MX/LM

Пять утра. Воздух Пальметто был прохладным, чистым, почти стерильным после ночного дождя. Натаниель вдохнул полной грудью, ощущая, как холодный кислород обжигает легкие, смывая липкий привкус вчерашних мыслей. В груди что-то сжалось — не страх, не тревога, а привычное, глухое напряжение, будто под кожей застряли осколки стекла. Он повернул ключ в замке корта, и щелчок эхом отозвался в пустом стадионе. Тишина здесь была другой — не давящей, как в «Гнезде», а пустой, ожидающей. Его. Бег. Не наказание Ваймака. Не обязанность. Освобождение. Единственное время, когда голоса в голове — матери, Лолы, даже собственного страха — замолкали. Когда тело, изуродованное шрамами, становилось не тюрьмой, а инструментом, машиной, чьи рычаги и шестерни он знал до последнего винтика. Он бежал. Сначала медленно, разминая затекшие за ночь мышцы, потом быстрее. Кроссовки шлепали по влажному покрытию, ритм нарастал. Он бежал, пока мышцы бедер и икр не загорелись знакомым, желанным огнем, пока легкие не заходились в спазме, требуя больше воздуха, больше скорости. Он бежал, пока сознание не опустело, оставив только ритм шагов, свист ветра в ушах да стук собственного сердца. Пока не перестал чувствовать, как где-то глубоко внутри, под слоями ледяного спокойствия, дрожит что-то живое, ранимое и бесконечно уставшее. Пока не стал только движением, только целью — выжать из себя все, что осталось. К восьми утра он стоял, опершись о холодную, шершавую стену стадиона, промокший насквозь от пота и утренней влаги. Пар клубился от его тела в холодном воздухе, напоминая дым от костра. Дыхание ровное, глубокое — он научился его контролировать, как все остальное. Лицо — бесстрастная маска, натянутая на усталость. Но внутри… внутри была странная, звенящая пустота, будто он выбежал из самого себя и теперь не знал, как вернуться в эту хрупкую оболочку, называемую Натаниелем Веснински. Рев двигателя, низкий и агрессивный, разрезал тишину, как нож. Не просто звук — заявление, вызов. Натаниель медленно повернул голову, не изменяя позы расслабленной усталости. По спине пробежали мурашки — тело помнило этот звук лучше, чем он сам. Помнило другой мир. Из-за угла здания медленно выплыла матовая черная машина. Длинная, низкая, дорогая, она выглядела чужеродно на фоне потрепанных студенческих авто. Дверь открылась бесшумно, и на асфальт ступил Нейтон Веснински. Безупречный костюм, сшитый на заказ, облегал его фигуру. Волосы — такие же огненно-рыжие, как у Натаниеля, но аккуратно уложенные, без единой выбившейся прядки. Лицо — почти точная копия его собственного, только без шрамов, без той вечной напряженности в уголках губ, без синяков под глазами от бессонницы. Лицо человека, который спит в своей постели. — Натаниель. — Голос ровный, деловой, но в нем, как тонкая трещина в стекле, дрожала какая-то странная нота. — Оперативно. — Он бросил беглый взгляд на дорогие часы. Ровно 8:10. Натаниель почувствовал, как сжимаются кулаки в карманах спортивных штанов. Он не отвечал, просто смотрел, как Нейтон приближается, неся с собой запах дорогого одеколона, свежесваренного кофе и чего-то еще — запах власти, денег, того мира, от которого он сбежал и в который вернулся на своих условиях. — Социальный визит? Или инспекция активов? — Голос Натаниеля звучал спокойно, почти лениво, но внутри все сжалось в тугой, болезненный комок. Он не должен был приехать. Не сегодня. Не так рано. Не сюда. Нейтон сделал глоток кофе из бумажного стаканчика, его глаза, холодные и оценивающие, скользнули по мокрой от пота майке Натаниеля, задержались на секунду дольше, чем нужно. Он знал. Знал, что скрыто под тонкой тканью. — Отец озабочен твоими… условиями. — Нейтон потряс плотным белым конвертом, который выглядел неуместно в его ухоженной руке. — Общежитие. После всего. — Губы Нейтона сжались в тонкую линию. — Это неприемлемо. Ключи. Пентхаус. Центр. Полная безопасность. Твоя безопасность — наш приоритет. Голос был ровным, но Натаниель слышал подтекст, звонкий, как удар колокола: «Ты недостоин жить как нищий. Ты Веснински. Вернись в свою клетку». Пальцы сами сжались в кулаки — старый рефлекс, когда Нейтон говорил «после всего», будто они оба забыли, чьи именно руки привели его в этот «низ», кто стоял и слушал крики из-за двери детской. — Моя безопасность здесь. — Он кивнул на стадион за спиной, чувствуя, как под кожей бегут знакомые мурашки тревоги. — А не в стеклянной коробке с видом на реку. — Пауза. Голос стал тише, но от этого только опаснее, острее. — Передай отцу: его беспокойство запаздывает лет на шесть. И не лечит шрамы. Ни снаружи, ни внутри. Он видел, как дрогнули веки Нейтона. Видел, как сжались пальцы на стаканчике, чуть помяв тонкий картон. Он помнит. Он знает. Он видел. И молчал. Но это не имело значения. Ничего не имело значения. Прошлое было пеплом на ветру. — Это не лечение, Натаниель. Это предотвращение будущих проблем. — Голос Нейтона стал жестче, потерял деловую гладкость. — Лола не забыла о тебе. Ее сети обширны. А здесь… — Он презрительно оглядел стадион, скамейки, простенькие ворота. — Здесь тебя не защитят. Это песочница, а не крепость. Натаниель оттолкнулся от стены. Внутри все горело — старая ярость, смешанная с новой, острой тревогой. Но снаружи он был спокоен, как гладь озера перед бурей. Он прошел мимо Нейтона, не глядя на него, не удостаивая его аргументов ответом. — Я защищаю себя сам. Как всегда. Дверь в раздевалку захлопнулась за его спиной с гулким эхом. Он направился не в общую зону, где уже могли быть первые игроки, а к дальнему душевому отсеку — крошечному кабинету с дверью и замком. Своя клетка. Без глаз. Заперся изнутри. Скинул мокрую, прилипшую к телу майку. Глаза автоматически скользнули по груди, животу, спине, отражающимся в мутном зеркале — паутине старых и новых отметин, карте его личного ада. «МХ» — мать. «LM» — Лола. Ожоги от сигарет. Белые линии порезов. Глубокие синяки от ударов, которые еще не сошли. Свидетели. Клейма. Он быстро, почти яростно вытерся жестким полотенцем, натянул