Maskenspiel.

      Следующим невразчным вечером к Кире заявились гости: медсестра Лулу Рау и глав. врач больницы Гюнтер Вайс. Заскочили после работы.       Действие происходило на кухне. Пока Смирнова уныло сидела на небольшом диване из жаккарда, полностью прислонившись к спинке, Гюнтер Вайс доставал продукты из пакета, поставленного на стол. Медсестра плавно закрывала жалюзи, ибо на улице уже темнело. Крепкий мужчина попутно говорил своим раскатистым, тем не менее благородным голосом:       — Es ist alles aus dem Krankenhaus und der Reserve.       Рыбные консервы, сыр «Кварк», ржаной и пшеничный хлеб, кусочек сливочного масла в пергаменте, сушёные яблоки... Кира разглядывала всё новые и новые продукты, появлявшиеся на столе вокруг пакета.       — Ich werde nicht so viel essen. — незаинтересованным голосом донеслось от Смирновы.       В последние дни она почти не ела. Стресс сделал своё дело, аппетит пропал.       — Deine Einkaufskarte wird wahrscheinlich ungültig. — спокойно ответил Гюнтер Вайс.       Скоро и меня саму аннулируют. — пессимистично, но с некой горькой иронией размышляла Кира, не отрывая глаз от стола.       Лулу Рау почти незаметно приблизилась к ним и села на деревянный стульчик без мягкой сидушки. С большим соболезнованием она взглянула на поникшую Смирнову, и решила разъяснить ситуацию:       — Fürchte dich nicht, wir bestechen dich nicht. — мягкий тембр голоса этой женщины всегда работал на отлично. — Wir haben deinen Vater sehr respektiert. Ein intellektueller Diplomat. Wir schulden ihm viel. Und du warst als Kind auch ein sehr süßes und freundliches Mädchen. Du kannst dich nicht dem Schicksal überlassen.       Походы в государственную больницу с отцом, которые Кира смутно помнит...       Ненавистные прививки, перманентное ворчание Валентина Смирнова, ссоры в очереди, угрюмые облики врачей; кто-то кашляет, кто-то чихает...       — Nun, das bist du jetzt auch... — быстро поправила себя Рау, когда поняла что обратилась к Кире так, будто сейчас этот фасад доброты сломался, полностью сменившись на злобу ко всему живому. Отчасти это так и было, мировоззрение уже не ребяческое, не наивное. Но лишь отчасти. — Ich erinnere mich nur, dass du Angst hattest und vor harmlosen Impfungen weintest. — добавила медсестра со светлой улыбкой, но она быстро исчезла от холодного взгляда Киры, которую конкретно раздражает снисходительное отношение. Ей не очень нравится вспоминать свой детско-подростковый страх перед малейшей болью, и неопытность Лулу, которая на тот момент была практиканткой. Рау нервно усмехнулась и попыталась заключить своё объяснение. — Im Allgemeinen vertraue uns. — медсестра опять нашла своё предложение слишком неподходящим, для неё это прозвучало как принуждение, как команда. — Oder vertraue uns nicht. Nun, entscheide selbst...       Как только Лулу закончила свою речь, в разговор вмешался Гюнтер:       — Und auch, weil wir auch Nazis hassen. — альтернативная причина помощи Кире.       Рау с беспокойством взглянула на врача, как будто опасаясь что их могут подслушивать, хотя данное предположение невозможно. Они одни.       В последнее время было нежелательно разглашать о том, что ты выступаешь против нынешного режима.       Не обратив внимания на предостерегающий взгляд Лулу, мужчина продолжил:       — Sie sagen, dass wir das große Deutschland nach einer Niederlage im Krieg wiederbeleben werden, aber das einzige, was wir wiederbeleben, ist Hass.       Вайс был подростком, когда началась Первая мировая война. Он прочувствовал этот ужас на своей шкуре. Хоть Гюнтер и не был на фронте, но давление на психику оставалось мощным. Униженность, страх, чувство потери и проигрыша... и, вдобавок, контуженный отец с ампутированными ногами, за которым нужно тщательно ухаживать. Подарок от фронта. В следствие такого юношества, люди делятся на два типа: те, кто больше никогда не захочет заботиться о ком-то в плане "помыть, накормить, одеть", кто испытывает неконтролируемое раздражение и отвращение к беспомощности, и те, кто вовлечёт этот опыт в благородное течение, помогая другим людям с похожими травмами. Вайс, как можно понять, стал вторым типом. Он понимал, как чувствуют себя послевоенные инвалиды: как обуза, как лишний груз на плечах для своих близких. Стыд за своё существование. Просто жалкое зрелище, а не ветеран.       Отчаянный народ после крупнейшего проигрыша с лёгкостью поверил новой партии, чьи речи звучали громоздко, уверенно, а самое главное — убедительно. Гюнтер тоже сначала поверил. Но после первой пропаганды антисемитизма, первой пропаганды разжигания ненависти и дискриминации, он разочаровался. Это всё тот же сценарий: ненависть необходима, и она влечёт за собой исключительно благие намерения. Сделаем пакость им, будучи зачарованными местью, и заживём прям как в райском саду. Но пропагандисткая ненависть работает чуть сложнее. Она медленно распространяется, как паразит, её симптомы сначала незначительны. А когда уже поздно: думать нечем, ненависть въелась в мозг полностью, не оставив ни малейшей трезвости. Организм под влиянием паразита действует соответственно его прихотям и в конце концов погибает, а паразит выползает из организма и ищет новую жертву, наиболее уязвимую.       Гюнтер Вайс больше не доверял национал-социалистам, но не имел права открыто высказать свою позицию. Точнее, он мог, да вот только его бы моментально заткнули власти. Рисковать — страшно, жить в такой стране — ещё страшнее. Но он всё же молчал, лишь иногда заговаривая об этом на светских встречах с близкими ему людьми. Трусость, за которую нельзя судить, которая есть в каждом человеке, живущем в тоталитарном государстве, взяла над ним вверх. Доносы были не редкостью. А в данный момент врач решил что компания является "подходящей". Он может сказать своё мнение. Потому что знает, что оно корректно с убеждениями Киры и Лулу.       И вправду, Смирнове эти слова понравились больше, чем восхваление её отца от Рау. Они ободрили её. Пока есть антинацистская оппозиция — не всё потеряно. Кире приятно общаться с единомышленниками.       Лулу, слегка колеблясь, почти незаметно кивнула, поддакнула речам Гюнтера.       Мужчина вздохнул и как-то слишком быстро заключил, не желая мусолить на душу давящее:       — Alles vergeht und es wird passieren. — он верил в лучшее. Верил, ибо не хотел принимать плохой исход. Не хотел снова ощущать войну, только теперь более осознанно. В 1933 году, когда Адольфа Гитлера назначили рейхсканцлером, внутри Вайса разбилась лампочка доверия, которая перегрелась и не заменялась уже со времёнем Первой мировой. С 1 сентября 1939 года, с официальным наступлением войны, он выстроил тяжелейшую баррикаду между собой и всей политической темой. С недавнего 22 числа единственное, о чëм он молит бога: чтобы подросшего сына не забрали на восточный фронт.       Рау лишь слабо приподняла уголки тонких губ, а Смирнова молча отвела взгляд в сторону. Гюнтер больше ничего не сказал. Для Киры такая позиция слегка наивна, хоть она и осознает, что доктор Вайс прожил период войны (исходя из его возраста; они друг друга знают только формально), поэтому не хочет снова окунаться в этот океан безумия и достигать дна, с которого ему скорее всего постучат.       А вот медсестре это почти присуще: надежда умирает последней. Но эта женщина настолько запугана нацистами, что уже сомневается в возможности счастливого конца. Однако её вдохновляет вера её старшего коллеги, который постоянно выступает для неё примером при чрезвычайных ситуациях в больнице. Лулу не заметила того, что Гюнтер просто скрылся от проблем, не желая рассуждать или спорить. Либо она отказывалась замечать.       Долгая пауза. Но не неловкая. Просто момент молчания между людьми, уставшими от всего, — всего, так как политика затрагивает все темы бытия человеческого. От экономики и выбора государственной элиты до собственного восприятия, телесного и как роль в обществе. Мягкая, нежная, гладкая кожа вдруг стала грубой и отталкивающей. У всех разом появился панцирь. Конечности не свои, они будто сгнили. И отражение в зеркале не родное.       Что надо делать с руками? Правильный ответ — давать зиги во имя фюрера, во имя Отечества, — а значит, во имя себя самих тоже, ибо каждый гражданин государства является частицей государства, как говорилось в пропагандистких газетах. Разве это истинное предназначение для настолько трудоспособной части тела — руки? Зигуя, человек делает чëткое и резкое движение вверх правой рукой с вытянутой ладонью, примерно в 45 градусов. Нельзя сказать что хладнокровно и безэмоционально, нет, как раз наоборот: с горячей страстью, с дерзостью, жëстко. Но без любви, без нежности, без красоты. Не лучше бы было воспользоваться руками по-другому? Держаться за руки; чувствовать тёплые ладони друг-друга, при этом ощущая радость в груди, переплетать пальцы. Обниматься, обвивая руки за спину, а то и талию любимого человека. Держать верного товарища за плечо, рассказывая баянистые анекдоты: при этом смеяться с них как в первый раз, искренне и громко, с душой. И никто в этих запечатлённых моментах не вспоминает про генеалогическое древо вплоть до 1800 года. Люди просто выражают счастье. С помощью рук можно создавать благо, а не будущую пагубу. Руки созданы для проявления пользы от индивидуума к индивидууму или целой группе, для созидания и осязания, для защиты и творчества, для быта и труда, для любви к себе и от себя, а не для культа личности.       Роль в обществе. Теперь это сугубо строгий порядок каждой людской рутины для обеспечения государства. Жить стало лучше, возможно, но стоит ли стабильная экономика потери личности? Партия отвечает да, народ — нет. Только вот обезличенное "нет" значить что-либо и не может. Самоценность опустилась в нуль, если не в отрицательное значение.       Гюнтер Вайс, задумавшись о государственных проблемах (хоть и пытался гнать их прочь из своего разума), вспомнил об ещё одном важном деле, которое нужно предложить Кире Смирнове. Новые документы.       — Genug über Politik. Kira, du brauchst neue Dokumente.       Лулу подняла голову, шустро ответив:       — Kira wird bald von ihrem Vater abgeholt. — медсестра всерьëз восприняла слова Смирновы, сказанные ею на их последней встрече, позавчера.       Кира перевела взгляд на Лулу с неким недопониманием. Но в следующую секунду она уже вспомнила свою отговорку. Смирнова пробубнила эти слова, когда закрывала дверь перед носом Рау.       А заберёт ли меня отец? Всё перекрыто. Нет, это уже какая-то фантастика. — бегло размышляла девушка, уводя глаза в сторону. — Новые документы мне сейчас будут очень кстати. Нужно готовиться к переменам. Даже если они неприятные.       Кира снова сфокусировалась на медсестре, говоря с лёгкой досадой:       — Niemand wird mich hier wegbringen. Es war nur eine Ausrede. — пока Рау расширила глаза в небольшом изумлении, Смирнова обратилась к Вайсу. — Ich denke, das wäre sehr hilfreich.       Гюнтер кивнул и продолжил:       — Ich habe eine bekannte Frau, auch eine Übersetzerin wie du, aber mit Verbindungen. Ich denke, sie könnte dir neue Dokumente machen, damit du sicher leben kannst.       Какая щедрость. Кира, конечно же, соглашается, плавно кивая в ответ. Гюнтер такой исход и предполагал, поэтому уже обговорил всё с той женщиной.       —Gut, dann findet das Treffen statt. Eine Freundin von mir hat gesagt, dass du morgen um 19 Uhr im Bauer Café kommst. — этот адрес Смирнове объяснять не приходится, она знает это уютное место.       Кира кивнула, слабо улыбаясь.       Судя по тому, что я слышу, мне крупно повезло, но нельзя удостовериться в этом без каких-либо доказательств. — думала девушка, сомневаясь в возможности получения новых документов так просто.       Тем временем Лулу, всё ещё смотря на Киру и хлопая время от времени своими длинными чёрными ресницами в процессе моргания, спросила нежным голосом:       — Wird dein Vater dich überhaupt nicht mitnehmen? Weder in einem Monat noch in zwei? — сейчас все только и делают что говорят об вторжении в Советский Союз, поэтому это было бы рискованно: перевозить Киру в разгар войны. Лулу предполагала до нынешнего момента что Валентин Смирнов совершит "незаметную" перевозку спустя некоторое время.       Переведя взгляд на медсестру, Смирнова проговорила с некой неопределённостью:       — Ich weiß es nicht, aber wahrscheinlich nicht. Selbst wenn er will, wird er von den sowjetischen Behörden nicht zugelassen. Wir haben keine Möglichkeit mehr, uns zu korrespondieren oder anzurufen. — безысходность, серьёзность которой Кира пока не может полностью осознать.       В глазах Лулу мелькнуло сожаление и разочарование, но она попыталась подбодрить Киру:       — Wir müssen auf das Beste hoffen. Ich bin sicher, es wird dir gut gehen.       Даже если бы меня забрали, то что дальше? Война ведь не закончится от моего прибытия в родной дом. — неприятная мысль проскользнула в разуме Смирновой. — Я не уверена в том, чувствовала я бы себя дома вообще. Там я чужая, и тут я чужая. Окружающие считают меня "приезжей" в обеих странах. Дома не существует.             Мило, но неискренне улыбнувшись в ответ на доброту Лулу, Кира посмотрела на стол: он чист. Доктор Вайс убрал все продукты в холодильник и кухонные тумбочки. Она даже не заметила процесс расстановки. Как раз в этот момент раздался его голос, вместе с лёгким хлопком закрытия дверцы тумбы:       — Wir sollten nach Hause gehen. Die Zeit ist zu spät. Bist du nicht beleidigt, Kira? — вопрос он задал в шутку, уже привык подкалывать Киру как дочку старого знакомого.       Смирнова отрицательно метнула головой туда-сюда, не желая напрягать голосовые связки для ответа.       Ей всё же неудобно от такой расточительной гуманитарной помощи, такого непонятного, но явно человеческого благородства...

