно услышать, нет ли хрипов после того ада, откуда ты пришел. Сними. Это приказ врача команды. Слова "приказ врача команды" и "Лиса" прозвучали как последний аргумент. Протокол. Не любопытство. Натаниель резко вдохнул. Его пальцы, холодные и чуть дрожащие, ухватились за ткань у шеи. Он одним резким движением стянул футболку через голову и бросил ее на стул рядом. И Эбигейл Уинфилд увидела.  Она не ахнула. Не вскрикнула. Она просто... застыла. Стетоскоп, который она только что подняла, выскользнул из ее внезапно ослабевших пальцев и глухо стукнул о линолеум. Звук эхом разнесся в гробовой тишине, наступившей в кабинете. Ее руки медленно опустились вдоль тела. Профессиональная маска треснула и рассыпалась в прах, обнажив шок такой глубины, что дыхание у нее перехватило. Ее широко раскрытые глаза, полные невероятного ужаса, метались по его торсу, не в силах охватить всю картину сразу, но видя все – каждую деталь кошмара, выжженного и вырезанного на живой плоти. 1.  Два Клейма на Ребрах (Спереди):     Левая сторона ("МХ" - Мэри Хэтфорд): Над нижними ребрами, чуть ниже соска. Уродливые, рваные, живые рубцы. Сложенные в кривые, небрежные буквы, будто выведенные дрожащей рукой ненависти. Кожа вокруг них – побелевшая, бугристая, стянутая, как обугленная пленка. Четко читались четыре глубоких вдавления от раскаленных зубцов вилки, вонзившихся в плоть с яростью. Края шрамов оплавлены, неровны. "Знак собственности, щенок! Чтобы помнил, чья ты собака!" Жар гриппа. Головокружение. Запах горелой кожи и ее дешевого одеколона.     Правая сторона ("LM" - Лола Мальком): Зеркально, на том же уровне над нижними ребрами, чуть ниже правого соска. Абсолютная противоположность. Глубокие, тонкие, идеально ровные линии, сложенные в каллиграфические, почти элегантные буквы. Шрам был глянцевым, темно-багровым, как дорогой рубин, вправленный в кожу. Каждая линия – свидетельство хирургической, бесчеловечной точности. Холодный блеск инструмента в ее руке. "Настоящее искусство бессмертно, Натаниель. Как и мой знак на тебе". Запах лаванды и паленой плоти. 2.  Полотно Террора (Весь Торс): Эти два клейма были лишь самыми чудовищными элементами на полотне, покрывавшем всю его кожу от ключиц до линии джинсов, от плеч до позвоночника:     Сигаретные Ожоги: Десятки. Разного размера, глубины и давности. Круглые, аккуратные шрамы-кратеры. Скопления на груди, возле пупка, на солнечном сплетении. Некоторые – старые, белесые. Другие – розоватые, относительно свежие. Мать в ярости. "Заставишь меня нервничать – получишь новую дырку!"     Сеть Порезов: От Лолы. Тонкие, как бумажные порезы, и глубокие, до белесой жировой ткани. Параллельные, крест-накрест, дугами. Покрывали живот, бока, грудь. Особенно густо – вокруг клейм "LM" и "МХ", как рамка для "произведений искусства" и "знаков собственности". "Тренировка точности, Натаниель. Твоя кожа – мой холст. Не шевелись".     Глубокие Рубцы: От ударов. Зубчатые, неровные шрамы на лопатках, вдоль позвоночника, на боках. Следы от клюшки? Ремня с пряжкой? Тяжелого кастета? Один особенно страшный – звездообразный, чуть левее солнечного сплетения, похожий на след от ножа.     Ожоги иного рода: Неправильной формы, большие пятна стянутой кожи на правом боку и левом плече – возможно, от кипятка или химикатов.     Запястья: Густой лес тонких, перекрещивающихся белых линий – свидетельства бесчисленных "уроков стойкости" и отчаянных, но неудачных попыток вырваться иным путем. Некоторые порезы были глубокими, старыми; другие – поверхностными, но многочисленными.     