Maskenspiel.

      — Не срывай с людей маски, выполняющие роль намордника.       Именно такой афоризм сказал однажды Валентин Смирнов своей малолетней дочери Кире, которая в силу возраста не поняла совета от отца. Она лишь похлопала своими большими сапфировыми глазками, подняв белёсые брови вверх от удивления. Ну и Валентин решил не морочить голову своей дочурке толкованием этого высказывания. Жизнь ещё покажет ей на личном примере.       Кем же являлся этот папаня? А был он дипломатом НКИД аж с 1923 года; гордый коммунист и трудяга, приверженец Ленина. Доблесть Советского Союза.       Но жил он неделями в СССР и годами в Германии. Абсурд, легко объяснимый иностранным посольством.       Компанию за границей мужчине составила его же родная кровинка, которую пришлось силком заталкивать в самолёт. Не хотело это упрямое дитя перемен в жизни.       В первые годы пребывания в Германии она ощущала себя не в своей тарелке, как дефектная фигура в детском конструкторе, что не может соединиться с другими, что не может войти в коллектив.       Интеграция в чужую культуру прошла с горем пополам, но успешно. Больше всего Кире понравилось изучать языки, а доступ к хорошему образованию лишь усилил пристрастие. Любимые занятия чаще всего выливаются в профессию — источник дохода. Вот и приспичило Смирнове стать переводчицей со знанием немецкого, французского, английского и родного русского, что был слышен из любой щели их семейного дома зарубежом. Не без труда, но экзамены были сданы на отлично, а место работы найдено за кратчайший срок. Кумовство, конечно, тоже имело место быть, однако старания Киры нельзя отрицать. Приличная должность — переводчица печатных изданий при государственной библиотеке. И вроде бы всё стало хорошо. Даже очень хорошо в сравнении с жизнями тех, кому удача не улыбнулась. До сорок первого года привилегированная дочь иностранного дипломата жила лучше, чем коренной партийный немец рабочего класса. Только вот чудеса продлились недолго из-за самой гадкой, но, увы, ещё и банальной причины — политика.

***

8 июня 1941 года.              — ...У меня в голове не укладывается, каким образом эта ситуация вышла в свет. — тихо пробормотал себе под нос Валентин Смирнов, массируя свои виски в намерении расслабиться и успокоиться. Вячеслав Молотов, председатель Совета Народных Комиссаров СССР, вызвал дипломата обратно в край родной незамедлительно, первым рейсом спозаранку. Напрашивается вопрос "зачем?", но прямого ответа не дано. Пришлось Валентину додумывать всё самим, строя догадки по логической череде событий. У него был тайный контакт, с которым он больше дружил, чем сотрудничал, — Вальтер Хоффман, бывший член Компартии Германии, ныне уборщик в здании министерства транспорта Рейха. Неделей ранее до сегодняшнего дня Хоффман сообщил Смирнову, что в министерстве транспорта обсуждается ускоренный переброс техники к границе с СССР, особенно в районе Люблина и Бреста. А дальше всё, занавес, пропажа без улик. И возможно, Вальтера скрутила советская сторона, а не немцы. Если эта версия окажется правильной, то Валентин-то в кабинете Молотова будет уже на допросе, не на простой беседе.        — А вас там прям на Лубянской площади развешивают, как рождественскую гирлянду? — совсем без стеснения донёсся смелый вопрос от его дочери, что сидела напротив своего родителя и мирно попивала чай с облепиховым вареньем. Она не разделяла политические взгляды со своим отцом, но ей совсем не была по вкусу НСДАП, чьи ценности уже были фундаментом в жизни каждого немца.       — Как бы тебя за длинный язык не повесили на Принц-Альбрехт-штрассе, покуда я в отъезде… — угрюмо промямлил Смирнов, которому совсем не нравились едкие шуточки дочери. — Другие дети, они, знаешь ли, волнуются за родителей.       Кира прикрыла глаза, губы невольно растянулись в улыбке. Визит к отцу как всегда привёл к очередной домашней ссоре. Ничего нового.       — Я б могла сказать тебе тоже самое в отрочестве, поменяв претензию на свою позицию, только ты бы меня не стал и слушать.       Молчание. Валентин Смирнов тяжело вздохнул, всё ещё не поднимая глаз на дочь. Неприемлемая тема для разговора. Нужно найти более безопасное русло и перенаправить внимание туда.       — …Что за "рождественскую"? Новогоднюю, Кир, новогоднюю. Совсем ты чужда от России.       Невероятно очевидная тактика увиливания от обвинения прошла успешно лишь потому, что Кира за все годы поняла что любые попытки заставить отца раскаяться приводят к неудаче.       — Я, вроде, и не в России живу. По чьему-то выбору. — она специально подчеркнула более жёстким голосом то, что это не является её решением: это не её ответственность, упрекать нельзя.              — По чьему-то выбору для твоего блага, прошу заметить. — моментально подправил дочь Валентин, обелив себя.       Брови Киры опустились вниз, напрягшись, уголки пухлых губ плавно разошлись по сторонам не в позитивном направлении наверх, наклон головы стал слегка ниже. Раздражение. — Благо, вред — не об этом речь идёт! — импульсивно рассудила Смирнова.       — Я не порицала иммиграцию и не жаловалась, я хотела тебе донести, что твои… — Кира притихла, изучая безэмоциональное лицо отца. Эти пустые, бетонные глаза, холодно смотрящие на дочь, полностью урезонили её желание продолжить разъяснение. Нет смысла толковать без толку.       Валентин ещё несколько мгновений просозерцал разочарование напротив, после неуклюже встал и зашаркал тапочками в соседнюю комнату. Кира уж подумала что её оставили, да как бы не так — на середину стола подлетел бумажный конверт, сопроводимый глухим плюхом об плоскую поверхность.       — Триста семьдесят рейхсмарок.       Чай во рту стал так омерзителен, так горек и кисел, что Кире аж захотелось выплюнуть прежде сладкую заварку. Противен был не настой с вареньем, а поведение её отца и её самой. Почему же он столь хладнокровен и безучастен в плане её чувств, впечатлений, совсем не хочет проникнуть в душу её, как любящий родитель, вникнуть в мир дочери не желает; а вот как только дело касается материальных благ, так добро пожаловать: деньги, жильё, еда и тепло. А на себя упрёк в том, что не ценит она всего этого: как должное принимает. Не радуют Киру материальные ценности, что есть не у каждого. Человек познаёт недостаток лишь вследствие своего опыта. Отец не дал помереть с голоду — и пусть, она так или иначе чувствует себя донельзя алчущим созданием!

