Раскрашенные чайки

"Мы хотим мира, они хотят войны" Кляйн сидел в полевом окопе, грязный, голодный, напуганный. Намертво к рукам примёрз автомат, дырявая каска нелепо свисала с свалявшихся волос. Озноб бил по оголённым плечам, а глаза мелко тряслись, уставившись на разорванную ногу, дёргавшегося в посмертных конвульсиях Августа. "Йости, пристрели чтоб не мучился, умоляю, – хрипел Дидерих." И хоть сам Кляйн не очень хорошо разбирал сбивчивое хриплое бормотание на немецком, он знал чего от него хочет друг. Все на поле боя хотели этого, особенно это читалось по глазам перед боем. Потому что в тот день, рано утром, Аггу попрощался с ним. И Йост понял что это не из-за того что они в разных отрядах. "Восемь, шесть, двенадцать, пять" Считал он минуты, или часы – голландец уже не знал. Он крепко зажмурился, в ушах пищало уже продолжительное время, барабанные перепонки устали ловить бешеные ритмы выстрелов и сменяющиеся голоса огромной массы людей, которая, казалось, была слеплена из таких же грязных, как он, ободранных, местами неполноценных, а может и вовсе бездыханных тел. Тяжёлые машины, танки и ракетницы напоминали такой же организм, только более угловатый и структурированный, что однако не мешало им также рвать голову на части. Нефильтрованные звуки пролетали через ушную раковину, оседая пылью в слуховом проходе, а дальше от самого молоточка до слухового нерва доходили только крики, возведённые в абсолютное ничто уставшим мозгом. Ватное тело, казалось, распалось на части, когда кто-то подхватил его под руки. Часть утреннего скудного пойка, состоявшего из корки чёрного чёрствого хлеба и воды, накапавшей с дождя в жестяные банки из под закончившихся консервов, осталась где-то в чёрном месиве грязи и крови. Голова закружилась, уши постепенно раскладывало и звуки становилось громкими, резкими и неприятными. Тело Аггу удалялось, и последнее что Йост запомнил – это своё застывшее в остекленевших глазах друга отражение. Его встряхнули, до ушей наконец начали доносится обрывки речи. Вот только это был далеко не голландский, и даже не немецкий. В порыве испуга парень поднял голову, стараясь оглядеться, пока его всё также тащили по мокрой земле. На тяжёлой технике красные звёзды и такие же, усыпанные звёздами, зелёные формы на орущих людях, маячавшие перед глазами. Йост резко упёрся ногами в землю, так, что тащившие его солдаты запнулись, а он сам чуть не вырубился от внезапного движения. – Nee, nee, nee, – затараторил он, сбиваясь и глотая буквы. В ответ его хорошенько тряхнули и поволокли дальше, сопровождая каждую его попытку упираться громкими ругательствами на русском языке.