***

      На часах уже 12:46, а полковник Ганс Ланда только успел сделать несколько шагов внутрь элитного кафе «Кранцлер». Он слишком увлёкся работой: прослушивал различные аудиозаписи, делая пометки в своём дневнике. Надежда на быстрый обед ещё есть.       Гнусавый мужской голос окликнул его:       — Standartenführer Landa!       Возможность поесть ускользнула, словно беглая крыса.       Ганс за несколько секунд уцепил взглядом источник звука — рейхсфюрер Генрих Гиммлер. Ланда плавно, но не теряя скорости, зашагал к лакированному столу, за которым сидел не только рейхсфюрер, а и другие личности, знакомые Гансу: оберштурмбаннфюрер Карл Деген, ректор Мюнхенского университета Вальтер Вюст и молодой рядовой Шутце Фредерик Цоллер. Присутствие последнего прилично удивило полковника: а с чего бы высшим чинам резко понадобилось приглашать в своё общество военного прола?       Подойдя к столу, а конкретно к рейхсфюреру, Ганс кинул полусогнутую зигу, Генрих встал и сделал тоже самое в знак приветствия, затем сел. В его круглых маленьких очках сверкнула искра позитива. По-видимому, он ждал прихода полковника.       — Wir haben auf Sie gewartet, Standartenführer Landa. Sich setzen. — Гиммлер указал на свободный стул со спинкой рядом с собой. Слева от рейхсфюрера сидели остальные мужчины, смотрящие чётко на полковника, чьи позы выдавали их отношение к нему. Вальтер Вюст сидел спокойно и уверенно, но не высокомерно, руки смиренно сложены на столе, он уважал штандартенфюрера и считал его интеллектуалом. Поза оберштурмбаннфюрера Карла Дегена была скорее провокационной, с неприязнью; это указывало на конкурентоспособность. Ноги широко расставлены, одна рука на столе (согнута в локте), другая на спинке стула, выглядит вальяжно. Формально, Деген на одно звание ниже Ганса Ланды, но ему казалось что это была целая пропасть между офицерскими чинами. Никогда он не видел настолько хитрого и смышлёного человека. Причины, почему Ганс оставался всего лишь полковником, были двоякими: официальное заключение — нет жены и детей (внебрачных и в браке), то бишь несоответствие арийским идеалам, но на деле нацистские элиты боялись допускать к бóльшей власти такого умного мужчину, не подлежащего контролю, вечно играющего в "свои" игры. Карла раздражал успех его коллеги, а Ганса забавляло раздражение Карла. И самый последний — простой рядовой, сидит прилежно, прям как по уставу. Боится сделать неподходящее действие или сказать что-нибудь нерассудительное. Очень, очень славный малый!       Оглядев всех за короткий момент, Ганс опустился на стул, предварительно ответив Генриху:       — Ich danke Ihnen für Ihre so aufmerksame Einstellung zum körperlichen Komfort. — слова прозвучали как из уст аристократа, с фирменной ухмылкой и кислой щепоткой сарказма. Столь вычурная вежливость была совсем не обязательна, и полковник сделал это не ради дополнительных слов лести для начальника, тем самым принижая себя, а наоборот: он высмеял фальшивое милосердие рейхсфюрера. Столовая-кафе, обеденное время, приглашение присоединиться к разговору. Не будет ведь штандартенфюрер стоять рядом как бедный родственник. С ходу можно понять, что он воспользуется стулом. Но великолепному и всемогущему рейхсфюреру нужно как-то задавить, как-то унизить, ему необходим контроль над ситуацией, он хочет господствовать. И Ганс явно не собирается отдавать другому мужчине роль доминирующего.       Гиммлер на секунду замер. Сомнение и потеря главной позиции. Шахматный король, которого загнал в угол доски ферзь. Но при гостях терять лицо нельзя. Рейхсфюрер довольно улыбнулся, тихо отсмеявшись, его тонкие волосики над губами, образующие усы, игриво задергались. Когда Ланда замечал это, ему каждый раз спонтанно приходила в голову одна и та же мысль — в этих усах бегают микроскопические вши. Конечно, это не было правдой, и взялась эта мысль из таких недр мозга Ганса, которых он сам не ведает. Но представлять это даже забавно. Гештальт соответствия внутреннего внешнему — шутил в уме полковник.       — Warum sind Sie zu spät zum Mittagessen gekommen? — спросила вошь в человеческом облике, указывая на промах штандартенфюрера, как бы цепляя за живое в возмездие.       — Manchmal sind die Audioaufnahmen der tschechischen Pfadfinder vielleicht zu faszinierend. — театрально-удовлетворëнно ответил Ланда, продолжив. — Ich hätte nie gedacht, dass eine so elegante Gesellschaft auf mich wartet. — Ланда повторно оглядел всех мужчин, зацепившись на считанные миллисекунды на Вальтере Вюсте. Ректор поймал взгляд полковника. Миг проявления немого уважения к друг другу.       Гиммлер скривился, зажав губы, потому что осознал что тут не к чему придраться (а ведь так хотелось прижать оппонента!); Ганс слишком хорошо выкручивается из ситуаций, слизняк. Рейхсфюреру остаётся лишь сыграть роль захваливающего начальника:       — Glänzend. Fleiß ist das, was wir in der SS brauchen.       Увильнув глазами, Ганс задал вопрос, его улыбка не сходила с лица:       — Ja. Was schulde ich Ihnen also?       — Wissen Sie, Landa, wir haben schon alles besprochen, bevor Sie ankamen. Aber ich denke, es würde uns gut tun, alles schnell zu wiederholen und eine Schlussfolgerung zu ziehen. — ответил Гиммлер, повернув голову к ректору, а тот спокойно кивнул. Гиммлер продолжил:       — Ich möchte eine Expedition nach Thüringen in einen Wald in der Nähe von Bad Frankenhausen machen. Dort gibt es den für uns notwendigen Runenkreis "Geheimbundkreis des Blutes". Es wurde von den Vorläufern der Arier nach der Flut gebaut. Das brauchen wir im Zusammenhang mit einem neuen, großen Krieg mit Russland. Alles ist streng geheim. Sie werden dort als Beobachter sein, denn Sie haben ein scharfes Auge und einen glänzenden Verstand.       Ганс слушал объяснение со стоическим выражением лица, словно показывая своё серьёзное отношение к этому. Но это была лишь маска. Не будь он рейхсфюрером — лежал бы в дурдоме — иронично размышлял полковник. Он всегда отказывался от этих приключений Аненербе , так как считал всё это бредом шизофреника, да и его пытались пригласить всего два раза. Но в этот раз Ганса заинтересовала причина экспедиции. Предсказания рун на войну — это что-то новенькое — "арийские" предки обычно не имели никакого отношения к этому. Ланда взглянул на Карла Дегена, и понял, что это ещё одна весомая причина поехать. Отличная возможность не дать покоя этому мужчине даже в гребанном Тюрингском лесу. Судя по тому, как Карл с отвращением смотрит на Ганса, он явно не желает чтобы тот присоединился к их компании. А следовательно, Ланда решил — он едет.       — Tatsächlich wäre das für den Verlauf des Krieges sehr hilfreich. Danke für die Einladung, Reichsführer, ich akzeptiere sie. — слабо улыбнувшись, ответил полковник.       Гиммлер ухмыльнулся, хищно прищурив глаза:       — Das ist herrlich. Sie müssen um 11 Uhr zum Hotel «Eichel» fahren, es befindet sich in der gleichen Stadt - Bad Frankenhausen. Von dort werden wir in den Wald gehen. Wir werden gegen 1 Uhr morgens fertig sein. Sie werden um 4 Uhr nach Hause kommen. Sie und Oberbürgermeister Karl Degen sollten wie immer um 7:30 Uhr morgens bei der Arbeit sein, aber ich werde nichts von Ihnen verlangen, da Sie Ihren Schlaf geopfert haben. — он сделал небольшую паузу и сказал уже тише. — Denken Sie daran, das ist keine einfache Expedition.       Ланда кивнул. Отменяется не только обед, ещё и сон...