***

      Противно-оглушительный звонок в дверь в воскресенье. Доброе утро! Кира сердито думала, вставая с постели, что хуже этой комбинации ничего в мире нет. Оказывается, есть. И худшим явлением на всём белом свете оказалась следующая новость:       — Ihr Land wurde angegriffen.       Как это — атаковали?              Резким бегунком по телу прошёлся противный холодок: с головы до пят. Словно электрический разряд. Разум пробудился. Лицо Киры заметно побледнело: весь сонный румянец как рукой смело, конечности замерли — одна рука прижата к боку, а другая застыла на дверной ручке. Ноги одна от другой поодаль расставлены: такие ватные, слабые, что двинуться захочешь — ни шагу не сделаешь. Так и стояла Кира в проёме, чуть наклонив корпус вперёд. Вылитая статуя в музее искусства. Скульптор смог передать неподдельный ужас в выражении лица юной девицы: глаза широко-широко раскрыты, две тонкие стрелки — бровки — высоко подняты, однако, напряжены, а рот маленько приоткрыт.       Перед Смирновой стояла вовсе не Медуза Горгона, превращающая людей в камень, а медсестра Лулу Рау, что позаботилась о передаче жуткой вести своей бывшей пациентке. Можно вполне согласиться со сравнением её вида с ликом греческого мифа: тёмные густые кудри довольно-таки сильно напоминали непослушных змей на голове Горгоны заместо причёски.       Лулу отличалась своей чрезмерной эмпатией, имела самую чистую душу в государственной больнице, хоть и изрядно трепала нервы от этой самоотдачи. Пронзительно-чёрные глаза в данный момент были наполнены искренним сочувствием к горю Киры, хотя той не могло помочь какое-либо сопереживание. Стало реально страшно. За себя, за свою шкуру. За завтрашний день и пропавшее будущее. Все мечты с треском разбились об новую агрессию Германии.       Это не выглядело как чёткое объявление по радио: медсестра Рау что-то говорила до важной сенсации, она о чём-то бубнит и сейчас… Только вот всё это Киру больше не волновало, в голове трезвоном раздавалась одна и та же фраза, пока остальные речи пролетали мимо ушей так же быстро, как скоростные пули немецкого вальтера.       Смирнова поспешно закрыла дверь, невзирая на вежливые протесты Рау. Назрел вопрос — а что, собственно, делать в этой ситуации? Бежать некуда, контактов нет, биться в истерике глупо, плакать бесполезно. — Принять или надеяться… Конечно, надеяться! — Надежда, наряду с верой, всегда были и будут единственными оптимистичными выходами при кошмарных обстоятельствах. Человеку свойственно верить и надеяться. Это знают все ещё с незапамятных времён. И при военных действиях эти два качества проявляются отчётливее всего. Мужчины надеялись на выживание и выносливость своей армии, в то время как женщины верили в сохранность своих близких и мирное небо над головой, но была у них одна общая надежда — победа над врагом. А врагом в стране, где проживает Кира, являются ею подобные. Унтерменш — барабанило в голове Смирновой новое клеймо.       Хотелось проваливаться под пол, дабы прекратить мучение нежных стоп в форме ощущения противного холодного паркета, глубже, под землю, попасть в гигантскую коническую воронку, пройти мимоходом все девять кругов ада, и наконец спуститься к самому Дьяволу, ведь у него в гостях Кира будет чувствовать себя спокойнее, чем в ближайшие несколько лет деградирования Нацистской Германии.