сухую, чистую футболку и тренировочные штаны. Пальцы дрожали — от усталости, только от усталости, твердил он себе. Он не давал себе думать о том, что Нейтон знает. Что видел. Что помнит. Что означало это "после всего". Он загнал мысли в дальний угол сознания, запер их там. — На корт! — рявкнул снаружи голос Ваймака, привычно хриплый и не терпящий возражений. --- Солнце уже поднялось выше, слепило глаза, отражаясь от оранжевых бортов корта Палметто. Цвет был слишком ярким, кричащим, чужим. Натаниель встряхнул головой, пытаясь сбросить остатки усталости и липкие мысли, взял клюшку. Команда собиралась на поле — парни и девушки вместе, смех и перекличка резали уши после утренней тишины. Рене, Дэн и Эллисон разминались чуть поодаль, их голоса сливались в общий гул. Эндрю лениво перебирал перчатки у ворот, его поза кричала о полном безразличии к предстоящей рутине. Мяч влетел в сетку с глухим, влажным ударом. Натаниель даже не видел полета — только мелькнувшее движение руки Кевина и резкий свист воздуха. Он уже знал, куда бежать для подбора, его ноги сами понесли его вперед. И тут — спиной, кожей, каждым позвонком — он почувствовал. Присутствие. Наблюдателя. Он медленно обернулся, подняв голову к трибунам. Там, в тени под козырьком, опершись о перила, стоял Нейтон Веснински. Не просто вошел — появился, как тень, в идеально сидящем сером пальто, руки в карманах. Без разрешения. Без предупреждения. Натаниель знал, что это значит: подкупленный охранник, взятка, привычное пренебрежение правилами Веснински. Его челюсть сжалась. — Веснински! — голос Ваймака, как топор, прорубил пространство, заставив замолкнуть даже Эллисон. Натаниель подошел к тренеру, не оборачиваясь к трибунам, но кожей ощущал взгляд брата на затылке — горячий, тяжелый, как прицел снайпера. Ваймак намеренно говорил громко, чтобы слышали все, включая незваного гостя на трибуне: — Ты остыл после пробежки? Или еще кипишь? Натаниель медленно выдохнул. Остыл ли он? Его кровь все еще гудела от встречи с Нейтоном, от этой игры в кошки-мышки. Но он кивнул, коротко и четко. — Да. — Хорошо, — Ваймак бросил выразительный взгляд на трибуны, затем вернул внимание к Натаниелю. — А этого родственника мне прогнать, или он тебе не мешает? Мешает — скажи слово, и охранник вынесет его за ворота. Тишина опустилась на корт. Команда замерла, застыв в неловких позах. Даже Эндрю перестал мять перчатки, его взгляд скользнул к трибунам. Рене замерла в полуприседе. Натаниель не повернулся. Не дал Нейтону удовольствия увидеть его лицо, прочесть что-то в его глазах. Он смотрел прямо на Ваймака. — Пусть смотрит, — сказал он ровно, без эмоций. — Если ему так интересно, как выглядит настоящая игра. Без бутафории. Уголок губ Ваймака дрогнул, едва заметно. — Как скажешь. Но если начнет давать советы или свистеть — вышвырну без предупреждения. Играем. Натаниель кивнул и вернулся на свою позицию. Он не смотрел в сторону трибун, но знал — Нейтон все еще там. И теперь все видели, что он здесь. Наблюдает. — Миньярд! — рявкнул Ваймак так, что вздрогнули даже вороны на крыше. — Встал! Ты сегодня не мебель! Веснински — на точку! — Он указал на позицию перед воротами. — Остальные — полукругом! Смотрите и учитесь, как должен работать вратарь, когда его вытаскивают из спячки! Пять минут. Био против Вратаря. Старые правила. Без лишней болтовни. На поле воцарилась напряженная тишина. «Старые правила» — все знали, что это значит. Те самые изматывающие дуэли один на один, которые Ваймак устраивал Натаниелю и Эндрю в первые дни, загоняя их на корт вдвоем с указкой: «Играть. Пока не упадете или я не скажу «хватит»». Эндрю медленно снял одну перчатку, поймал летящий от Ваймака мяч. Его лицо было бесстрастным, как маска, но в глубине темных глаз мелькнуло что-то — не интерес, не азарт, а холодное, безрадостное признание неизбежности. Он знал Натаниеля. Натаниель знал его. Это был не выбор. Это был поединок на выживание, перенесенный на паркет. Натаниель занял позицию. Весь его вид мгновенно изменился — исчезла натянутость от присутствия брата, осталась только абсолютная фокусировка хищника, видящего добычу. Он видел не Эндрю, а пространство между ним и сеткой, углы, слабые точки, микроскопические задержки в движении. Первый мяч. Натаниель рванул вперед, как пружина, финт корпусом влево, резкий, почти невидимый перевод клюшки вправо — выстрел в нижний угол, под щитки. Эндрю, обычно двигавшийся с ленивой, экономичной грацией, метнулся как тень, срываясь с места. Щиток с глухим стуком отразил мяч за пределы поля. Ники ахнул от неожиданности. — С чего бы это стараться? — проворчал Сет, но его тут же заткнул предупреждающий взгляд Мэтта. Второй мяч. Натаниель имитировал пас назад, заставляя Эндрю чуть сместить вес, затем резко развернулся на пятке и послал мяч по восходящей траектории в самый угол, в «девятку». Эндрю взмыл вверх, казалось, завис в воздухе на мгновение, неестественно вытянувшись. Перчатка с хрустом поймала мяч на самой линии ворот. Раздались невольные аплодисменты и свист. — Молодцы! Так держать! — крикнула Рене, забыв про осторожность, ее голос звенел искренним восторгом. Третий мяч. Сложнейший обманный маневр Натаниеля – ложный замах, молниеносная смена хвата, удар с близкого расстояния в упор, в самое «тело» вратарю. Эндрю не стал ловить – он бросился вперед, навстречу удару, закрыв собой угол полностью, как живой щит. Мяч глухо ударил ему в грудь, отскочил. Натаниель уже был там, подбирая отскок, но Эндрю, не вставая с колена, выставил клюшку – пас был перехвачен у самых ног Натаниеля. — Бля-я-ядь! — вырвалось у Ники. Даже Аарон перестал жевать жвачку, уставившись, открыв рот. — Они же… они же знают ходы друг друга заранее! — прошептала Дэн, обмениваясь потрясенным взглядом с Эллисон. Кевин молча наблюдал, на его лице была смесь восхищения и старой, глубокой тревоги. Жан стоял неподвижно, как статуя, лишь пальцы его чуть сжались на рукоятке клюшки. Четвертый мяч. Натаниель пошел в скоростной дриблинг, его клюшка мелькала, как нож в