***

      Без пяти семь. Кира поднялась по ступенькам в маленькое кафе «Бауэр», где всегда пахло шоколадными эклерами и свежим хлебом. Гюнтер Вайс сказал перед уходом, уже стоя в проёме двери, что имя и фамилия его знакомой — Милдред Харнак. Ни слова об её внешнем виде.       Кира прошлась взглядом по всему залу, по всем круглым столам с белой скатертью, напоминающих подснежники, по всем счастливым (и не очень) лицам, по всем тарелочкам, чашечкам и хлебницам, по всем официантам, что носятся туда-сюда в запару — вон, один из них, бедняга, упал вместе с блюдом. Грохот-треск-звон справа, а женский голос послышался слева:       — Kira Smirnova?       Кира повернула голову: рядом с ней стояла женщина на вид лет 35-ти, с глазами цвета василька, пропорциональным носом и тонкими губами. Её каштановые волосы по плечи завиты в лёгкие локоны, вкус в одежде предпочтён смеси чего-то официального и, на удивление, домашнего. Кивнув, Смирнова подтвердила:       — Ja, ich bin es.       Кончики губ Милдред приподнялись, образовав тёплую улыбку, и она протянула правую руку в сторону Киры. На её безымянном пальце присутствует замужнее кольцо.       — Mein Name ist Mildred Harnack. Ich bin Dozent und Übersetzer an der Deutschen Akademie für Politik an der Universität Berlin. Смирнова пожала руку Харнак, с интересом глядя на неё. Рукопожатие продлилось недолго, и Милдред повела Киру к одному из столов, вежливо сказав: "Gehen."       Как только они сели и убедились, что в кафе все заняты своими делами и их не подслушивают, Милдред спросила:       — Personalausweis, Lebensmittelkarte, Wohnbescheinigung, Arbeitsnachweis. Brauchen Sie genau diese Dokumente? — фрау перешла сразу к делу.       — Ja.       — Es dauert insgesamt 7, vielleicht sogar 10 Tage.       — Das passt mir vollkommen.       Продолжение диалога Киры и Милдред прервал официант, незаметно подошедший к ним. Юноша ещё ничего не успел сказать, как Харнак вежливо выпалила:       — Zwei schwarze Tees ohne Zucker. Danke.       Парень кивнул и ушёл. Заказ — не деликатес, но его отсутствие вызвало бы мелкие подозрения. Милдред полезла в свою сумку, лежащую у неё на коленях. Видимо, там был блокнот и карандаш. Харнак готовилась записывать:       — Geburtsdatum und Wohnort?       — 26. Mai 1919. Neue Wilhelmstraße 48, Berlin-Mitte.       Милдред ещё пару секунд покопалась в сумке, затем вынула руку. Необычный способ ухода от лишних взглядов особо любопытных людей, которым нетерпится посмотреть, чтó скрывается на потайных бумагах. Подняв голову, она подарила Кире мягкий взгляд:       — Das ist alles. So schnell und einfach, oder? — Кира слабо кивнула, на что Милдред лишь улыбнулась. — Es macht Ihnen nichts aus, wenn ich noch eine Weile mit Ihnen rede, oder?       — Ich habe nichts dagegen.       — Wunderbar. Ich habe speziell eine solche Gesprächstaktik entwickelt: Zuerst die notwendigen Informationen zu sagen, und dann können Sie über das Leben sprechen. — официант принёс две чашки чёрного чая: лёгкий звон посуды об поверхность. — Diejenigen, die mit einem säkularen Gespräch beginnen, werden normalerweise als Balabole und leere Worte betrachtet. — тонкий белый вихрь пара увиливал вверх, прямо перед лицами двух женщин. — Das ist so seltsam. Warum bevorzugt ein irrationales Wesen Rationalität?       Кира, оставаясь в спокойной позе, будто расслабилась ещё больше: С Милдред Харнак я чувствую себя так... словно я в утробе матери. — И никак иначе описать это ощущение нельзя. Закутанное тепло. Красный комфорт. Может, именно в утробе мы единственный раз за всю жизнь чувствуем полную безопасность. Реальный мир — не видан, не слыхан. Угроза отключена.       В глазах-васильках невозможно было найти проблеск злобы, присущей почти каждому человеку. Кроме этого, фрау была воплощением литературоведа: плавные движения, чёткая, однако мягкая и светлая речь, проницательные глаза, тот самый вид общения, где при диалоге с собеседником возникает ощущение что ты читаешь издавна желанную книгу; слог которой вовлёк с первых строк, буквы которой шустро превращаются в слова, в предложения, в абзацы, но в моменте начинают виднеться картинки, красочные сцены в голове, как будто это кинофильм, а не книга, то бишь, ординарный диалог. Мысли-бутоны, которые всё распускались и распускались, не прекращая временную сингулярность цветения. Они не увядали, в отличие от реальных цветов. Или умов других людей, где от поры до поры появлялись некоторые гнилые мысли, разъедающие мозг.       Слова Смирновы влились в диалог:       — Es ist eine magnetische Eigenschaft: Gegensätze werden angezogen.       Милдред заинтригованно наклонилась вперёд, поставила локти на стол, скрестила пальцы, создав "лодочку", и опëрлась подбородком об эту конструкцию.       — Ich denke, wir sind eine der Ausnahmen. — почти шёпотом сказала Харнак, смотря на фройляйн Смирнову взглядом наставницы по отношению к ученице. Этот взгляд всегда питал необыкновенную мудрость, сплетённую вместе с нежностью.       — Tandem? — Кира мягко улыбнулась, переняв полушёпот на свой девичий лад.       — Tandem. — утвердила Милдред, восхищаясь молодым блеском отрады в глазах своей новой спутницы.       Выдержав приятную и краткую паузу, Милдред продолжила:       — Sie haben Ähnlichkeiten mit Ihrem Vater, aber gleichzeitig sind Sie sich überhaupt nicht ähnlich. So unterschiedlich und so gleich. — она имеет ввиду не внешность, а внутренний мир: характер, повадки и качество как собеседника. — Wir haben versucht, die Sowjetunion über die Botschaft vor einem drohenden Krieg zu warnen, aber wie mein Mann mir sagte, schickte uns Stalin zu unserer verdammten Mutter. — такой случай и вправду был, в середине июня, Сталин посчитал это чушью. Но Кира-то никак не могла предугадать, что какая-то подпольная группа может знать о планах нацистов. Слегка расширив глаза в изумлении, она мягко спросила:       — Wer sind wir?       — Wir sind ein Strahl der Hoffnung, des Widerstands und des Humanismus. — неспеша ответила Милдред, понизив тон для обеспечения своей же безопасности в этом людном месте. — Wir sind in ganz Europa. Es ist keine bestimmte Organisation. Jeder, der ein Herz für andere Menschen und für Gerechtigkeit hat, beginnt automatisch in einer dunklen Menschenmenge zu leuchten, die aus Schattenmenschen besteht. — ощущение, что фрау Харнак не шептала, а играла словами на музыкальном инструменте под названием "красноречие." Сладкие на слух ноты. — Aber es ist möglich, das Licht des Strahls auch auf andere Menschen zu reflektieren. Genau wie der Mond, der das Sonnenlicht auf die Erde reflektiert. — Милдред и вправду будто бы отражала луч надежды на Киру во время разговора; немногое из того, что приятно впечатлило Смирнову после опыта общения со всеми этими пресными "теневыми", что оставляют следом лишь разочарование.       — Es stellt sich heraus, dass Sie mir vorschlagen... — Смирнова умолкнула, размышляя над подбором правильного слова. Но в момент тишины, Харнак ответила на её вопрос. — Sie sind schon so. Lichtstrahl. Wir selbst bemerken es nicht immer, jemand stirbt sogar, ohne jemals zu erfahren, dass er in einigen Situationen der einzige Strahl gewesen sein könnte.       