Шея: Тонкая, идеально ровная белая линия, тянущаяся от мочки левого уха к ключице – лезвие, проведенное в миллиметре от гибели. "Грань между жизнью и моим терпением очень тонка, дорогой. Помни это". Торс Натаниеля Веснински не был просто изуродован. Он был картой пыток, летописью жестокости, выжженной и вырезанной на плоти живого человека. Каждый сантиметр кожи между клеймами был занят свидетельством боли. Эбигейл стояла как вкопанная. Ее лицо стало мертвенно-бледным. Губы бескровные, слегка приоткрытые. Дыхание – прерывистое, хрипящее. Ее глаза, огромные от ужаса, скакали от одного ужаса к другому: от уродливых "МХ" к совершенным "LM", к скоплению сигаретных ожогов, к сети порезов на животе, к страшному рубцу на груди. Она видела не просто шрамы. Она видела историю нечеловеческих страданий. Историю, написанную раскаленным железом и холодной сталью на теле юноши. — Господи... — вырвалось у нее хриплым шепотом, больше похожим на стон. Она сделала шаг назад, будто физически отшатываясь от увиденного кошмара. Ее рука снова поднялась ко рту, но не прикрыла его, а лишь дрожала в воздухе. — Все... все твое тело... Они... они разрисовали тебя... болью... Ее голос сорвался. Слезы, которые она отчаянно пыталась сдержать, хлынули потоком. Не тихие капли, а горячие, обильные потоки, заливая ее лицо, капая на белый халат. Она не всхлипывала. Она рыдала – глухими, разрывающими грудную клетку рыданиями, сотрясавшими все ее тело. Она согнулась, оперлась руками о стол, не в силах выпрямиться под тяжестью увиденного. Профессионализм, выдержка, все, что делало ее Эбигейл Уинфилд – сломалось под напором чистой, невыносимой жалости и ужаса. — Прости... — она выдохнула сквозь рыдания, ее слова были едва различимы, сдавлены болью. — Прости, что вижу это... Прости, что ты... что тебе пришлось это пережить... Никто... никто не должен так выглядеть... Никто не должен нести это на себе... Натаниель стоял неподвижно, как статуя, освещенный люминесцентными лампами. Он смотрел на согнутую фигуру медика, трясущуюся от рыданий, на ее пальцы, вцепившиеся в край стола до белизны костяшек. Он видел слезы, падающие на пол и образующие темные лужицы на линолеуме. Знакомая ярость шевельнулась где-то глубоко: Слабость. Хватит реветь. Но сильнее был другой, незнакомый импульс: Она не просто увидела. Она поняла масштаб. И сломалась. Это не было жалостью. Это было признание его ада. Без слов. Без вопросов. Ее рыдания были самым искренним, самым страшным отзывом на его изуродованную плоть. Он не сделал ни шага, не произнес ни звука. Просто стоял, открытый, израненный, позволяя волне ее горя накрыть его, зная, что Эбигейл Уинфилд после этого уже никогда не будет просто "Эбби", медиком команды. Она стала свидетелем. И ее слезы были первой данью, которую кто-то отдал всем его немым крикам, запечатленным на коже. Слезы Эбби лились горячими, бессильными потоками, ее рыдания сотрясали тишину кабинета, превращая его в маленькую, изолированную камеру пыток для нее самой. Звук был слишком громким, слишком личным, слишком... опасным. Он привлекал внимание. Всегда привлекал. СТУК-СТУК-СТУК! Резкие, настойчивые удары в дверь прозвучали как выстрелы. Голос Дэвида Ваймака, обычно грубоватый, сейчас был напряженным до предела, перекрывая рыдания: — Эбби?! Эбигейл! Что там?! Открой! Ты в порядке?! Веснински? Отзовитесь! Инстинкт сработал быстрее мысли. Ярость на собственную