руках мастера, мяч прилипал к сетке. Эндрю не стоял на месте – он двигался по дуге ворот, как привязанный к Натаниелю невидимой нитью, предвосхищая каждый его шаг, каждый возможный выстрел. Он не просто ловил – он читал его, как открытую книгу. И Натаниель читал Эндрю. Когда Эндрю сделал микро-шаг вправо, предугадывая удар в левый угол, Натаниель в последний миллисекунду изменил траекторию, послав мяч резко вправо – туда, где только что был Эндрю. Но Эндрю, словно ожидая этого, уже оттолкнулся в обратную сторону, его клюшка описала молниеносную, невероятную дугу. Кончик ракетки едва зацепил мяч, изменив его направление. Мяч со свистом ударил в штангу и отскочил в поле. На поле повисла гробовая тишина. Потом взорвалось: — ЭТО БЫЛО НЕВОЗМОЖНО! — завопил Сет, забыв про свою враждебность. — Вы видели?! Он же его предсказал! — кричал Ники, тряся Мэтта за плечо. — Невероятно! — воскликнул Мэтт, потирая лоб. — Так держать! Фантастическая игра! — заливалась Рене, хлопая в ладоши. Дэн и Эллисон просто переглядывались, потрясенные. Даже Ваймак забыл свистнуть, его рот был слегка приоткрыт под седыми усами. Эндрю медленно поднялся с колена. Он дышал чуть чаще обычного, но лицо оставалось каменным. Его глаза встретились с глазами Натаниеля через все поле. Никакой улыбки, никакого одобрения. Только плоский, безжизненный взгляд, говорящий яснее слов: «Видел? Я могу. Когда надо». — Хватит! — наконец прохрипел Ваймак. Голос звучал хрипло от непривычного волнения. Он подошел ближе, окинул их обоих долгим, оценивающим взглядом, словно видел впервые. — Ладно. — Он ткнул пальцем в Эндрю. — Хоть кто-то заставил тебя шевелиться по-настоящему. — Потом посмотрел на Натаниеля. Его взгляд был тяжелым. — А ты… — Он покачал головой, но в углу его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение. — Если так же будете рвать чужих на матчах — я не жалуюсь. Пять минут на отдых. Потом работа в парах. Всем собраться! На трибуне Нейтон наконец встал. Его поза изменилась. Исчезла дежурная отстраненность. Появился Интерес. Настоящий, пристальный, почти хищный. Он видел не просто игру. Он видел оружие. И человека, который мог им управлять. Мужская раздевалка "Лис". Вторник. Грохот открываемых шкафчиков, смех, крики Сета о душе и проклятия в адрес потерянного — всё это оборвалось, когда дверь раздевалки распахнулась с силой. Все замерли, как в плохом спектакле. В проеме, залитом светом из коридора, стоял Нейтон Веснински. Безупречный костюм выглядел абсурдно на фоне спортивного хаоса, но галстука не было — маленькая уступка неформальности. Он держал два больших бумажных стаканчика с паром, поднимающимся над крышками. Запах дорогого кофе смешался с запахом пота и льняного масла. Натаниель, стоявший у своего шкафчика спиной к двери, только что натянувший сухую футболку, медленно, как в замедленной съемке, повернулся. Его лицо было каменным, глаза — ледяными осколками. — Дамы и господа, — произнес он ледяным, ровным тоном, не отрывая взгляда от брата, — мой брат. Причина, по которой мой будущий психотерапевт купит себе яхту. Видимо, решил проверить санитарные условия. Нейтон усмехнулся — той самой теплой, обезоруживающей улыбкой, которая когда-то была для маленького Натаниеля спасением, а теперь казалась дорогой, отрепетированной постановкой: — Вежливость — никогда не была твоей сильной стороной, брат. Всегда знал. — Он шагнул внутрь, его взгляд скользнул по напряженным, потным лицам игроков, задержался на Эндрю, который сидел на скамейке в углу, натирая древко клюшки специальным воском, совершенно безучастный к происходящему. — Кофе? — Нейтон протянул один стаканчик в сторону Натаниеля. — Без сахара. Как ты любил. Натаниель не пошевелился. Не протянул руку. Его взгляд был прикован к Нейтону. — Так зачем ты здесь, Нейтон? Трибуны показались недостаточно близко к клетке? Хочешь понюхать, как пахнет пот и дешевый дезодорант? — Обед. — Нейтон без тени смущения отставил стаканчик, который Натаниель не взял, на ближайшую свободную скамейку. — Ты голоден после тренировки. Я тоже. Поедем. Выбирай место — я не знаком с местными… заведениями. — Не поеду. — Натаниель резко захлопнул дверцу своего шкафчика. Щелчок замка прозвучал громко. — Ты поедешь. — Голос Нейтона не изменился, не повысился, но в душном воздухе раздевалки вдруг запахло озоном перед грозой, холодной сталью. — Или я буду приходить каждый день. Сюда. В эту раздевалку. На трибуны. В твою комнату в общежитии. Буду сидеть на твоей кровати и ждать. Я куплю место на скамейке запасных, если понадобится. Ты знаешь, я не шучу. Натаниель сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он сделает это. Без колебаний. Он видел эту железную решимость в глазах брата, знакомую по переговорам с поставщиками отца. Усталость накатила волной, внезапная и тотальная, смешиваясь с яростью. Бороться с Нейтоном здесь и сейчас, на глазах у всей команды, под прицелом любопытных и враждебных взглядов… Эндрю наблюдает. Все наблюдают. Это его победа. — Один обед, — выдохнул Натаниель сквозь стиснутые зубы, звук вышел хриплым. — Только один. И потом ты отстанешь. На неделю. Минимум. Понял? Ни звонков. Ни визитов. Никаких пентхаусов. Никаких конвертов. Никакого кофе. Тишина. Нейтон снова улыбнулся, но в глазах не было ни капли тепла, только холодное удовлетворение хищника, загнавшего добычу в угол. — Договорились. Один обед. И неделя тишины. — Он кивнул на дверь. — Моя машина ждет у ворот. --- Кафе "У Мартина" Запах пережаренной картошки, старого фритюрного масла и сладкого сиропа. Гул десятков голосов, звон посуды, шипение кофе-машины. Натаниель выбрал самый дальний столик у грязного окна, выходящего в узкий, заваленный мусорными баками переулок. Он сел спиной к стене, автоматически сканируя все входы и выходы, пути отступления. Нейтон, сняв пиджак и аккуратно повесив его на спинку стула, изучал заляпанное меню с легкой, брезгливой гримасой. — Сомнительная санитария, — заметил он, проводя пальцем по липкой поверхности стола. — Выживу, — отрезал Натаниель. Он