Кира долго вглядывалась в Милдред. Рассматривала спокойное выражение лица, желая отодвинуть всё это — губы, нос, глаза; и пойти вперёд, проникнуть в мозг, узнать что творится в голове у этой женщины, понять её мотивы.       Затем спросила, негромко, словно опасаясь что-то спугнуть:       — Und wie genau können wir kämpfen?       — Jeder kämpft anders. — Харнак сжала губы, не дав себе закончить мысль. С лёгким разочарованием она глянула на тёмный чай в фарфоровой чашке. Если беспрерывно смотреть, то покажется, будто там нет дна. Бесконечная глубина. — Haben Sie etwas dagegen, sich morgen zu treffen und in einer angenehmeren Umgebung zu sprechen? — Милдред подняла свой взор на Киру, ожидая ответа.       Кира быстро, но не резко кивнула, поняв опасения Милдред. Об таких вещах в кафе не разговаривают.       Согласие фройляйн Смирновы удовлетворило Харнак. Тишина между ними, слышны лишь отрывки речей других посетителей, женский смех, и возня официантов у дверей кухни. Харнак взяла чашку правой рукой и аккуратно отпила немного чая. Затем, она непосредственно перевела тему разговора:       — Was ist dein Lieblingscharakter aus Büchern?       Кира ответила не сразу. Сначала вспоминала, ведь при таких вопросах из головы как назло вылетают все знания о литературе, а потом перебирала все варианты, чтобы найти самый искренний и лучший. А лучший для кого? Для меня или для неё? — И как будто бы это не имело разницы. Как будто бы она всё поймёт и даст выбору Киры пройти через себя, став прозрачной, впитает её выбор как губка, примирится с любым ответом. — До чего странная у нас с ней динамика!...       — Dmitry Rasumikhin. — выбор пал на персонажа, что любим ею, а не равен ей — оптимистичный и энергичный мужчина, а не князь Мышкин — „инородный идиот”, с которым Кира ощущает духовное родство, пусть и Лев Николаевич Мышкин более (очень даже более) свят в своих изречениях и поступках, чем она. Из ассортимента более низшей касты могла бы быть Эмма Вудхаус , или даже Патрокл...       — Eine interessante Wahl. — почти загадочно произнесла Харнак, снова мило улыбнувшись. — Und ich dachte, Sie würden einen anderen Charakter wählen. — сделав паузу для интриги, она продолжила. — Siri Sjöström. Schwedin.       Кира внутренне замерла, превратилась в миниатюрную ледяную глыбу. Выражение лица осталось таким же спокойным и сосредоточенным, дабы не выдать сомнения. Кира не знала такую героиню. Она молниеносно попыталась вспомнить, покопаться в глубинах сознания, копать дальше, рыть, рыть и рыть! Ничего. Пусто. Не то чтобы пусто в общем смысле и понятии, просто никаких Сири у неё и в помине не было. Смирнова разочарована в себе: Она ведь на один-два десятка лет старше меня, так что её количество прочитанных книг куда больше чем… Какая разница. Это дилентантизм.       И фрау Харнак продолжила:       — So eine ungewöhnliche Heldin, um ehrlich zu sein. Du wirst dich selten treffen. So introvertiert, in sich selbst eingetaucht. Exklusiv. — Милдред будто видела, что Кира её не узнает, не знает. Решила подтолкнуть. — Die Mutter starb bei dem Feuer, der Vater ist unbekannt. Durch die lutherische Mission kam die Hilfe für skandinavische Kinder in ein Tierheim in Lübeck. Und von dort wurde sie von einer kinderlosen deutschen Familie abgeholt: Rudolf und Ingeborg Vogel, kleine Beamte aus Leipzig.       Кира многозначительно кивнула: словно она сейчас не в бешеном хороводе мыслей пыталась вспомнить хотя бы косвенное упоминание о Сири Шëстрëм. Ударение в фамилии на последний слог, а в имени на первый...       — Der Adoptivvater starb 1935, die Adoptivmutter starb 1938 an Schwindeln. — Милдред сделала ещё один тихий глоток чая. — Sie arbeitete früher in einer Bibliothek, wurde aber im Zusammenhang mit dem "Ausländerabbau" in 1941 entlassen. Jetzt ist sie zeitweise arbeitslos, lebt von Horten und Hilfe von der Pfarrgemeinde. — Милдред всё же не смогла сдержать улыбку веселья от выражения лица Киры: та ничего не понимала. Поставив чашку на белую, как снег, скатерть стола, фрау Харнак с большей забавой в голосе продолжила. — Erkennen Sie sie nicht? Siri ist von einer Frau geschrieben. Normalerweise sind Charaktere, die von Frauen geschrieben werden, für ihre reiche innere Welt immer einzigartiger, oder? — Кира неуверенно кивнула, она сгорала от стыда при осознании того факта, что Милдред раскусила её как орех. — Obwohl diese Frau gesagt hat, dass sie ihrer Fantasie einen großen Verdienst geben kann. Es war die Phantasie, die an einem Abend einen neuen Charakter erfand — Siri. — фрау Харнак сделала небольшую паузу, её голос задумчив. — Haben Sie auch das Gefühl, dass in meiner Geschichte über Siri nicht genug Gefühle und eine Beschreibung ihres Charakters vorhanden waren? — почти фыркнув, Милдред снисходительно заключила. — Nun, Siri ist keine Heldin des Romans, sondern nur Dokumente.       Кира остолбенела во второй раз. Но только сейчас она вовсе не думает об количестве прочитанных ею ранее произведений, о том, насколько широк или узок её кругозор. Кира думает о своей новой жизни по легенде. Милдред Харнак вкратце описала её будущую личность в Германии. Ей придётся быть не совсем той, кем она является. Можно переписать прошлое человека, но не его характер, и это иногда радует, а иногда огорчает.       Милдред Харнак, по-доброму веселясь от того эффекта что она воспроизвела на Смирнову, решила спросить:       — Mögen Sie Siri Sjöström?       Кира, опомнившись, немедля ответила:       — Ja. Sie hat eine sehr gute Vorgeschichte.       Милдред тихонько кивнула. Солнечный луч пробился через стекло на её лицо, от чего Харнак на момент начала щуриться от света. Посланник солнца плавно перебрался на другой стол, оставив женщину в покое. Та опять начала копаться в своей сумке, как в начале встречи. Написала что-то на листочке и шустро протянула Кире, на её часть стола. Там был написан адрес университета, где работает фрау Харнак, и кабинет 38. Почерк слегка неаккуратный из-за быстрого письма.       — Morgen um 12 Uhr habe ich eine Pause. Ich würde mich sehr freuen, Sie wiederzusehen. — она опять погрузила руку в сумку, и ловко достала банкноту в 10 рейхсмарок, поставила на стол. Это за чай.       Милдред резким движением взяла чашку, отпила из неё последние миллилитры, поставила обратно и встала со стула:       — Ich habe am Vorabend noch ein Treffen. Auf Wiedersehen. — и быстро зашагала к выходу из уютного кафе.       Кира, оставшись одна, вокруг незнакомых лиц и остывшего чая, к которому она пока не притронулась, запала в раздумья. Верность. Если бы Кира давала всем людям после первой встречи одно слово, наиболее характеризующее их, то Милдред Харнак — верность. Принципам, себе, людям, Германии, мужу? Не имеет значения, ибо все варианты верны.       И всё же эта встреча пробудила что-то глубинное в сознании Киры. Революционно-мятежные подростковые идеи? Или простую радость тому, что некоторые ещё не прогнили под влиянием действующего умерщвляющего режима? Даже не просто не прогнили, они действуют.