уязвимость, на этот шум, на неизбежность вторжения – все сжалось в тугой пружинный комок под ребрами. Натаниель взметнулся с кушетки. Его руки схватили черную футболку. Одно резкое движение – ткань скользнула по голове, натянулась на торс, скрывая карту ада под черной тканью. Привычка. Как в Эверморе. Никогда не раздеваться при других. Никогда не давать им оружия в виде жалости или отвращения. Он не стыдился шрамов. Он ненавидел то, что они делали с людьми. То, как они смотрели. Как Эбби сейчас. — Входите! — его собственный голос прозвучал чужим – ровным, металлическим, лишенным всяких интонаций. Голос солдата, докладывающего о выполнении приказа. Дверь распахнулась так резко, что стукнула об ограничитель. Ваймак ворвался внутрь, его взгляд, острый как скальпель, мгновенно оценил ситуацию: 1.  Эбби Уинфилд: Согнута над столом, трясущаяся от рыданий, лицо в слезах, абсолютно невменяема. Профессионал сломлен. 2.  Натаниель Веснински: Стоит у кушетки, застывший, в натянутой футболке. Лицо – маска ледяного безразличия. Но в глазах – не погасшая до конца ярость и... что-то еще? Предвидение? Усталость от этого цирка? 3.  Стетоскоп: Валяющийся на полу у ног Эбби. Явный признак того, что что-то пошло не так. — Что, черт возьми, случилось?! — рявкнул Ваймак, шагнув к Эбби, но не решаясь прикоснуться. Его взгляд переключился на Натаниеля, и в нем вспыхнуло подозрение, граничащее с яростью. — Ты! Что ты наделал?! Натаниель не дрогнул. Он лишь слегка приподнял подбородок, встречая взгляд тренера. Его руки были опущены вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки внутри карманов джоггеров. — Осмотр, — произнес он так же ровно. — Она увидела. Сломалась. Я оделся. За спиной Ваймака в дверном проеме возникли еще тени. Жан, его лицо все еще бледное после новости о Воронах, но теперь напряженное от новой тревоги. Кевин, выглядывающий из-за его плеча, глаза широкие, в них мелькнуло понимание и... панический страх – неужели он?.. За ними – любопытный и испуганный профиль Ники. Жан молча оценил картину: рыдающая Эбби, взбешенный Ваймак, Натаниель – статуя в черном, скрывающем ад. Он встретился взглядом с Натаниелем. Вопрос без слов: Ты? Микроскопическое движение головы Натаниеля: Нет. Они. Шрамы. Жан закрыл глаза на долю секунды. Понял. — Всем ВОН! — Ваймак обернулся к дверям, его голос гремел. — Жан, отведи Кевина. Ники, исчезни! Это не зрелище! Эбби... черт. — Он сгреб со стола коробку салфеток и сунул ей в руки, явно не зная, что еще делать с этой человеческой бурей горя. — Эбби, дыши. Глубоко. Что случилось? Он тебя тронул? Эбби трясущейся рукой схватила салфетки, прижала их к лицу. Она попыталась вдохнуть, но дыхание срывалось на истерических всхлипах. — Н...нет... — выдохнула она, с трудом выговаривая слова между рыданиями. — Шра... шрамы... Все... все тело... Господи, Дэвид... он... он весь... изуродован... как... как после пыток... Клейма... ожоги... нож... — Она снова захлебнулась слезами, не в силах продолжать, указывая дрожащей рукой в сторону Натаниеля, точнее, в сторону его скрытого теперь торса. Ваймак замер. Его взгляд медленно, тяжело переполз с Эбби на Натаниеля. Ярость сменилась шоком, а затем глубоким, ледяным пониманием. Он видел ссадины, синяки, может, пару старых шрамов на видимых частях тела игроков. Но то, что описала Эбби... Клейма. Всё тело. Пытки. Его челюсть сжалась. Он смотрел на Натаниеля не как на потенциальную угрозу Эбби, а как на... жертву. Жертву чего-то немыслимо