даже не открывал меню. Когда к ним подошла усталая официантка с блокнотом, он сказал первым, не глядя на брата: — Чизбургер. И вода. Без льда. Нейтон заказал салат с курицей-гриль и минеральную воду с лимоном. Когда официантка ушла, он отпил воды, поставил стакан. — Ты мог бы позволить себе больше, чем фастфуд, Натаниель. Качественное питание важно для спортсмена твоего уровня. — Я могу позволить себе то, что хочу, — Натаниель уставился в грязное, покрытое разводами стекло, за которым копошилась муха. Один час. Просто пережить один час. Как тренировку на выносливость. — И хочу я не твоих советов по питанию. Говори, что привело. Настоящая причина. Отец прислал досмотреть? Или Лола уже стучится в ворота Веснински? Нейтон откинулся на спинку стула. Его пальцы постукивали по столу. — Ты вернулся. Домой. К семье. — Он сделал паузу, глядя на Натаниеля. — Пусть и в Пальметто, а не в особняк. Отец… Он хочет понять. Я хочу понять. Где ты был все эти годы? Что… что она с тобой делала? Мэри. Натаниель почувствовал, как по спине, под футболкой, пробежал ледяной холодок. Шрамы загорелись, как будто их снова касаются. Он сглотнул ком в горле. — Мы бежали. — Голос был плоским, без интонаций, как дикторский текст. — Она боялась. Отца. Тебя. Лолу. Всех, кто мог отнять у нее контроль. А потом… — Он встретил взгляд Нейтона, и в его глазах вспыхнул холодный огонек. — Потом она начала бояться меня. Удовлетворен? Это все, что ты услышишь. Все, что тебе нужно знать. Нейтон не отвечал. Его лицо было напряженным, губы плотно сжаты. Натаниель видел борьбу в его глазах — желание давить, требовать подробностей, разорвать эту стену молчания, и… что-то еще. Боль? Вину? Он не хотел этого видеть. Официантка принесла еду. Чизбургер Натаниеля выглядел жирным и неаппетитным. Он намеренно взял его двумя руками, откусил большой кусок, жевал медленно, методично, глядя куда-то мимо Нейтона. Вот он. Мой выбор. Мой контроль. Мой гамбургер. Нейтон ковырял вилкой свой салат, отодвигая листья салата. Тишина затягивалась, тяжелая, неловкая, наполненная невысказанным. Зазвонил телефон Нейтона. Тот взглянул на экран, и его лицо мгновенно преобразилось — стало деловым, жестким, напряженным. Маска Веснински-управляющего легла как влитая. — Ричард. — Он поднес трубку к уху, голос стал резким, командным. — Говори. — Пауза. Брови Нейтона резко сдвинулись, образуя глубокую складку между ними. — Что? Когда? — Его пальцы сжали телефон так, что костяшки побелели. — Не может быть… Ты проверил источники? Все источники? — Еще пауза, дольше. Лицо Нейтона стало землисто-серым. Он зажмурился, будто от головной боли. — Сколько? — Голос стал тише, но жестче. — Семь… семь миллионов? Прямые убытки или с учетом будущих? — Он слушал, его взгляд стал остекленевшим, устремленным в пустоту над столом Натаниеля. — Черт. Черт возьми. — Он провел свободной рукой по лицу, смахивая несуществующий пот. — Ладно. Слушай… Я… — Он вдруг поднял глаза и встретился взглядом с Натаниелем. Настоящим, пристальным взглядом. Натаниель сидел неподвижно, держа наполовину съеденный чизбургер. Он видел панику в глазах брата, знакомую, как собственное отражение в зеркале после кошмара. Панику человека, теряющего контроль над ситуацией, над деньгами, над своей идеальной жизнью. Миллионы. Убытки. Крах сделки. Фиаско. Он ждал. Ждал, что Нейтон вскочит, бросит дежурное "Извини, срочные дела" и умчится спасать свои драгоценные активы, как всегда. Как должно было быть по всем правилам их мира. Нейтон смотрел на него. Не на телефон. Не на воображаемые графики убытков в воздухе. На Натаниеля. На его лицо. На его руки, сжимающие дешевый бутерброд. Взгляд Нейтона был странным — острым, пронизывающим, будто он что-то взвешивал на невидимых весах. Семь миллионов на одной чаше. Что на другой? — Ричард, — голос Нейтона внезапно стал низким, спокойным, почти расслабленным, как будто он говорил о погоде. — Успокойся. Глубоко вдохни. — Пауза. — Да, я слышал цифру. — Еще пауза. Натаниель видел, как мышцы на челюсти Нейтона напряглись, как канат, но голос оставался ровным, почти гипнотическим. — Если это произойдет — значит, так тому и быть. Мы заложили риски в эту сделку. Значительные риски. Пусть теряют. — Он отпил минеральной воды, делая вид, что это неотъемлемая часть разговора. — Я сейчас занят. Не звони мне по этому вопросу до завтрашнего утра. Разберемся на планерке. В девять. — Он положил телефон на липкий стол экраном вниз. Звонок оборвался. Тишина повисла густая, тягучая, как сироп. Натаниель не мог отвести взгляд от черного экрана телефона, потом от лица брата. Его собственное сердце колотилось где-то в горле. — Ты… — он начал и запнулся. Голос звучал хрипло, чужим. — Ты только что сказал им… пусть теряют? Семь миллионов? Осознанно? Нейтон взял вилку. Его рука была совершенно твердой, без малейшей дрожи. Он ткнул вилкой в безобидный лист салата. — Да. — Он не глядел на Натаниеля, сосредоточившись на тарелке. — Я сказал: один обед. Без звонков. Без дел. Я дал слово. Я держу слово. — Он поднял глаза. В них не было паники, сожаления или гнева. Только усталая, железная решимость и что-то неуловимое — вызов? Удовлетворение от того, что поставил что-то выше денег? — Ешь свой бургер, Натаниель. Он остывает. А холодный жир — гадость. Натаниель смотрел на брата. На этот раз он не видел маски успешного менеджера или старшего брата, исполняющего неприятный долг. Он видел человека, который только что сознательно поджег кучу денег, размером с небольшое состояние, ради… чего? Ради обещания, данного в пылу спора? Ради этого дешевого столика в вонючем кафе? Ради него? Эта мысль была чужеродной, опасной. Он опустил взгляд на свой чизбургер. Внезапно он казался ему совершенно нереальным. Как и весь этот день. Как взгляд Нейтона сейчас. Он медленно откусил еще один кусок. Жевал. Не чувствуя вкуса. Только жирную тяжесть на языке. Пусть теряют. Слова висели в воздухе между ними. Тяжелые. Непонятные. Взрывоопасные. Нейтон молча ел свой салат, отрезая маленькие кусочки