***

      Буднее утро Смирнова встретила в невзгоде и немилости: в невзгоде потому что ночь была бессонной по понятным причинам, а в немилости от бесчеловечного решения герра Брайтнера — заведующего отделом кадров. По приходе в здание библиотеки ей, полусонной, сразу же приказали подняться наверх для обсуждения смутного вопроса. В кабинете пожилого герра Брайтнера веял запах чернил и сандала, холмы книг были небрежно раскиданы по полу в углах комнаты, а горы документов по порядку расставлены рядом с рабочим столом: вот такие чудны́е нравы имел костлявый мужчина, который как всегда сидел за своим бюро — он вставал только два раза в день: в обед и по окончании рабочего дня. Пока вялая фройляйн пыталась не поддаться прихоти мозга и не погрузиться в царство Морфея (веки её слипались, тело на стуле клонилось то назад, то вперёд, точно как неваляшка), герр Брайтнер промямлил что-то про аннулирование контракта.       — Entschuldigung, was?       Заведующий отделом кадров повторил свои слова уже громче и строже, попутно раскрывая широкую белую папку:       — Aufgrund der Überarbeitung der Liste der zulässigen Stellen für ausländische Staatsangehörige und der Empfehlung des Ministeriums für Volksbildung ist Ihr Vertrag mit der Staatsbibliothek ab heute für ungültig erklärt.              Кира, наконец замерев, снова задала тот же вопрос, только сейчас с полным непониманием причины происходящего, а не только происходящего, как было один миг назад.       — Entschuldigung, was?       Герр Брайтнер сурово взглянул на Смирнову, мол, тебе и со второго раза непонятно? Кира, не желая браниться со своим руководителем из-за лёгкого недопонимания, поспешно дополнила свою реплику, интересуясь уже другой темой:       — Berauben Sie alle in der Sowjetunion Geborenen Ihrer Arbeit?       Тут не было ничего удивительного: несколько лет назад она своими глазами могла видеть страдания евреев, что сперва лишились работы, а после и всего остального. Только вот одно дело наблюдать за чужим несчастьем, зная, что тебе ничего не грозит, а когда приходится сталкиваться с этим собственнолично, таки-да, что-то глубоко внутри поклёвывает, покусывает.       Герр Брайтнер по своей природе был сдержан в плане чувств и эмоций, так что сочувствия к Кире у него было как кот наплакал. Он протянул фройляйн лист с чернильной ручкой, беззаботно ответив:       — Wir diskriminieren niemanden.       Смирнова молча пялилась на документ, лежащий перед ней. Ощущение, что это не просто увольнение с работы, а отнятие свободы. Так оно и есть, просто это начальная стадия развития неволи по расовому признаку. Кира испытывала дежавю, ибо пару лет назад она часто размышляла о том, каково евреям во время моментов сегрегации — например, смещение с должности или отказ в браке. Что ж, вселенная дала ей ответ на терзающий вопрос — ощущения при притеснении просто отвратительные.       — Bis zum Ende des Tages soll der Arbeitsplatz frei sein. Lassen Sie die Bücher im Aktenschrank, verriegeln Sie den Schrank. Vielen Dank für die Zusammenarbeit.       Ей даже захотелось плюнуть герру в лицо — как будто это исключительно он виноват во всём этом безобразии, а не многочисленные члены нацистской партии. Кира с трудом взяла ручку: тело её только и делало, что подавало импульсы сопротивления, такие как оцепенение конечностей, сжатие мышц и лёгкое головокружение. Острый наконечник пера деликатно коснулся слегка шершавой поверхности листа бумаги, остановившись на миг. Резкие движения — подпись Киры оставлена, документ подтверждён.       — Die Bibliothek bedankt sich für den Beitrag. Möge Gott euch beschützen.       Бог меня уже оставил — зазорно уяснила Кира, совсем не понимая, что же ей делать дальше.