чудовищного. Это понимание было тяжелее любого гнева. Натаниель выдержал и этот взгляд. В глазах Ваймака не было той сокрушающей жалости, что сломала Эбби. Там было нечто иное: уважение к выжившему, смешанное с ужасом перед масштабом пережитого, и холодная ярость на тех, кто это сделал. Это Натаниель мог вынести. Почти. — Осмотр закончен? — его голос все так же не выдавал ничего, кроме формальной вежливости. Он не ждал ответа. Он уже сделал шаг к двери, где Жан молча расчистил ему путь, оттеснив Кевина и Ники. Ваймак лишь кивнул, коротко, не в силах найти слов. Натаниель прошел мимо них, не оглядываясь. Его шаги были быстрыми, целенаправленными. Не к раздевалке. К туалету в конце коридора. Привычка. Как в Эверморе. Никогда не переодевайся при всех. Никогда не давай им времени разглядывать. Никогда не показывай слабости раненого зверя. Он заскочил в кабинку, щелкнул замком. Только здесь, в тесном, безликом пространстве, запертый, он позволил себе резко выдохнуть. Руки автоматически поправили футболку, убедившись, что ни сантиметра кожи не видно. Позже, в душевой, он снова оценит кабинки Пальметто. Хорошо. Можно зайти, раздеться, вымыться и выйти одетым. Не как в общем помещении "Гнезда". Никаких лишних глаз. Никаких вопросов. Никаких таких... реакций. Это была маленькая победа. Одно из немногих мест, где он мог быть уязвимым, не будучи увиденным. Снаружи доносились приглушенные голоса, попытки Ваймака успокоить Эбби, шаги. Натаниель прижал ладони к холодной металлической двери кабинки. Шрамы под тканью горели, будто вновь напоминая о себе. Октябрь. Вороны. Эбби, увидевшая всё. Рыдания, привлекшие внимание. Мир Пальметто, такой яркий и шумный, внезапно снова ощущался хрупким, а его место в нем – ненадежным. Он сжал веки. Четыре месяца. Четыре месяца до новой встречи с прошлым, которое только что вырвалось наружу в рыданиях медика и шоке тренера. И ему предстояло жить с этим знанием в глазах окружающих. Пока. Он распахнул дверь кабинки. Время тренировки. --- Воздух в тренировочном зале Пальметто был густым от невысказанного напряжения. Слухи о слезах Эбби висели в воздухе тяжелым облаком. Натаниель чувствовал колючие взгляды – настороженные, оценивающие. Довел до истерики. Опасный. Его движения на разминке были резче, чем требовалось, сброс адреналина после кабинета Эбби. Каждый удар мяча – попытка заглушить шепот и предвкушение взрыва. Сет Гордон, тень старой слабости в его обычно дерзких глазах, метался как загнанный зверь. Он громко комментировал, толкал Мэтта, но его смех был фальшивым, а взгляд слишком часто цеплялся за Натаниеля. Нервы и адреналин сделали его неосторожным. Он подошел слишком близко во время отработки паса в движении. — Эй, Веснински! — голос Сета был натужно громким. Он нарочито неуклюже перехватил мяч, предназначенный Жану. — Правда, что ты Эбби так впечатлил? Она там ревела как белуга! Что, твой взгляд убийцы сработал? Или руки распустил? — Провокация. Глупая, отчаянная попытка самоутвердиться за счет того, кого теперь все считали опасным. Натаниель не сбавил шаг. Мяч вернулся к нему. Внутри зазвенела тонкая струна раздражения. Идиот. Нарывается. — Сет, отстань! — Аарон попытался вклиниться, голос тревожный. — Да что ты! — Сет оттолкнул Аарона, вплотную подойдя к Натаниелю. Его лицо пылало, глаза горели смесью страха и вызова. — Мы же команда! Имеем право знать! Может, ты реально псих? Может, Эбби теперь из-за него уйдет? Тогда кто нас лечить будет? Ты?! — Последнее