***

23:35.       Тюрингский лес. Кое-как они добрались до места назначения, пока шли в полной темноте по неизведанным тропам, мысленно проклиная сложный маршрут. Гиммлер сказал, что любой источник света помешает арийскому духу дать правильную трактовку событий.       Все одеты в штатское.       Лунный свет даёт тëмно-синее освещение, ветра нет, всё живое как будто издохло. Лес пропитан подозрительной тишиной.       Девять валунов с вырезанными рунами, расположенные по спирали, выглядят очень странно. Даже самый лютый скептик почувствовал бы присутствие чего-то мистического и неизведанного. А может, атмосфера чётко передает суть идеи. Ни один адекватный человек не пойдёт гадать с помощью рун в Богом забытом лесу, так ещё и в позднее время суток. Все нормальные люди в этот час готовятся ко сну.       Пока все другие мужчины озирались по сторонам, не выдавая собственных опасений, рейхсфюрер СС смирно стоял под чёрной елью, совсем не двигаясь. Если в униформе он выглядит хоть чуть-чуть элегантно, то сейчас нет никаких отличий между ним и спятившим душевнобольным из психбольницы. Нет-нет, ныне, в этой тëмной атмосфере таинственного леса, он больше походит на призрака. Берёт пример со своих великих предков. Лучше бы он тоже отошёл на тот свет.       Полковник Ланда уже жалеет, что ввязался в эту дребедень на ночь глядя, но разочарование смешалось с чувством предвкушения и интриги. Кто ж его знает, каково будет послание от арийских прадедов. Ещё больше ему хотелось понаблюдать за реакцией коллег в настолько необыденной обстановке. Вот это настоящая забава. Потешно, когда человек оказывается не в своей тарелке.       Итак, ритуал начинается: Генрих Гиммлер прикладывает дряхлую ладонь к своему сердцу, громко начиная вступительную речь:       — Wir, die Anhänger der Arier, reinrassige Eroberer, sind in diesen Wald gekommen, damit unsere großen Vorfahren uns im Zusammenhang mit dem neuen Krieg gegen das bolschewistische Judentum zum Wohle des deutschen Volkes einen leichten Hinweis geben. — рейхсфюрер СС воздвинул руку к сумеречной сестре солнца — Луне, показав всё своё уважение к арийской расе. Затем приблизился широкими шагами к одному из больших камней, встал рядом с ним, и продолжил. — Unsere Urgroßväter sind sehr großzügig, sie haben uns mächtige Zeichen — Runen — als Erbe hinterlassen. Dies wird uns unter den gegenwärtigen Umständen helfen.       Тишина. Генрих Гиммлер подозвал к себе Вальтера Вюста кивком головы вверх. Ректор Мюнхенского университета размеренной походкой приблизился к рейхсфюреру, встал рядом с ним, заложив руки за спину, а плечи выпрямил, тем самым вовлëкся в строгую позу.       Гиммлер повернулся к валуну и присел перед ним, тщательно разглядывая серый камень, хотя при ночном освещении он отдавал отблеск голубо-синих полос.       Мужчина быстро подправил свои очки и прошептал несколько фраз на древнегерманском, обращаясь, по-видимому, к своим прадедам. Речь была неразборчивой и слишком быстрой: Генрих волнуется.       Ганс в этот момент взглянул налево, не поворачивая головы: у рядового глаза настолько расширились, что стали походить на монеты в 5 рейхсмарок. Челюсть плотно сжата, улыбки и следа нет. Быть может, парнише добавляет страха мрачная атмосфера этого места, или же он просто в культурном шоке от бредней любимого рейхсфюрера. Видя нескрываемый ужас в выражении лица Цоллера, Гансу пришлось удушить змея-искусителя — грешное желание ухмыльнуться или даже посмеяться.       Затем Ланда вильнул глазами вправо, где уже подальше от него стоял оберштурмбаннфюрер Карл Деген с напыщенным и слегка встревоженным видом. Он грозно скрестил руки на груди, словно Бенито Муссолини. У них определённо есть общие черты, и во внешнем виде, и в характере. Как отец и сын из семьи хрупких эго. Они являются первобытными идиотами, считающие себя непризнанными гениями. И у обоих всегда выходит отвратительное планирование.       После наблюдения за реакцией своих сотоварищей, Ганс устремил взгляд вперëд: ректор Вальтер Вюст тоже присел на корточки рядом с Гиммлером, они о чём-то переговаривались так тихо, что услышать их молву являлось невыполнимой задачей.       Видя отвлечëнность зачинщика ситуации и его верного помощника, Гансу стало скучно. Он наблюдает за неинтересным и плохо реализованным спектаклем. Могло быть лучше, если бы им троим, неведующим, сделали краткую экскурсию по значению каждой руны. Понимая, что теперь Гиммлер и Вюст находятся в своëм мире, слишком увлечённые посланиями предтечей ариев, Ланда решил отойти, покурить. Он больше не может смотреть на взрослых мужчин, занимающих хорошие должности, имеющих большой авторитет, пугающих всех до чëртиков лишь одним взглядом; но при всём этом верящих в гиперборейскую чушь.       Круто развернувшись, полковник сделал 3 шага и остановился, достал из одного кармана брюк пачку хороших немецких сигарет, а из другого — зажигалку.       Некурящие люди не понимают разницы между дешёвым и дорогим табаком — а она есть, при чëм колоссальная. Дешманский табак это что-то вроде высушенных листьев, таких сухих, мёртвых, тонких. Что-то недозрелое и сжатое, лишённое изысканного вкуса. Бесцветное. А вот хороший табак это вещь роскошная и утончённая, прямо как выдержанное Бордо; сначала аромат, потом вкус, и долгое послевкусие.       Не успел Ганс сделать одну затяжку, как к нему сразу подошёл Фредерик Цоллер. Всё с теми же широко распахнутыми глазами. Только сейчас, он, видимо, испытывает изумление от безразличия полковника. Тихим, холодным и испуганным шёпотом спросил рядовой:       — Darf hier jetzt jemand rauchen?       Ганс с наслаждением затянулся первоклассным табаком, выпустил серый дым, и только потом с лёгкой насмешкой взглянул на Фредерика, будто бы он задал совершенно глупый вопрос. Хотя для полковника это и являлось таковым.       — Brauche ich eine Genehmigung? — тоже шёпотом, но с удовлетворением и ноткой веселья.       Фредерик замялся, чувствуя некое скрытое унижение: штандартенфюрер словно посмеялся над ним. Опустив глаза вниз на короткий момент, Цоллер неуверенно спросил:       — Kann ich auch eine Zigarette haben? Ich werde sehr dankbar sein.       Так военный прол возжелал вкусить запретный плод... — украдкой подумал Ланда, неторопливо вытаскивая содержимое своих карманов вновь. Для обычного рядового дорогие сигареты ну никак не могли стать обыденностью. Только окурки. Дряхлые, пыльные, противные окурки.       Цоллер принял сигарету и нервно закурил. Он даже не обрадовался. Не почувствовал отличие от привычного ему табака. Не ощутил эту трепетную блажь никотиновой свёртки. Его бы не взяли на роль ценителя или эстета. Армейская невежда.       Есть в этом что-то символичное: пока неопытный рядовой быстро и как бы резко курит, полковник, прошедший через многое, плавно наслаждается моментом. Дегустация привычного в окружении непривычного.       Фредерик немного успокоился и отстранил сигарету от губ, держа её между указательным и средним пальцем. Он оглянулся назад, увидев там точно такую же картину, ничего не поменялось. Фредерик повернулся обратно к Гансу, спрашивая его слегка встревоженным голосом от нынешних обстоятельств:       — Ist das normal?       Полковник тут же улыбнулся до ушей, уже не сдерживая иронии ситуации. Он обернулся точно так же как рядовой, оценил двух мужчин, рассуждающих о рунах, и затем ответил незамысловатым тоном, но с мелким весельем:       — Vollkommen.       Фредерик отвёл глаза в сторону, смотря промежь рядов деревьев. Это серьёзно вполне нормально для высоких чинов СС? Ему тоже надо будет к этому привыкнуть, рано или поздно? Если он расскажет кому-то об этом ночном происшествии, никто не поверит. Это всё ощущается как что-то нереальное и до жути странное. И ведь его, Фредерика Цоллера, легко взяли на эту авантюру, не задавая вопросов. Так что же тогда происходит за кулисами, в личных виллах офицеров? Немецкая пародия на «120 дней Содома»? Что скрывается там, в хоромах Генриха Гиммлера, иль Германа Геринга? Почему власть настолько развращает людям мозги? Если его когда-нибудь да повысят, то начнёт ли он делать то же самое? Может быть, это приходит своевременно? Все эти извращения, от них не скрыться, не избежать. Власть — изощрённый алкогольный напиток, в приготовлении которого обязательно добавляется яд в разных дозах. Отрава. Один пьёт залпом, как рюмку водки, другой же пьёт постепенно, смакуя вкус, будто потягивая снифтер коньяка...       — Deutsche. — горделиво донеслось от полковника.       Фредерик оторопел, сорвавшись с цепи размышлений.       — Getränke? — возвращаясь в реальный мир, Цоллер искренне недоумевал.       — Zigaretten. — со смешком ответил Ланда, глядя на рядового.       Цоллер оттащил сигарету от своего рта, рассматривая этот тонкий артефакт как в первый раз. Будто бы он только опомнился, что в данный момент курит. Сигарету. Немецкую. Ну, они ведь не во Франции, не в Нидерландах, а на родимой земле...       — Unsere. Inlaendische. — добавил Ганс, продолжив курить. — Und Sie reden sofort über Alkohol, oder? — уже с проворной ухмылкой лиса.       — Als ich jünger war... — начал Ланда, но не дал себе закончить. Это в корне неправильная мысль. Он сказал это так, будто его молодость миновала. — Ich bin jetzt in meinen besten Jahren, aber ich erinnere mich, dass ich es auch liebte, mit Freunden in einer Bar zu sitzen. — задумчивый взгляд вверх-влево: воспоминание. — Ein Schluck gutes helles Bier begann die Mahlzeit wie die Sonne am Morgen, und der Rumrox endete. Manchmal verabschiedete sich die Begegnung stattdessen mit Fäusten. — полковник усмехнулся, припоминая былое, — Ich kann nicht sagen, dass es sich um schwere Kämpfe handelte, nach denen sich die Teilnehmer gegenseitig zu Erzfeinden erklärten. Im Gegenteil, nach solchen Auseinandersetzungen begannen die Jungs normalerweise, sich gegenseitig zu respektieren. Heute gibt es im Biergarten der Koch-Brüder keine Atmosphäre mehr, die es früher gab.       Цоллер ничем не ответил, не понимая для чего штандартенфюрер поделился рассказом про свои алко-посиделки в его 20. Ей-богу, он так много болтает.       — Aber ich kann Sie nicht dafür beurteilen, dass Sie das Trinken vermissen, oder? Sie haben doch Urlaub. Genießen Sie genug. — добавил Ланда, вспомнив про принцип: не судите, да не судимы будете.       