курицы. Его телефон лежал на столе экраном вниз, безмолвный и грозный. Гул кафе казался далеким, как шум прибоя. Тишина комнаты после кафе казалась громкой. Жан сидел за своим столом, в больших черных наушниках, что-то конспектируя в толстый учебник по анатомии. Чашка с кофе на его столе тихо дымилась, наполняя комнату горьковатым, успокаивающим ароматом. Натаниель вошел, захлопнув дверь чуть громче, чем нужно. Жан не вздрогнул, лишь медленно поднял глаза, снял одно ухо наушника. — Жив, — констатировал Натаниель, скидывая кроссовки. Голос звучал хрипло от напряжения и невысказанного. — Вижу, — Жан кивнул в сторону шкафчика Натаниеля. — Там. Для тебя. Натаниель подошел. На верхней полке, рядом с аккуратно сложенной черной одеждой, лежали бутылка его любимого изотоника (дешевого, кислого, который он покупал в автомате у корта) и батончик с двойным шоколадом. Не из очередной подарочной корзины Нейтона. Из того же автомата. Куплено Жаном. Просто. Без слов. Без условий. Натаниель взял бутылку. Пластик был прохладным. Он открутил крышку, сделал долгий глоток. Знакомая кислота обожгла язык, вернув ощущение реальности, земли под ногами. Он поставил бутылку. — Спасибо, — пробормотал он, не глядя на Жана. Жан уже снова смотрел в учебник, но уголок его губ чуть дрогнул, почти неуловимо. — Тренировка в три. Не опаздывай. Ваймак сегодня злой. Это было не напоминание. Это был якорь. Очередность. Нормальность. Расписание. Натаниель кивнул, хотя Жан его не видел. **14:30. Короткий коридор перед раздевалками.** Натаниель замер на пороге мужской раздевалки, услышав знакомые голоса. Аарон и Ники сидели на полу, прислонившись к стене прямо напротив двери в женскую раздевалку. Аарон перебирал аккорды на акустической гитаре, его пальцы легко скользили по струнам. Ники что-то напевал, постукивая карандашом по колену в ритм. Натаниель хотел проскользнуть незаметно в свою раздевалку, но Ники поднял голову и заметил его. — Эй, Веснински! — Ники махнул рукой, улыбаясь. — Слушай, это же тот рифф? Из трека "Red Jerseys"? Ты вчера в наушниках напевал, пока мы шли с корта! Натаниель остановился как вкопанный. Он узнал мелодию. Старый, агрессивный панк-рок, который он гонял на полную громкость в наушниках, пытаясь заглушить голос матери в дешевых мотелях где-то посреди Аризоны или Канзаса. Как они могли…? — Ты действительно напевал, — пояснил Аарон, не прекращая играть. Легкий перебор струн превратился в узнаваемое вступление. — Я угадал? Или Ники опять несет чушь? Натаниель молчал. Он не помнил, что напевал. Вчерашний день слился в кашу усталости, напряжения после сцены с Сетом и тяжелого разговора с Ваймаком. — Не знаю, — наконец выдавил он, чувствуя неловкость. — Похоже, — Ники ухмыльнулся, довольный. — Аарон, давай куплет, который я написал вчера! Про нашу славную жизнь! Аарон закатил глаза с преувеличенным страданием, но сыграл несколько энергичных, бодрых аккордов. Ники затянул что-то невнятное, но полное энтузиазма про "пластмассовые стаканы, бесконечный бег и мечты о душе". Это было ужасно. И… неожиданно знакомо. По духу. По безнадежному задору, с которым они с матерью иногда мчались по ночным шоссе, убегая от призраков. Натаниель невольно фыркнул — короткий, почти беззвучный выдох. — Видишь! — воскликнул Ники, торжествуя. — Веснински оценил! Значит, гениально! Присоединяйся! Нам нужен второй куплет! Можешь про… про бешеных вратарей и нападающих-телепатов! Или про братьев-миллионеров! Натаниель отступил на шаг. Слишком громко. Слишком близко. Слишком… много. Слишком открыто. Он почувствовал, как стены коридора сдвигаются. — Мне… надо переодеться, — пробормотал он, голос прозвучал чуть хрипло, и быстро юркнул в мужскую раздевалку, оставив Ники и Аарона переглядываться. Натаниель переоделся, а теперь стоял в дальнем углу, спиной ко всем, стараясь выглядеть незаметно. Сет что-то громко и нервно обсуждал с Мэттом, размахивая клюшкой. — …и этот взгляд Миньярда сегодня! Будто я ему лично должен миллион! А Веснински вообще, этот цирк их… один другого стоит! Прямо как в Эверморе, да? — Сет фыркнул. — Сет, — предупредительно сказал Мэтт, заметив Натаниеля. — Не начинай. Просто переоденься. — Что "не начинай"? — Сет обернулся, нарочито громко, обращаясь уже ко всем. — Просто констатирую факт. Некоторые думают, что они тут короли, потому что могут друг друга читать с закрытыми глазами… — Он презрительно скривился. — Настоящая игра – это команда. Солидарность. А не цирк для избранных. Натаниель застегивал щитки, не оборачиваясь. Старая, знакомая ярость зашевелилась под ребрами, горячая и колючая. Слабый. Трус. Наркоман. Слова, которыми он уничтожил Сета вчера, жгли язык, просясь наружу. Он сглотнул их. Вспомнил взгляд Ваймака. "Яд Эвермора". "Шанс". Вспомнил обещание недели тишины от Нейтона, купленное ценой его обеда. Он повернулся к своему шкафчику. Открыл его. И увидел там, на верхней полке, одинокий, идеально круглый апельсин. Ярко-оранжевый, как форма «Лис». На нем была наклейка с нарисованным улыбающимся смайликом и подписью: "За витамины! :)".  Почерк был аккуратным, женским. Рене. Натаниель взял апельсин. Кожура была прохладной, бугристой под пальцами, пахла свежестью и чем-то чужим. Он не любил апельсины. Мать говорила, они слишком "кричащие", слишком жизнерадостные для их жизни. Но… это был подарок. Не подкуп. Не взятка. Не попытка купить расположение. Просто… апельсин. От Рене, которая кричала "Так держать!", когда он и Эндрю творили свой "цирк". Он аккуратно положил апельсин обратно на полку, рядом с изотоником от Жана. Закрыл шкафчик. Щелчок замка прозвучал громко в внезапно наступившей тишине. Сет замолчал, уставившись. — Цирк кормит, Гордон, — раздался ровный, безэмоциональный голос Эндрю. Он стоял у своего шкафчика, засовывая ножны с ножом Лолы в спортивную сумку. — И билеты на него стоят дорого. Если не веришь – спроси у своего дилера. Он цену знает лучше меня. Сет побледнел, как мел, его рот открылся и закрылся без звука. Мэтт резко отвел взгляд. В раздевалке повисла напряженная тишина. Эндрю посмотрел прямо на Натаниеля. Не на Сета. На Натаниеля. И его взгляд говорил яснее слов: "Видишь? Твои проблемы – не только твои. И защита работает в обе стороны. Иногда." — На корт! – проорал Ваймак из коридора. – Не расслабляемся! Сегодня работаем над подачами под прессингом! Все, быстро! Солнце пекло теперь по-настоящему. Натаниель занял позицию. Ваймак строил упражнение: защитники создавали плотное давление, нападающие должны были найти момент для точной передачи или удара в условиях ограниченного пространства и времени. — Гордон! Веснински! — рявкнул Ваймак, ткнув пальцем в их сторону. — В атаку. Против Дэн и Мэтта. Отрабатываем прессинг и связь! Научитесь работать вместе, а не друг против друга! Натаниель почувствовал, как что-то холодное скользнуло по позвоночнику. С Гордоном.