он выкрикнул, обращаясь ко всем. Призыв к "общей" угрозе. Натаниель остановился. Мяч замер у его ноги. Он повернулся к Сету не спеша. Его взгляд был пустым, лишенным даже привычного льда. Он скользнул по фигуре Сета и остановился на его левой руке, закатанной выше локтя. На сгибе – несколько мелких, бледных точек. Знакомых. — Псих? — Голос Натаниеля был тихим, но прорезал тишину как нож. Он смотрел на точки. — Возможно. Но я, по крайней мере, не тыкался иглой в туалете, чтобы не видеть, что ты – слабое звено. — Он поднял взгляд, но не на Сета. Он обвел взглядом Дэн, Мэтта, Аарона. — Легкая мишень. Для Воронов... — Голос стал ледяным, режущим. — ...которые сломают тебя первым. Твоя слабость кричит громче любых слов. Как эти дырки на руке. Он сделал два шага назад. Спокойных. Контролируемых. Отделяя себя от Сета, от его немой ярости, от последствий своих слов. Эффект был мгновенным. Лицо Сета исказилось чистой, неконтролируемой яростью. Весь стыд, вся боль, все его старания "держаться" последние два месяца были выставлены на всеобщее обозрение и привязаны к главному кошмару – Воронам. — ТЫАААА!!! — Рев Сета был нечеловеческим. Он рванулся вперед, сжатый кулак (правой, не левой!) понесся к лицу Натаниеля с силой отчаяния и бешенства. — УБЛЮДОК! Но Натаниель уже отошел. Он стоял в двух шагах, спокойный, наблюдающий. Сет, ослепленный яростью, ринулся слишком резко. Его нога зацепилась за валявшийся на полу мяч, который он же сам и выбил у Жана секунду назад. Он поскользнулся на гладком паркете. Его удар пролетел в сантиметре от цели, рассекая только воздух. Импульс понес его тело вперед. Он беспомощно замахал руками, пытаясь удержать равновесие, но тщетно. С громким, глупым ШЛЕПКОМ Сет Гордон рухнул плашмя на паркет, растянувшись во весь рост перед Натаниелем и всей замершей командой. Тишина на корте стала абсолютной. Нарушали ее только тяжелое, хриплое дыхание Сета, пытавшегося подняться, и... приглушенный, едва слышный фыркающий смешок Ники, мгновенно заглушенный, когда Аарон резко толкнул его локтем. Ники прикусил губу, но в его глазах светилось злорадное удовлетворение. Получил, гад. Все остальные смотрели на лежащего Сета с отвращением – не к его падению, а к его полной, жалкой немощности и к жестокости, с которой его туда загнали. Он был не опасен. Он был унижен. До земли. Буквально. — Боже мой... — прошептала Дэн, глядя на Сета с ледяным презрением, а затем переведя взгляд на Натаниеля. — Доволен? Ты добился своего. Унизил его. На глазах у всех. Ради чего? Мэтт молча покачал головой, его взгляд на Натаниеля был полон разочарования и ужаса. Аарон отвернулся, не в силах смотреть ни на Сета, ни на Натаниеля. Жан смотрел на Натаниеля жестко, без одобрения. Перебор. Кевин закрыл глаза. Эллисон холодно усмехнулась. Рене демонстративно развернулась и пошла к стойке с мячами, ее лицо выражало брезгливость. Эндрю наблюдал с привычной холодной отстраненностью, его карие глаза скользнули по корчащемуся Сету. Жалко. Глупо. Сет поднялся на колени, его лицо было багровым от стыда и бессильной ярости. Он не смотрел ни на кого. Он просто сидел на паркете, тяжело дыша, не в силах подняться. — ВСЕМ ЗАТКНУТЬСЯ! — Рев Ваймака перекрыл все. Он был уже рядом, его лицо было каменным. — Гордон – встань! Эбби! — Он кивнул медику, которая уже подходила, ее лицо профессионально-строгое, хотя тень от кабинета еще лежала в глазах. Она без лишних слов опустилась рядом с Сетом. — Веснински... — Ваймак повернулся к нему. Его голос был низким, опасным. — ...