Отпуск. Ещё неделя, и рядовой снова отправится на фронт в качестве снайпера. Только теперь появилась актуальная загадка от командования: на западный или на восточный? После нескольких боёв Цоллеру уже нет разницы кого убивать. А элита СС останется тут, в сердце Германии, в Берлине. Никогда они не увидят грязь глубоких окопов, кровь на форме — и свою, и чужую: будь то вражеская или товарищеская, — мрачные, дымные пейзажи после встречи с отрядом противника. Никогда не почувствуют животный страх с пульсом больше ста в минуту. Никогда не ощутят резкий прилив адреналина. Никогда не будут радоваться физиологическим благам, к которым они уже давно привыкли: большой запас продуктов или чистое место для ночлега. Конечно, все говорят что они упорно добивались успеха своим потом и кровью, хотя корректнее будет сказать — хитростью и деньгами. Честно ли это? Нет. Может ли Цоллер сделать что-нибудь, кроме как жаловаться и ныть? Тоже нет. Естественный отбор в системе политики Германии. Просто кому-то везёт больше. Нужно потерпеть. И покурить.       Мёртвое молчание в кромешной темноте. Цоллер уже не рад общению с высшими чинами. Его товарищи с фронта не одобрили бы эти снисходительные знакомства. В тылу, одной половине солдат не нравились нацистские буржуи, за чьë здоровье они погибают. Другая группа со страхом или с фанатизмом чинопочитала офицеров. После нескольких месяцев с начала войны, после пика патриотизма и дальнейшего разочарования, в тесных казармах всегда можно было услышать сатирический анекдот про фюрера. Фредерик думает что в реальных делах, в СС, такое недопустимо. Не тут-то было! Правда, кроме самих СС-овцев никто не знает, чтó иногда творится в их генштабе. Змеиное логово. И все медленно пожирают свой же хвост, скрутившись в три погибели. Уроборосы.       Всеобщую тишину прервали тяжёлые звуки сапог Карла Дегена. Шаги. Он встал по другую сторону к полковнику. По ту сторону, чья прилегающая рука в нацистской культуре считается главной, "священной", и неимоверно почтительной. Каждый остался на своей позиции, что была несколько мгновений назад; Ганс, фигурально выражаясь, всё равно в центре внимания.       Подошёл Карл явно не за сигаретой. Грозно смотря на них двоих из-под густых бровей, нахмуренный Деген создал провокацию:       — Glauben Sie nicht, dass das respektlos ist?       Ланда зыркнул глазами на подполковника, ответив самым обыденным полушëпотом:       — Zu wem genau? Der Reichsführer versteht und akzeptiert meine aufrichtige und dankbare Liebe zu ihm, was bedeutet, dass er auch meine Liebe zum Tabak verstehen wird.       Ганс ещё раз затянулся и выпустил большой клуб дыма, который поспешно растворился в кромешной тьме леса:       — Oder meinen Sie unsere arischen Vorfahren? — спокойно продолжил полковник, не торопясь. — Sie sind tot, Oberbürgermeister, keine Sorge. — мёртвые не мстят, относитесь к ним как хотите. Хоть плюйте!       Ланда направил свой взгляд вперëд, в чёрную зловещую чащу, и ещё шире улыбнулся. Может быть, чаща улыбнулась ему в ответ, но это не имеет значения, ибо Ланду развеселили его же следующие слова:       — Tot, wie eine arische Mutter von jemandem.       Вот теперь точно повисла гробовая тишина.       Фредерик Цоллер начал курить впопыхах, округлив глаза от удивления. Он совсем не знал о том, что у подполковника мёртва мать, и он очень удивлён высокомерным, вдобавок невежливым поведением Ланды, что ему в большинстве случаев не подобает. Почему он решил пошутить именно про небом милованную родительницу Дегена? Вроде взрослые мужчины, жизни обучены: к ней привыкли, как и к её главному антониму — смерти. Это подстрекательство не должно ведь сильно задеть Карла? Рядовой захотел взглянуть на Дегена, рассмотреть его реакцию, но как только увидел настолько злое и агрессивно настроенное лицо, такая уж это личная обида, то сразу устремил глаза вниз, рассматривая низкую траву под ногами.       При этом Деген не отвечал, не бросался на полковника с оскорблениями и ругательствами, с защитой чести своей матери, ушедшей в мир иной. Он лишь вгрызся взглядом в своего коллегу, упорно сжав кулаки так, что аж костяшки побелели, хотя в этом лесу, в этот час и при этом освещении вообще все кажутся излишне бледными. Его челюсть так же крепко закрыта. Ни единой словесной конфронтации. Была ли это трусость или самоконтроль, никто никогда не узнает.       Сзади послышался гортанный древнегерманский, такой тихий, но одновременно громкий, ибо до этой устной белиберды спокойно созерцало коллективное молчание, хоть оно и было вызвано не очень приятной перепалкой. Пока Карл и Фредерик застыли в страхе, Ганс беззаботно продолжал курить. Фредерик чуть-ли не выронил сигарету изо рта, а безумное лицо Карла сменилось на подлинную встревоженность. Мурашки по коже. Чëрт-те что происходит в этом лесу! Вот откуда рейхсфюреру или ректору университета довелось знать эдакое лингвистическое чудо?       Испуганные мужчины, стоявшие по обе стороны от полковника, словно ангел и демон на плечах протагониста, — как это часто изображают в забавных детских произведениях, хотя наплечный симпозиум пустил свои корни из древних античных времён, — встретили взгляд друг друга, с широко раскрытыми глазами. Они молча передали послание: "я слишком молод/стар для этого дерьма." Адресат каждой из двух фраз-мыслей ясен. А штандартенфюрер? Глянули на него — а ему, кажись, на это дерьмо по барабану. Сложные времена в Германии нынче, нужно адаптироваться.       Мерзкий прохладный ветерок окутал ноги. Постояв так некоторое время в полной тишине, точно как истуканы, один лишь Цоллер тихо проговорил:       — Die Runen schweigen nicht mehr...       Две пушистые гусеницы Дегена поползли на лоб, образовав морщины; чëткое изумление от настолько смелого заявления, а Ланда, наконец не выдержав, тихо засмеялся, поперхнувшись табаком. Этот мóлодец точно сойдёт с ума, если и дальше продолжит равняться на рейхсфюрера. — пронеслось в мыслях полковника, покамест он тарахтел как двигатель старого Мерседеса, где-нибудь в гараже какого-нибудь да министра.       Не успели они опомниться и подискутировать на этот счёт, как вдруг древнегерманский говор замолкнул точно так же неожиданно, как и возник. За их спинами послышался обычный немецкий. Недовольный голос Гиммлера, если быть точнее. И это было страшнее, чем предшественный язык, вышедший из моды.       — Meine Herren, warum nehmen Sie nicht an unserem Ritual teil?       Рейхсфюрер за табак убьëт. Все понимают это, даже Ганс, который несколько минут назад сказал Карлу, что Гиммлер не будет зол на сигареты. Слишком неподходящее время и место.       Сигарета Ганса полетела вниз, точно по идеальной траектории. Упала в низкую траву и была грубо задавлена мужским ботинком. Растоптана. Полковник развернулся кругом, при данном повороте он-то и скрыл улику. Казалось, что Ганс думает в несколько раз быстрее чем обычный человек, ибо Карл и Фредерик замялись на месте, не оборачиваясь. Или он просто продумал такой исход событий заранее.       Штандартенфюрер нацепил на лицо приятную ухмылку, блаженно солгав рейхсфюреру:       — Wir haben das Lied der Runen im Osten gehört, sehr geehrter Reichsführer. — Ланда не был уверен, находились ли они в восточной стороне, но никто и не собирался проверять.       Впрочем, ответ полковника не совсем значится враньём — рядовой-то в действительности насладился ирреальным вокалом.       Генрих Гиммлер медленно и сосредоточенно кивнул, сделав шаг к группе. Деген и Цоллер скромно повернулись вполоборота.       — Ja, Runen sind berühmt für ihre melodischen Klänge—... — и сердце Гиммлера замерло, как только он увидел дымящуюся сигарету между губ рядового.       Фредерик не сообразил, не успел повторить за Гансом. Он был слишком обескуражен очаровательно тревожным древнегерманским, который знатно напугал его.       Гиммлер промолчал секунду. Две. Три. Затем резкими движениями быстро приблизился к рядовому, от чего тот вздрогнул. Выдернул сигарету изо рта и возвёл её прямо перед глазами Цоллера, чтобы он чётко видел свою оплошность.       — Sagen Sie mir, soldat Zoller, würden Sie das Verhalten Ihrer Urenkel mögen, wenn sie neben Ihren Erbstücken rauchen würden? Der böse Rauch würde direkt in die arische Sonne eindringen, und dann würden sie diese Zigarette in den Boden werfen, näher an Ihrem Sarg. Ein ziemlich respektvoller Umgang mit Vorfahren, stimmen Sie zu? — Гиммлер отчитывал его чуть ли не дрожащим от злости голосом. В эту ночь, впрочем, как и во все другие, солнце не присутствовало на прекрасном тëмном небе, но рейхсфюрера это ни коим образом не смутило.       Полностью растерявшись, рядовой путался в словах, смотря то на сигарету, то на рейхсфюрера. Совсем забыл он про свои недавние размышления о несправедливости и обоснованной ненависти к начальству.       — Es tut mir sehr Leid—... — Гиммлер жёстко перебил его, ещё пуще рассердившись. — Schweigt! Ich brauche Ihre Entschuldigung nicht, bitten Sie unsere arischen Urgroßväter um Verzeihung. Ich bin zutiefst enttäuscht von Ihnen, Soldat Zoller. — последнюю фразу он сказал чуть более пренебрежительно и тихо, а затем отпустил сигарету в свободный полёт, прямо к ногам Цоллера. Словно мёртвая ласточка.       Фредерик стоял как каменная статуя, совершенно бледный от страха. Но последние слова рейхсфюрера по-особенному ранили его сердце. Он — сплошное разочарование. Никуда не годится. Ни на что не способен. Так и будет всю жизнь разочаровывать вышестоящих, а никакого весомого звания не получит.       Однако, он не станет выдавать полковника и его первоклассный табак. Это уж совсем гнилой поступок. Он не крыса. На своих (а в особенности, старших по рангу) не доносят. На кого всё же донесли — уже не свои.       Гиммлер ещё несколько секунд мрачно вглядывался в раздосадованное лицо рядового, а затем пошёл обратно к валунам. Он хочет объявить главное предсказание рун. Le grand moment.       Прочистив горло коротким кашлем, Генрих завёл руки за спину, встав в строгую позу.       Вальтер Вюст смирно стоял рядом, как верный пёс.       — Die Prophezeiung zeigt Kälte und Eis an. Es ist ein Zeichen: Russland wird im Winter fallen. — слегка восторженным голосом вещал рейхсфюрер. Он доволен данным предсказанием. Хотя, конечно, жаль, что зимой, а не завтра. Или послезавтра. Или после послезавтра.       Зимой так зимой... — лукаво подумал Ланда, не веря ни единому слову, однако он слишком развлечëн данным арийским, или будет правильнее — дурашливым — представлением. — Вот только, в каком году? — а вот этот вопрос был уже слишком трудным для рун. Непостижимым!       — Die Herrlichkeit unserer Vorfahren, die Herrlichkeit unseres Landes, die Herrlichkeit unserer Entschlossenheit. — ритуал подходит к концу: это финальное сообщение Гиммлера.