Наркоман. Кретин. Тот самый, кто минуту назад ныл о "цирке". Рядом с ним, на позиции второго нападающего, Сет бледно ухмыльнулся, явно не в восторге от перспективы. — Вот это повезло, — ядовито пробормотал Сет, принимая стойку, его руки дрожали. — Будешь пасовать или как всегда геройствовать? Или покажешь еще раз свой фирменный цирк с Миньярдом? Натаниель проигнорировал его. Его взгляд скользнул к трибунам, где Кевин и Жан, не задействованные в этом упражнении, наблюдали, притихшие. Кевин поймал его взгляд и едва заметно покачал головой – осторожно. Они знали. Знают, что Сет – слабое звено. И провокатор. Идеальный кандидат на роль жертвы под прессингом Дэн. Против них вышли Дэн (твердая, как скала, капитанская осанка, взгляд собранный) и Мэтт (надежный, как танк, перекрывающий пространство). Давление началось сразу, как только Ваймак дал свисток. Мяч мелькал, клюшки стучали, дыхание Дэн было слышно даже сквозь общий гул. Натаниель ловил мяч, чувствуя спиной мощное дыхание Мэтта, его готовность в любой момент отобрать мяч. Старый инстинкт кричал: Беги! Бей сам! Гордон подведет! Он не там, где надо! Он никогда не будет там, где надо! Он видел Сета, суетливо метнувшегося не туда, куда стоило открыться, перекрыв себе же обзор и создав помеху. Видел его растерянный, почти панический взгляд — глаза кролика перед удавом. Слабость. Раздражитель. Именно это вывело его из себя вчера. — Веснински! Па-а-ас! — издевательски завопил кто-то с трибуны. Звучало как Ники, но он был на поле. Возможно, Аарон. Натаниель сделал резкий финт корпусом, уходя от Мэтта, его клюшка мелькнула, обманув защитника. Перед ним мелькнула спина Сета, который, вместо того чтобы открыться на свободный участок за спиной Дэн, полез прямо под ее плотную опеку. Идиот. Натаниель мог рвануть сам. Продавить силой и скоростью. У него был шанс пробить. Он чувствовал слабину в защите Дэн, ту самую микро-щель, которую она оставила, контролируя Сета. Он видел Кевина на трибуне, сжавшего кулаки. Видел в воображении апельсин в своем шкафчике. Яркий. Бесполезный. "Команда", — прозвучало в голове. Голос Ваймака. "Шанс". "Не яд Эвермора". Пусть теряют, — эхом отозвалось от обеда. Но это была другая потеря. Потеря контроля над игрой. Потеря привычного одиночества на поле. Риск. Секунда на раздумье. Дэн уже разворачивалась к нему, предугадывая удар. Мэтт наступал сзади. Натаниель не стал бить. Он сделал короткий, резкий, некрасивый пас в ноги Сету. Не в зону. Не на ход. Прямо под клюшку. Туда, где Сет был в этот момент, а не где должен был быть. Вынужденный пас. Пас, который Сет, даже будучи идиотом, обязан был принять просто потому, что мяч ударил ему в щиток. Сет ахнул от неожиданности, едва не уронил клюшку, но мяч прилип к сетке. Он замер, ошарашенный, глядя на мяч, потом на Натаниеля, потом на Дэн, которая уже летела к нему, как ястреб. — БЕГИ! — заорал Натаниель, не своим, хриплым от напряжения голосом. Не просьба. Не команда. Приказ. Угроза. Сет вздрогнул, как от удара током, и инстинктивно, не глядя, швырнул мяч вперед, наугад, закрывая глаза. Мяч пролетел в метре от ворот и угодил в борт с глухим стуком. Тишина. Потом сдержанный смешок Ники. — Ну, пас-то был точный! — крикнул Аарон, сдерживая улыбку. — Сет, глаза открывай в следующий раз!  — засмеялась Эллисон. — Попытка — не пытка, — сдержанно прокомментировала Дэн, подбирая мяч. Но в ее глазах, когда она взглянула на Натаниеля, мелькнуло что-то – не осуждение, а... оценка? Признание вынужденного, но правильного решения? — Молодцы за попытку взаимодействия! — ободряюще крикнула Рене, улыбаясь во весь рот. Сет стоял красный, как спелый помидор, тяжело дыша и вытирая пот со лба. Он посмотрел на Натаниеля не со злорадством, а с немым вопросом, обидой и недоумением. Зачем ты мне отдал, если знал, что я не готов? Чтобы унизить? Ваймак свистнул, прерывая начинающийся ропот и обсуждения. — Веснински! — Он смотрел на Натаниеля пристально, его взгляд буравил. — Ты видишь проблему? Главную? Натаниель вытер рукавом пот со лба. Его грудь вздымалась не столько от физической нагрузки, сколько от сдержанной ярости на самого себя и на Сета. — Да, — выдохнул он, голос звучал хрипло. — Он не готов. Не смотрит. Бежит не туда. Не предугадывает. — Верно, — кивнул Ваймак. — Гордон – твоя проблема на эти пять минут. Найди способ сделать его полезным. Хотя бы чуть-чуть. Или проиграешь упражнение. Следующий розыгрыш! Быстро! Натаниель посмотрел на Сета. Тот избегал его взгляда, мяв рукоять клюшки, лицо все еще пылало. Слабость. Раздражитель. Проблема. Но... его проблема. Поставленная Ваймаком. Как когда-то Тецудзи ставил ему в пары Рико, чтобы сломить. Только здесь не было трости, унижения и боли за провал партнера. Был вызов. Командный вызов. Он подошел к Сету вплотную, так что тот вздрогнул и отступил. — Слушай меня, — прошипел Натаниель так тихо, что услышал только Сет, его дыхание обжигало. — Следующий раз. Бежишь туда. — Он едва заметно кивнул на свободную зону за спиной Дэн, куда она не успевала развернуться при их движении. — Не оглядывайся. Просто беги. Ровно. Я найду тебя. Один раз. Промажешь или остановишься – больше не увидишь мяча в этой игре. Никогда. В глазах Сета