ты только что показал всем, какое оружие ты держишь на языке. Острое. Грязное. Пальметто – не Эвермор. Здесь мы не ломаем своих словами, чтобы доказать что-то. Раздевалка. Сейчас. Жди меня. И подумай, какого черта ты здесь, если твой первый инстинкт – резать по живому. Натаниель не ответил. Он посмотрел на Сета, сидящего на полу под взглядами команды – униженного, разбитого, жалкого. Удовлетворение? Было. Холодное и острое. Слабость выставлена. Угроза нейтрализована. Без единого удара. Он почувствовал, как стены зала снова сдвигаются, но теперь он знал – его оружие острее любой клюшки или кулака. Он показал им силу слова. И страх, который оно сеет. Он резко развернулся и пошел к выходу из зала, его шаги гулко отдавались в тишине. Его спина была прямой. Внутри бушевала ярость на глупость Сета и... странное, пустое торжество. Он был опасен иным способом. И они это поняли. Октябрь ждал. А пока – разговор с Ваймаком. Он толкнул дверь в раздевалку. Тишина там была громче любого крика. Дверь в раздевалку захлопнулась за Натаниелем, заглушив последние приглушенные звуки зала – хрип Сета, резкий голос Ваймака, шелест шагов.  Тишина здесь была иной.  Густой.  Липкой.  Пахнущей потом, старым пластиком и... ожиданием.  Воздух вибрировал от его собственного адреналина, все еще коловшего под кожей. Он не сел. Прислонился спиной к холодным металлическим бело-оранжевым шкафчикам, почувствовав, как ребра, скрытые под футболкой и шрамами, впиваются в жесткий металл. Знакомый дискомфорт. Якорь.  Его пальцы сжались в карманах джоггеров. Пусто. Нет привычного холодного веса у бедра. Нож Лолы остался в его сумке, запертой в его шкафчике.  Ошибка? Или подсознательный шаг к... чему? Он не знал. Знать не хотел.  Удовлетворение от унижения Сета уже выветрилось, оставив горький привкус пепла и ту же пустоту, что была после Эбби. Слабость выставлена. Но моя? Их?Он зажмурился, пытаясь заглушить навязчивый шепот матери: "Ты разрушаешь все, к чему прикасаешься, щенок. Как и я." Шаги за дверью. Тяжелые, неспешные. Знакомые. Ваймак. Дверь открылась без стука. Тренер вошел, закрыл ее за собой с тихим щелчком. Он не сразу заговорил. Его взгляд, острый и усталый, скользнул по Натаниелю, прижавшемуся к шкафчикам, будто ища опору или готовясь к прыжку. Потом оглядел пустую раздевалку – ряды бело-оранжевых шкафчиков, скамейки, разбросанные полотенца. Как поле после битвы, где сражался один. — Удобно? — спросил Ваймак наконец. Голос был низким, без привычной хрипоты. Усталым. — Прислонился. Как к стене в Эверморе? Ждешь удара? Натаниель не ответил. Не шевельнулся. Только слегка приподнял подбородок, встречая взгляд. Вызов? Защита? Пустота. Ваймак вздохнул. Звук был похож на скрип ржавых петель. Он прошел пару шагов, остановился в паре метров, скрестив руки. Не угрожающе. Словно огораживая пространство для разговора. — Я даю шансы, Веснински, — начал он. Говорил медленно, подбирая слова, что для него было редкостью. — Миллион шансов. Кевину – шанс играть правой, когда его левая дрожит. Жану – шанс рисовать схемы на стенах, вместо того чтобы молча глотать боль. Эндрю... — Он сделал паузу, его взгляд стал тяжелее. — ...