***

      Кира Смирнова неторопливо шагает по широкому коридору родного университета имени Фридриха Вильгельма — прусского короля. Когда она ещё училась в этом месте, то ни разу не видела фрау Харнак, поэтому Кира могла предположить что она начала преподавать здесь относительно с недавних пор.       Высокий белый потолок с люстрами на расстоянии, пол из тёмной кафельной плитки, стены, окрашенные в приятный глазу оттенок — светло-жёлтый тëплого характера. Вдоль левой стены расположены окна, через которые просачивается игривый свет; на их подоконниках стоят растения в горшках; скомканные, как снежки, листы и даже учебник немецкого, кем-то недавно забытый. По правой же стороне коридора можно увидеть двери, ведущие в самые разные места Берлинского университета: неприметная дверь кладовой с отвалившейся ручкой, две массивные двери с шикарными вырезанными узорами — библиотека, обычные двери кабинетов с табличками обозначения номера...       36...       37...       38!       Два лёгких стука. В один миг глухое "Kommt rein!" донеслось через деревянную преграду. Смирнова аккуратно отворила дверь одной рукой и заглянула в кабинет так, как мышка выглядывает из своей норки: фрау Харнак сидит за своим рабочим столом в полностью пустой аудитории. Опасность не обнаружена.       Кира продвинулась вглубь комнаты, вежливо здороваясь с Милдред:       — Guten Tag.       Ни зиг, ни "Хайль!"; чисто исконно немецкое приветствие без нацисткой агитации. Это уже знак.       Фрау Харнак сказала ровно то же самое в ответ, встав со стула. Она повернула голову в сторону большого книжного шкафа, вовлекая внимание Смирновы на это сборище информации. Харнак молча пошла мягким шагом к данному шкафу и взяла в руки одну из книг. Кире ничего больше не остаётся, кроме как подойти поближе. Книга в бережных руках — «Фауст» Иоганна Вольфганга фон Гëте.       — Bücher, in denen das Thema der Interaktion des Teufels mit dem Menschen behandelt wird, werden immer einen separaten Platz in meinem Herzen einnehmen. — со слабой улыбкой на губах заявила Милдред, рассматривая обложку произведения.       — Haben Sie das gelesen? — Милдред подняла голову, взглянув на Киру.       Та уже приоткрыла рот для положительного ответа, но Харнак всунула «Фауста» ей под руку, продолжив:       — Wenn Sie bereits gelesen haben, lesen Sie es erneut, beginnend mit 56 Seiten. — и фрау Харнак направилась к своему столу, разбирать различные бумаги.       Замешательство. Кира повернулась к ней с желанием спросить "зачем?", но не сделала ни шагу вперëд. Говорит перечитать — значит надо. В принципе, можно начать прям тут.       Шелест страниц.       78 — нет, 50 — близко, 55, — вот, 56!       Поверх напечатанного текста на немецком — лист бумаги, ровно согнутый. Одной рукой Кира придерживает книгу за корешок, а другой разворачивает листочек. Чернила гласят следующее:

Siri Sjöström.

Geboren in Schweden, Malmö.

Esther Sjöström Mutter arbeitete als Wäscherin. Der Vater ist unbekannt, die Mutter hat nichts gesagt, nicht einmal den Namen.

1925 starb die Mutter bei einem Brand am Stadtrand von Malmö.

Siri (6) wurde über die lutherische Mission der Hilfe für skandinavische Kinder in ein Jugendheim in Lübeck geschickt.

1927 wurde sie von einer deutschen kinderlosen Familie adoptiert — Rudolf und Ingeborg Vogel, kleine Beamte, lebten in Leipzig.

Die neuen Eltern starben so: der Vater an einem Schlaganfall in 1935 und die Mutter in 1938 an einem Schwindel.

Siri absolvierte das Gymnasium in Leipzig (1937), mit guten Noten in Deutsch und Latein.

Das Haus wurde an den Staat übergeben, Siri ging auf Einladung von Bekannten nach Berlin, wo sie an einer Schule Teilzeitarbeit im Archiv leistete und dann in die Staatsbibliothek wechselte, um als Verzeichnisassistentin zu arbeiten.

Entließen. 1941. Wegen des Personalabbaus ausländischer Arbeiter. Siri lebt auf Kosten der Pfarrgemeinde.

Aufgrund ihrer ausländischen Herkunft trat sie nicht der NSDAP bei und nahm auch nicht an Nazi-Kreisen teil.