мелькнул страх, потом упрямство, желание спорить. Но он кивнул. Коротко. Сжал клюшку так, что пальцы побелели. Мяч снова в игре. Давление Дэн и Мэтта стало еще жестче, злее. Натаниель вел мяч, ощущая каждое их движение кожей спины. Он видел, как Сет, стиснув зубы, рванул Туда,  куда ему указали, не глядя по сторонам. Дэн, видя его движение, автоматически сделала шаг, чтобы перекрыть его потенциальный прием, открыв крошечный, но достаточный коридор между собой и Мэттом. Этого хватило. Натаниель послал мяч не по воздуху, где его мог перехватить Мэтт, а резким, точным щелчком по земле. Низом. В щель между Дэн и Мэттом. Прямо на ход Сету. Тот, бежавший изо всех сил, даже не среагировал на летящий мяч – тот ударил ему прямо в щиток и отскочил вперед. Сет, на автопилоте, дотащил его до зоны удара и швырнул в ворота. Мимо. Но в створ! Вратарь едва успел среагировать. — Лучше! — крикнул Ваймак, и в его голосе слышалось одобрение. — Вот так, Сет! Видишь, можешь! — подбодрила Рене. — А пас-то классный! Сквозь иголку! — не удержался Ники. Сет стоял, тяжело дыша, но уже не красный от стыда, а от усилия и некой растерянности. Он посмотрел на Натаниеля. Не с улыбкой благодарности. С тем же недоумением. Но уже не со злобой. Как будто увидел что-то новое. Натаниель отвернулся. Это не было триумфом. Это была грязная, неблагодарная работа по использованию того, что дали. "Найди способ сделать его полезным". Он нашел. Минимальный. Примитивный. Но Сет попал в створ. Дэн кивнула ему коротко, капитанским кивком – принято. Сыграно. — Следующий розыгрыш! — скомандовал Ваймак. — Веснински, продолжай в том же духе. Гордон, голову включай, наконец! Думай, куда бежишь! Натаниель занял позицию. В ушах все еще гудело от напряжения, криков и собственного адреналина. Он поймал взгляд Кевина и Жана на трибуне. Кевин поднял большой палец. Жан едва заметно кивнул. Одобрение. За то, что он не сломал Сета, не унизил, а использовал. По-своему. По-эверморски, но с другим итогом. Он вспомнил апельсин в шкафчике. Яркий. Чужой. И этот вынужденный пас Сету. Точный. Расчетливый. "Хороший выбор" — мог бы сказать Ваймак, но не сказал. Пока. Это был не выбор доверия. Это был выбор тактики. Выживания в условиях задачи. Но это был шаг. Не к Сету. К пониманию, что даже с балластом можно найти способ двигаться вперед. В команде. Пусть пока через силу, сжав зубы. Он встряхнул головой, фокусируясь на мяче, который уже летел к нему от Дэн после сброса вратаря. Один вынужденный пас – это не команда, – сурово напомнил он себе. Но это... начало адаптации. Первая победа над инстинктом разорвать все связи, действовать в одиночку. И он, Натаниель Веснински, мастер выживания в гордом одиночестве, вдруг поймал себя на мысли, что этот новый навык – управление слабым звеном – может пригодиться. Потому что где-то в раздевалке, за замком, лежал апельсин. А на корте стоял Ваймак, который, кажется, верил, что он может играть не только с теми, кого выбрал сам. И пока что не ошибался. Длинные синие тени легли на асфальт. Натаниель шел к выходу одним из последних, как обычно, наслаждаясь редкой тишиной после шума тренировки. Шаги Эндрю мелькнули справа и растворились в сумерках раньше других. Он почти расслабился. — Веснински. Подожди. Он остановился, не оборачиваясь. Знакомый голос – Эллисон. И за ней... тяжелое, учащенное дыхание Сета. Опять. Натаниель медленно повернулся. Эллисон стояла, закинув спортивную сумку на плечо, ее взгляд был прямым, оценивающим, чуть усталым. Сет чуть позади, переминался с ноги на ногу, лицо скрыто в тени падающей ночи, но по его позе было видно — он не в восторге. — Сет хочет кое-что сказать, — заявила Эллисон, словно представляя на аукционе не самый ценный, но обязательный лот. — Говори, Сет. Пока он не передумал тебя слушать. Быстро. Сет сделал шаг вперед. Его лицо, освещенное теперь тусклым светом фонаря, было бледным, губы поджаты в тонкую белую полоску. В глазах – та же смесь злобы, страха и какого-то отчаянного упрямства, что и на корте. — Я... — голос сорвался. Он сглотнул, сжал кулаки так, что костяшки побелели. — На тренировке. Ты... ты пасовал. Мне. — Он выдохнул, будто слова были колючками в горле. — Я знаю, что ты обо мне думаешь. И... черт, возможно, ты прав. Но я не... — Он бросил быстрый взгляд на Эллисон, ища поддержки, но она лишь подняла бровь, ожидая. — Я не хочу быть тем, из-за кого сливают мяч. Тем, кого Вороны Эдгара Аллана порвут в клочья в первом же тайме. — В его голосе прозвучала голая, животная дрожь страха при упоминании Воронов. — Я видел, как ты играешь. С Миньярдом. С Дэем. Даже с Моро. Ты... ты видишь корт. Как они. Видишь, куда бежать, куда бить. Даже... даже такого как меня можешь заставить быть полезным. Минутку. Он замолчал, переводя дух, грудь вздымалась. Натаниель ждал, не двигаясь. Его лицо было каменной маской, но внутри клокотало раздражение. Чего он хочет? — Научи, — выдохнул Сет, и это прозвучало почти как плевок. Не просьба. Вызов. — Не дружить. Не держаться за ручки. Научи не терять твои пасы. Научи открываться так, чтобы твоя клюшка знала – я там буду. Хотя бы... — он сглотнул, — хотя бы половину времени. Тишина повисла густая, нарушаемая только далеким гудком машины. Эллисон наблюдала, ее лицо было непроницаемым. Натаниель смотрел на Сета. Видел потную, грязную майку, дрожь в руках (ломка? Нервы?), ненависть в глазах, прикрывающую стыд и этот новый, жалкий страх. Слабое звено. Риск. Проблема. Но сегодня... Тот пас в ноги. Приказ "Беги туда!". И Сет побежал. Как загнанный заяц, но побежал. И попал в створ. Минимальная полезность. А Ваймак сказал: "Продолжай в том же духе". А Эллисон привела его сюда. Команда. — Зачем мне твои деньги? — спросил Натаниель ровно, его голос звучал как скрежет камня по металлу. — Или чистка бутс? У меня две руки. Сет замер. Потом плечи его сгорбились, как под тяжестью. — Потому что я устал быть дыркой в сетке, в которую залетают все голы, — прошипел он, и в голосе слышалась настоящая, измотанная боль. — Потому что я хочу остаться в стартовом составе. Хочу не подвести... их. — Он кивнул в сторону уходящих игроков. — Потому что... — он посмотрел прямо на Натаниеля, и в его взгляде горела отчаянная, унизительная решимость выжить, — ...