шанс быть больше, чем просто кулаком и ножом для своих кузенов. Даже Сету – шанс перестать тыкаться иголкой и стать хоть кем-то. Идиотам шанс стать людьми. Ублюдкам – попробовать не быть ублюдками. Это здесь. В Пальметто. Это то, что я делаю. Он сделал шаг вперед. Не для устрашения. Чтобы быть услышанным. — Тебе я дал шанс. Не просто играть. Жить. Без черных стен. Без трости над головой. Без клейм на ребрах. — Его голос дрогнул на последних словах, вспомнив, наверное, лицо Эбби. Он сглотнул. — Но шанс – это не индульгенция, Веснински. И не повод тащить сюда свои эверморские привычки. Ты здесь. Ты больше не в своей проклятой клетке. И тебе не надо кусать всех подряд, чтобы доказать, что ты еще дышишь! Последние слова прозвучали как удар хлыстом. Громко. Резко. Эхом отозвавшись в пустом помещении.  Ваймак тяжело дышал, его скулы напряжены. Он смотрел на Натаниеля не с ненавистью. С разочарованием. С усталой яростью человека, который видит, как бросают спасательный круг обратно в бурю. Натаниель почувствовал, как что-то сжимается у него в горле. Не страх. Не раскаяние. Гнев. Глухой, беспричинный гнев на эти слова, на этот взгляд, на этот... шанс, который давил тяжелее цепей Эвермора. Он отвел глаза, уставившись в трещину на кафельном полу. — Он первый лез, — выдавил он. Оправдание? Констатация? Голос звучал чужим, плоским. — И ты его добил! — парировал Ваймак. — Словами. Точнее пули. Знал, куда стрелять, чтобы убить наповал. Знаешь, что это делает с командой? С доверием? С тем хрупким дерьмом, что я тут шесть лет строил? Ты не стены Эвермора сюда притащил. Ты его яд. И если ты не научишься держать его в себе... — Ваймак резко оборвал. Он провел рукой по лицу, смахивая невидимую грязь или усталость. — Пять утра. Завтра. Бег с утяжелителями. Один. Пока не упадешь. Может, тогда выпустишь пар, который тебя разрывает. А теперь – выметайся. И подумай. Серьезно подумай, зачем ты здесь. Если тебе нужна только площадка для мести... найди другую. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Дверь захлопнулась. Натаниель остался один в гулкой тишине раздевалки. Слова Ваймака висели в воздухе, тяжелые и ядовитые, как смог.  Шанс. Яд. Не кусай. Доверие.  Бессмысленные слова в мире, где выживает сильнейший, а слабость – приглашение к убийству. Он с силой оттолкнулся от шкафчиков, чувствуя, как холод металла проникает сквозь ткань. Шаги Ваймака затихли в коридоре. Тишина. Только мерцание люминесцентных ламп и собственное дыхание.  Он подошел к своему шкафчику, щелкнул кодовым замком. Дверца открылась с глухим звуком. Внутри – потрёпанная сумка, смена формы. И... нож Лолы.  Лежащий поверх сложенного полотенца, как на алтаре. Обсидиановый клинок холодно блестел в тусклом свете. Рукоять, обожженная в узор, напоминала буквы "LM". Красиво. Смертельно. Грязно. Его пальцы потянулись к нему, почти сами собой. Привычка. Утешение. Оружие.Единственное, что всегда было верным. — Пора его выбросить. Голос прозвучал прямо за его спиной. Тихий. Без эмоций. Как констатация факта. Натаниель не вздрогнул. Не обернулся сразу. Он знал, кто это. Чувствовал его приближение – эту тихую, опасную пустоту, врывающуюся в пространство. Он медленно выпрямился, оставив дверцу шкафчика открытой, нож на виду, и повернулся. Эндрю Миньярд стоял в двух шагах. Не в дверном проеме. Внутри раздевалки. Как будто растворился в тенях между бело-оранжевыми шкафчиками. Одетый во все черное, он казался продолжением мрака. Его карие глаза были прикованы к открытому шкафчику Натаниеля. К ножу, лежащему внутри. — Выбросить? — Голос Натаниеля был таким же ровным, но в нем зазвенела сталь. — Зачем? Он режет. — Он напоминает, — парировал Эндрю.  