***

Кляйн не помнил как вырубился, не помнил тяжёлого приклада у своей головы, не помнил как бился в дикой горячке на руках у странного патлатого солдата со стальным взглядом синих глаз. Синих глаз. Они пробивались сквозь пелену сменяющихся образов, призраков поля боя, сквозь назойливые громкие звуки и стеклянные глаза Августа. Тусклая высыхающая радужка окрашивалась в иссиня голубой, калейдоскопом смешивалась с разливающейся кровью, пустыми зрачками и мешаниной из земли и тел. Йост тонул в этом мареве. Йост хотел выбраться, но тяжёлый взгляд этих глаз погружал его в самый центр его ужасных образов. "Три, двенадцать, двадцать две." Кляйн вскрикнул, затем громко прокашлявшись подскочил с твёрдой скамьи. Он быстро смахнул с себя морок, тяжело мотнул головой, нехотя разлепляя веки, и постепенно начал различать движущиеся силуэты вокруг. Старая буханка подпрыгнула на корне. В кабине, помимо него, был ещё один человек. И сердце Йоста пропустило удар, когда он наткнулся на тот самый взгляд, который преследовал его только что. Но сейчас он не так отталкивал его, как в видениях. Солдат сидел расслабленно и смотрел на парня, лениво оглядывая того с ног до головы.Йост хотел было двинуться, но после попытки, которая не увенчалась успехом, он упал на узкую скамью и понял что крепко связан. До него донёсся лёгкий смешок, переходящий в хриплое хмыкание, и через секунду он почувствовал на своих плечах руки, которые вернули его в прежнее положение. Йост мелко кивнул в знак какой никакой благодарности и тут же быстро отвернулся к заднему окну, вглядываясь в удаляющуюся дорогу. Мужчина напротив достал какой-то блокнот и начал чирикать в нём что-то огрызком карандаша. Так и сидели они какое-то время. "Двадцать, восемнадцать." Йост не заметил что бубнит вслух, но было уже поздно, когда его потыкали в плечо, заставив тем самым полностью повернуться. – Имя, Фамилия, возраст – отчеканил на ломаном немецком мужчина. Йост скривился, звук всё ещё немного казался ватными после отключки. – Я...не понимат....немецкого, – промямлил он со страху любимую фразу выученную для русских, и как мог скрестил пальцы на связанных руках. Полезная фраза, которую он выучил ещё будучи в начале своей службы, помогала избежать недопониманий с недалёкими партизанами. Заблудившийся голландец в форме с нашивками рейха, заминающий слова на родном языке, вызывал не так много подозрений, которые полностью отпадали стоило показать на пальцах душераздирающую историю о том как он попал в плен, бежал и надел первое что попалось. Всё же некая доля правды присутствовала в этом сочинённом на коленке рассказе. В оккупированной Голландии его отправили раздавать листовки на улицах захваченного Леувардена. Потом разные поручения больших дядек, осевших в городе: от доставки писем до мелкоколиберного оружия. А потом уже вынужденно отправился в армию. Обосновался он в недавно образованной голландской пехоте, где и пересёкся со своим будущим другом и переводчиком для немецких пехотинцев – Августом, которого позже начал называть по-дружески Аггу. Образы Августа с застывшими в боли глазами и отражением Йоста на безжизненной высохшей оболочке всё ещё не покидали его, но он старался выдавить из себя максимально невинное лицо. Но растерянный взгляд и светлые брови сложенные в домик не убедили Таммеметса, ещё с очевидной лжи про немецкий он держал лицо саркастического удивления, но уже через долю секунды его взгляд снова стал безразличным. – Имя, фамилия, возраст, – повторил он на общем английском, уловив во взгляде парня понимание произнесённых им слов. – Йост Кляйн..., 21 год, – последовал неуверенный ответ. Прошла секунда и всё было перенесено в блокнот. – Скажу как есть, – чуть тише продолжил мужчина, – При тебе не было найдено документов. Ты умудрился потерять, – он кашлянул в кулак, скрывая хмыкание, – форму. Это значит мы не можем тебе ничего предъявить, и даже не можем держать в полноценном плену. От Таммеметса не укрылся вздох облегчения от произнесённой им новости, и он чуть твёрже добавил: – Но это не значит что мы тебя отпустим. У тебя есть право хранить молчание до полного выяснения твоей личности. А пока..., – его чуть передёрнуло, но не со зла, а скорее от общей усталости, – ты находишься под нашим наблюдением. А при попытке побега, – он многозначительно посмотрел на автомат, который подрагивал от тряски, – мы поймём это по своему. Получив утвердительный кивок в ответ он снова продолжил что-то чирикать в своём блокноте. Время летело, дорога стала однообразной, деревья почти исчезли, сменяясь на более открытый ландшафт. Столбы дыма поднимались ото всюду, однако сквозь оранжевую дымку недавнего тумана войны начали прокрадываться первые капли дождя, нехотя смывающие следы разразившийся недалеко битвы. Йост уже клевал носом в сложенные вместе коленки, когда до него донеслось еле слышное сквозь дрёму: – Меня зовут Томас Таммеметс. Для тебя офицер Таммеметс. Понял? И что-то угукнув в ответ, парень, укачиваемый лёгкой тряской машины, провалился в глубокий сон, прокручивая имя незнакомца в своих сонных мыслях.