потому что ты единственный, кто посмотрел на меня сегодня не как на мусор, а как на... инструмент. Который можно наточить. Хотя бы немного. Чтобы не резал руки. Натаниель молчал несколько секунд. Достаточно долго, чтобы Сет начал ерзать, а Эллисон чуть нахмурилась, ожидая взрыва. Потом Натаниель просто кивнул. Один раз. Резко. Как отрубил. — Понял, — сказал он и пошел прочь, не оглядываясь. Не "да", не "нет". Не "хорошо". Не "ладно". Просто "Понял". Как констатация факта. Получения информации. И все. За дверью комнаты Сета и Мэтта грохотал какой-то панк-рок — грязные аккорды и хриплый вокал. Натаниель остановился перед ней. Поднял руку. Постучал не как гость. Как командир, докладывающий о прибытии на пост. Один раз. Твердо. Нерушимо. Дверь распахнул Мэтт, за спиной которого виднелся Сет, сидевший на кровати с акустической гитарой (неуклюже зажимавший сложный аккорд) и раскрытым учебником на коленях. На лице Мэтта — удивление. — Веснински? — спросил он, оглядывая Натаниеля. Натаниель не смотрел на него. Его взгляд был прикован к Сету, который резко вскинул голову, роняя медиатор на одеяло. — Гордон, — сказал Натаниель. Голос был тихим, но резал шум музыки, как нож. — Поехали. Он развернулся и пошел к лестнице, не проверяя, идет ли Сет. Не было нужды. Либо Гордон будет через три минуты у главных дверей, либо их "договор" аннулирован. Навсегда. Через две минуты сорок секунд запыхавшийся Сет, на ходу натягивающий темную толстовку и запихивающий клюшку в чехол, догнал его у главного выхода из общежития. — Куда? — выдохнул он, поправляя сумку на плече. — Открытые корты, — коротко бросил Натаниель, не замедляя шага. — Запасные ворота. У тебя есть мяч? — Э... да! В сумке! — Хорошо. Фонари, стоящие по периметру, освещали пустые бетонные площадки холодным, безжизненно-белым светом. Тени от стоек ворот были длинными, резкими, как черные ножи. Воздух был прохладным, пахло пылью и скошенной травой. Натаниель указал на точку примерно в десяти метрах от импровизированных ворот (двух сдвинутых рюкзаков Сета). — Встань. — Сет послушно занял позицию, лицо напряженное. — Теперь беги. Туда. — Натаниель указал на зону у воображаемого левого борта. — Не оглядываясь. Прямо. Ровно. Не петляя. Не семени. Как в армии. Представь, что за тобой стреляют. Сет кивнул, рванул с места. Натаниель наблюдал за его бегом – неспортивный, суетливый, с коротким, частым шагом, заваленной вперед головой. — Стоп. Сет замер, обернулся. — Снова. С начала. Длиннее шаг. Пятка-носок. Спина прямая. Голова поднята. Дыши ровно. Вдох носом, выдох ртом. Не задыхайся на третьем шаге. Беги. Они повторяли это десять раз. Бег по прямой. Отработка элементарного, того, что Сет должен был знать с детства. Сет пыхтел, вытирая пот рукавом, на десятом повторе его дыхание стало хриплым. Натаниель молчал, лишь изредка бросая лаконичные команды: "Короче шаг", "Спину прямо", "Не заваливайся набок", "Руки работают". Потом Натаниель взял мяч у Сета. Тот мяч, который Сет принес. — Теперь беги сюда, — он указал на другую точку, ближе к центру. — Обычный бег. Когда я свистну – резко стоп и поворот лицом ко мне. Клюшка сразу в позицию для приема. Не раньше. Не позже. Сет побежал. Натаниель ждал, оценивая его скорость, ритм. Резко свистнул (у него всегда был с собой тренерский свисток). Сет резко остановился, развернулся... и уронил клюшку, которая выскользнула из потных рук. — Клюшку держи готовой всегда, — холодно сказал Натаниель, не повышая голоса. — Как нож в темном переулке. Расслабляешь хватку – теряешь оружие. Подобрал. Снова. Они работали. Без разговоров. Без ободрения. Без ругани. Только короткие команды. Только бесконечные повторения. Натаниель не объяснял теорию, не читал лекций о тактике. Он показывал своим телом – правильную стойку, положение клюшки при приеме, угол разворота корпуса. Сет копировал, сбивался, ругался сквозь зубы, пробовал снова. Натаниель поправлял его молча – толчком плеча, чтобы выпрямил спину, щелчком по лодыжке, чтобы шире расставил ноги для устойчивости, направляющим движением руки, показывающим траекторию разворота. Физические корректировки, как когда-то Лола или тренеры Мориямы корректировали его движения во время «уроков». Только без боли. С расчетливой, безэмоциональной холодностью ремесленника, натачивающего тупой инструмент. — Почему? — выдохнул Сет после особенно удачного, наконец-то, приема мяча на грудь. Он держался за колени, задыхаясь, пот стекал с него ручьями. — Почему ты... тратишь время? На меня? — Потому что твоя неуклюжесть – это дыра, — отрезал Натаниель, подбирая отскочивший мяч. Его голос в холодном ночном воздухе звучал металлически, безжалостно. — Дыра в обороне. Дыра в атаке. Дыра, в которую противник забьет. И проиграем мы. Все. Я не позволю твоей дыре стоить мне гола. Или места на поле. Или победы против Воронов. — Он бросил мяч Сету точно в руки, заставив того поймать рефлекторно. — Еще двадцать приемов. На грудь. Чисто. Без падений. Без потери мяча. Потом отрабатываем прострел в зону на бегу. Начни. Сет поймал мяч. Его взгляд, обращенный к Натаниелю, уже не был полон ненависти или страха. Было усталое понимание, какая-то новая, спортивная злость на себя и на ситуацию, и тлеющая искра решимости. Он кивнул, выпрямившись. — Давай. Они продолжили под белым, безжалостным светом фонарей. Без слов поддержки. Без дружбы. Без обещаний. Только необходимость и холодный, прагматичный расчет. Натаниель Веснински учил Сета Гордона не быть командой. Он учил его быть менее неудобным инструментом. А Сет, стиснув зубы, учился. Потому что страх перед Воронами, позором и потерей места был сильнее страха перед этим безэмоциональным призраком из «Гнезда». Потому что в темноте за фонарями маячил оранжевый стадион Палметто, и на нем было место, которое он не хотел терять.