Он сделал шаг ближе. Не угрожающе. Как хирург, подходящий к операционному столу. Его взгляд наконец поднялся, встретившись со взглядом Натаниеля. В темных глазах не было ни осуждения, ни жалости. Только холодная, неумолимая ясность. — О том, что его дал. О том, кем он хотел тебя видеть. О клетке. Ты не в клетке. Ты здесь. А он – звено цепи. — Эндрю кивнул в сторону открытого шкафчика, к ножу внутри. — Первый шаг к отказу от прошлого – сломать звено. Выбросить хлам. Натаниель почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Не от страха. От... правды. Голой и режущей, как лезвие этого ножа. Он сжал кулаки. — Он мой. Мое оружие. Моя защита. Он в моем шкафчике. — От кого? — Эндрю не моргнул. — От Сета? От Ваймака? От меня? — Его губы тронул призрак чего-то, что могло бы быть усмешкой. — Если я захочу тебя достать, твой нож в шкафчике не поможет. Ты это знаешь. Он не защищает. Он тянет назад. В тень. — Эндрю указал подбородком на нож. — Отдай его. Не выбросишь – отдай мне. Тишина сгустилась, стала осязаемой. Натаниель смотрел в карие глаза, лишенные лжи.  Эндрю не просил.  Не угрожал.  Он требовал. Как плату. Как входной билет. Докажи, что готов выйти из тени.  Его рука потянулась к шкафчику, к холодной рукояти, лежащей на его вещах. Единственное, что осталось...  Голос Лолы прошептал в памяти: "Он вернется к тебе, когда они тебя выбросят. Как бумеранг." Натаниель резко вдохнул. Запах хлорки, пота и... свободы? Он схватил нож из своего шкафчика.  Не лезвием. За обожженную рукоять. Чувствуя, как знакомые неровности впиваются в ладонь. Последнее прикосновение. Он протянул руку с ножом. Не глядя на Эндрю.  Глядя на клинок.  На буквы "LM". — Держи, — его голос сорвался, став хриплым. — Но предупреждаю. Если ткнешь им в мою сторону... — Он не договорил. Угроза висела в воздухе, тяжелая и реальная. Эндрю не колеблясь взял нож. Его пальцы обхватили рукоять ниже пальцев Натаниеля, аккуратно, без резких движений. Он не отводил взгляда от Натаниеля. — Не собираюсь, — сказал он просто.  Он повертел нож в руке, изучая клинок, обсидиановый блеск, выжженный узор. Потом резким движением сунул его за пояс сзади, туда, где обычно прятал свой. Теперь у него было два.  — Он здесь отслужит. Как напоминание. О том, откуда мы оба пришли. И куда не хотим возвращаться. — Эндрю повернулся к выходу. — Первый шаг сделан, Веснински. Не оступайся. Он ушел так же тихо, как появился. Без лишних слов.  Натаниель стоял перед своим открытым шкафчиком, его рука все еще была вытянута вперед, ладонь пуста. Он чувствовал странное онемение в пальцах, будто перерезали нерв.  Полка, где секунду назад лежал нож, зияла пустотой среди его вещей. Исчезло звено. Осталась... дыра. И холодный воздух Палметто, врывающийся в раздевалку через щель под дверью. Он с силой захлопнул дверцу своего шкафчика.  Звук гулко отозвался в пустоте. Первый шаг. Он сжал пустую ладонь в кулак, чувствуя, как по ребрам пульсируют шрамы – "МХ" и "LM". Они никуда не делись. Но ножа Лолы... не было в его шкафчике.  Октябрь ждал.  А пока... он стоял в пустой раздевалке, и прошлое, тяжелое и ядовитое, казалось, отступило на полшага. Оставив его одного. С новым, непонятным ощущением легкости, смешанной с леденящей пустотой. Он вытащил сумку из шкафчика, резко дернул молнию.  Пора уходить.  Не оступайся.  Он толкнул дверь в коридор. Впереди было только незнакомое будущее. И тень Эндрю Миньярда, унесшего его прошлое в виде обсидианового клинка. Не вернешь, — подумал он с внезапной, дикой решимостью и шагнул вперед.