      Её новое прошлое.       В этот раз почерк Милдред гораздо более аккуратен, чем тогда, в кафе.       Всё чётко и по делу. Кире следует повторять это как мантру, утром и вечером, чтобы точно-преточно запомнить свою предысторию. Не дай Бог при новом знакомстве она оговорится, скажет что-то из своего "прошлого" прошлого. Ошибка. Нерелевантно. Просрочено. Это может стоить ей свободы, или в крайнем случае жизни. Уж ей-то, — молодой душе, — явно не хочется отбросить коньки в концлагере.       — Stell dir vor, du hast nach einem traumatischen Ereignis Amnesie, und alles, was auf diesem Blatt steht, ist deine Biografie, die du vergessen hast. — чуть поодаль донëсся дельный совет.       Кира быстро перечитала содержимое ещё раз, и глухо закрыла книгу, предварительно вернув тетрадный листочек в прежнее плоское тело, квадратное и ровное. Девушка не решилась поднять голову: она видела перед собой лишь обложку классического произведения. Но думала Кира не о Фаусте, не о Мефистофеле, и не о сделке с самим дьяволом, а о том, как бы ей выразить свою огромнейшую благодарность к фрау Харнак. И у кого-то из читателей может возникнуть недоверие — Харнак-то, ещë ничего не успела сделать, и далеко не факт, что этой женщине можно полностью (открыто или скрыто: выберите наиболее подходящее) доверять, — но, скажите, чувствовали ли вы когда-нибудь, когда-либо, а может, совсем недавно, что ваш собеседник является шарообразной сферой молнии среди кругловидных дождевых капель прозрачно-трогательной воды? Шарообразная сфера молнии — сгусток энергии, полный движения, полный действия, находится в трёхмерном пространстве, всегда держит свою форму. Молния — это про что-то смелое, открытое и восхитительное. А капли дождя? Нейтральны и быстро сменяют форму, могут потечь или вовсе впитаться, если попадут на необходимую структуру. Круг — двухмерное измерение. Что для нас более реально: трёхмерное или двухмерное существование? Логично, трёхмерное. Так и исключительный человек, вышеупомянутый, живее всех живых — и учит других ощущению жизни, а не обрекает их на пустоту и бессмысленность. Двухмерное измерение шаблонно, плоско, и даже сухо. Дождевые капли под влиянием риса быстро исчезают, пропадая в крупе. Как и легкомысленные зеваки попадают под влияние различной пропаганды, впитывая идеи. Без труда меняют форму — прохожий не отстаивает свои интересы, он берёт то, что ему дают. Dis non протестам и самоуважению. Неписанные заметки прола: вчера в партии сказали, что на Востоке все нам братья (на Востоке все нам братья!), сегодня неожиданно объявили о том, что Советский Союз — враг, там есть большевисткое еврейство (кто ж знал, но большевисткое еврейство!), завтра в партии продекламируют, что враг — это я сам, обычный житель Германии, и это будет (абсолютной истиной!)       Изменение водяной формы: круг, овал, прямоугольник, ромб, квадрат. Абсолютно любая фигура, плавно преобразовывающаяся в последующую. Капля дождя под влиянием политического аппарата. Новые речи властей по радио. Старые речи властей по радио. Жидкость (в большом количестве: крохотные капельки объединяются) принимает форму сосуда в котором находится, но, делая это, сохраняет свой объëм. Народ принимает новый строй государства, в котором проживает, и все с этим смиряются. Верхушки государства могут просто взять и вылить всю воду, или выливать по чуть-чуть, постепенно, или вовсе разбить сосуд вдребезги, расплескав жидкость.       Но можно ли обобщить все дождевые капли? Не чувствуют ли они по вечерам разочарование или далёкую грусть? Не ощущают ли они хотя бы безболезненный укол вины в некоторые моменты? Они всё это осознают. Им не хватает чего-то внутри, в глубине: кому-то ответственности, кому-то храбрости, некоторым моральных сил. Именно поэтому они остаются прозрачными: искра в них не может зачаться. Они болеют конформизмом. И это не избавляет их от меланхолии.       Сфера молнии всегда будет сверкать ярче всех дождевых капель, при этом её отражение будет игриво плясать в них самих, маленьких капельках. Именно эта независимость и стремление к гармонической, миролюбивой жизни украшает вышеуказанное светящееся природное явление. При трудном проходе жизненного этапа в кромешной мгле и, казалось бы, полным отчаянием и невозможностью найти выход, шарообразная молния осветит верный путь, не позволив жалко сдаться.       Так и Смирнова поняла за две встречи, что эта фрау очень мила и ей можно довериться, впасть в нежные объятия понимания, накрыться ими, как плотным одеялом. Новая функция "le mot du premier rendez-vous" , как её назвала Кира, считающая, что всё романтичное, до крайности утончённое, фарфорово-хрупкое и жизневосполняющее должно обрести своё артистичное начало во французском языке. Немецкий и русский тоже хороши, но для Смирновы они были более обыденными. А как все хорошо знают — человека привлекает неизведанное. Хотя язык d'amour Смирнова выучила, с культурой этой страны она пока не сталкивалась. Романтизация шла полным ходом.       Le mot du premier rendez-vous, кажется, не просто так пришло в голову Киры первым делом. Фрау Харнак от и до соответствовала существительному "верность." И за столь прекрасную личность стоит благодарить саму личность.       — Ich möchte Ihnen sehr danken für Ihre Hilfe. — начала Кира, всё ещё разглядывая книгу в своих руках. — Vielen herzlichen Dank. Sowohl für persönliche Hilfe als auch für Ihren Mut. Heutzutage haben so wenige Menschen keine Angst, gegen das System vorzugehen, dass manchmal jeder vergisst, wie mutig es ist, für einen so riskanten Lebensstil mutig zu sein.       Милдред мило улыбнулась (однако Кира этого не видела) и ответила с расстояния:       — Es lohnt sich nicht, Fräulein so dankbar zu sein. Ich bleibe doch nur menschlich.       — Ich danke Ihnen dafür. Dafür, dass Sie ein Mensch bleiben. — грустно проговорила Смирнова, как будто бы во всей Германии уже не осталось антинацистского движения. Отчасти это было правдой: некоторую часть смельчаков конфисковали с их жизненной тропы. Но не ведает тот, кто считает, что при тоталитарном режиме можно убрать всех общественных девиантов.       — Die Menschen, die als Menschen übrig geblieben sind, sind in ganz Europa verstreut. — добреньким-предобреньким голосом ответила Харнак, не давая молодой фройляйн пропасть в тумане отчаяния. Снова речь про всю площадь Европы. Создаётся ощущение, что это — перемешавшиеся частички пазла, который, скорее всего, невозможно собрать воедино. — Sogar in diesem charmanten Gebäude.       Смирнова подняла взор на фрау, стоящую за преподавательским столом. Все те анти-nazi, которых Кира видела за своё время обучения, были довольно покладистыми, хоть и воображали себя гениальными революционерами. Никто из них по-настоящему не противостоял НСДАП. Их, по-сути, не стоит в этом обвинять: они слишком молоды, всего лишь студенты. Но при новом политическом положении приходится быстро взрослеть. А взрослеют, как правило, моментально.       — Einige meiner Kollegen und Studenten.       Значит, взрослые тоже подключились. — моментально приметила себе Кира, потому что раньше такие "кружки антинацистского мира" возникали только из-за учеников и для учеников. Преподаватели считали это "нелепым юношеским озорством." Никто из них не хотел попасть в передрягу и получить пулю в лоб от ректора — увольнение.       — Bei uns ist alles für die Behörden nicht laut und für die Menschen ohrenbetäubend. — фрау Харнак сделала паузу: размышляет, перечисляет в голове способы отпора нацистам. — Es handelt sich hauptsächlich um die Verbreitung von Anti-Nazi-Flugblättern, die Bekanntgabe von Verbrechen an Regierungsbehörden, die Übermittlung von Informationen an die Sowjetunion und Großbritannien, die Unterstützung von "Untermenschen", wie sie genannt werden. Im Allgemeinen gegen alles, was Terror über Humanität begeht. — и страшно осознавать, что террор над гуманностью совершает государство, хотя оно должно было утвердить её, гуманность, как постулат. — Und eine der wichtigsten Komponenten ist moralische Unterstützung. Die Leute geraten in Panik und erwarten, dass sie alleine denken "nicht, wie die Partei es gesagt hat." Und sobald sie von dem Anti-Nazi-Untergrund erfahren, ist der Freude keine Grenze gesetzt. Alles hier ist wie eine große Familie. — подполье буквально является для кого-то вторым домом. — Ich meine keine Hierarchie wie in Kulten. Ich meine, andere Menschen zu trösten.       Других людей. Иногда, вследствие, вроде как, повседневной перемены в жизни, — конфликт с близкими на тему политики, — незнакомцы на удивление быстро становятся роднее старых друзей. Роднее родных. Вот так и в этом подполье люди нашли своих.       Милдред умолкнула, создав краткую паузу.       — Wenn man die Sowjetunion und die Familie zusammenfaltet, ergibt sich Ihr möglicher Beitrag zur Opposition. Mein Mann und ein paar andere Leute senden Daten an die UdSSR. Und wenn Sie bereit sind, in unsere Reihen einzutreten, und wie ich es durch einen Funken in Ihren Augen sehe, wünschen Sie es, dann wird Ihr Vater Valentin Smirnov unser Führer sein. Wenn wir einen solchen Kontakt haben, können wir vorankommen und die Köpfe der Menschen weiter von der Gruft der Partei reinigen.       Фрау Харнак говорила об отце Киры не как о бездушном предмете передачи информации, посреднике, а как о тонкой ниточке светлой энергии, переплётенной между несколькими государствами. Нитка надежды. Как капельница для улучшения сознания организма — только для поддержания здравого рассудка немецких приживал.       Дважды два — четыре, только тут переменная переменной — Валентин Смирнов. Упоминание отца. Очередное.       — Ich möchte dir helfen, aber ich glaube nicht, dass mein Vater mir zustimmen wird.       Харнак распахнула глаза шире, молча принимая отказ Смирновы (или Смирнова?) от предложения. Ещё один листочек упал с ветки уже почти полностью голого деревца в груду таких же потерянных листьев внизу. Контакт с советским правительством снова отклонён.       — Warum? — от протяжной интонации вопроса Кире стало вдвойне неловко.       Едко внутри. Делает отец, а объяснять приходится ей. Ну как она скажет фрау о том, что им, иностранным коммунистам, вовсе не доверяют в СССР? Как ей рассказать о том, что вся верховная власть состоит из сплошной паранойи? И что самое главное — Валентин Смирнов, чей образ так идеализирован Харнак, — ничем не отличается от своих коллег с их предубеждениями.       Пока Кира перебирала варианты ответов в своей голове: необходимо что-нибудь повежливее; Милдред взяла ситуацию в свои руки:       — Ich verstehe, wie schwierig und gefährlich es ist, Kira. Aber wir brauchen eine Verbindung zur Sowjetunion. Unglaublich notwendig.       Обращение к фройляйн пока что по истинному имени, для создания доверительных отношений и показа искренности в мольбе.       — Ich fürchte, ich bin machtlos in Ihren Angelegenheiten. — и прозвучало это оправдание столь жалко, что Кира даже не смогла взглянуть в глаза своей наставнице.       Милдред, аналогично отведя взгляд в сторону с досадой, утешающе проговорила:       — Wir werden uns etwas einfallen lassen. Absolut.        Одно лишь появление человека с Советской стороны уже даёт плоды к совершенствованию. Даёт надежду. Хоть какой-то шанс на подмогу.       Но что-то Кире подсказывало (чуйка или опыт), что Советское правительство их отвергнет, как ни извивайся и ни умоляй.

***

            Миновало девять дней. Кира Смирнова уже стояла в тени переулка, ожидая новые документы. Секунды стали минутами, а минуты — часами. Пульс несколько участился — она понимала риск каждого мгновения. На соседней улице держат пост офицеры полиции порядка, а тут происходит незаконная передача незаконных документов незаконному лицу. К счастью незаконного лица, курьер уже тут как тут, принёс новую личность.       Зрелый мужчина с продолговатым лицом и таким же продолговатым телом почтённо пожал двумя руками руку Киры, вместе с этим передав ей пакет, что соскользнул с его локтя на ладонь фройляйн. Кира ничего не успела сказать или сделать: он стушевался за угол. Как всё профессионально и шустро! Инкогнито носил круглые очки, имел пухлые губы, оттопыренные уши и замечательную укладку. Он тоже является участником подполья. Когда Кира придёт туда, в университет, в следующий раз (а следующий раз непременно будет), она наверняка его увидит. Милдред Харнак пригласила её в Сопротивление. Чуть больше недели войны, а Смирнову уже завербовали.       Так что же хранит в себе пакетик? Кира опустила взгляд вниз: бумаги. Всего лишь бумаги, но для неё они на вес золота. Нужно поскорее убираться отсюда, до того как золотце не засверкало для кого-нибудь слишком ярко и привлекательно.       Кира вышла из тёмного переулка, в её глаза сразу же ударил солнечный свет. Фройляйн прищурилась и расплылась в улыбке. Даже солнце её поздравляет! Всё такое живое, такое наивное по сравнению с ней — Кира-то всех обманула. Это сейчас уже Сири Шёстрём скачет по тротуару, ощущая ликование: она провела вокруг пальца целый политический режим!       От возбуждения ей захотелось крикнуть офицерам на улице напротив что-то вроде: "Видите, видите, я отныне Сири Шёстрём, чистокровная шведка, могу даже удостоверение показать, ага!?" или "Вы так хорошо дежурите: всё прозевали, произошла пропажа средь бела дня, Кира Смирнова исчезла!"       Но такое она бы не выкрикнула даже находясь в суматошном бреду, так что офицеры продолжили наслаждаться своим сном с открытыми глазами.       Липы с раскидистой кроной отдавали густым цветочно-медовым ароматом — точно нектар, цветы на клумбе стали в миллион раз ярче: гортензии — пышные, шарообразные соцветия размером с кулак Киры, приобрели небесно-голубой и невинно-белый цвета, чередуясь. Малиново-пурпурные петунии в подвесных кашпо распластались выразительным ковром по земле, кружась каскадом от подоконника до зелёной травы.       Это вид открывался если наблюдающий глядел под ноги и влево, а вот если посмотреть под ноги и прямо… Одуванчик! Ярко-жёлтый, совсем крохотный. Растёт прямо посреди тротуара, в щели между бетонными плитками. Кира чуть было не наступила на него. Она замерла, косясь вниз на одинокий цветок. И он вдруг так напомнил ей саму себя и подполье, и все антинацистские объединения, и все когда-либо существовавшие организации здравого смысла в разгаре хаоса, что ей аж сердце сжало!       Одуванчик пророс, несмотря на суровые условия его жизни, что показывает неимоверную стойкость, выносливость и адаптацию растения, — как и в случае Киры и подполья.       Фройляйн аккуратно обошла его, ещё пуще ободрившись. Смирнова, правда, не учла того факта, что одуванчик в первую очередь является сорняком, — а их люди совсем не любят. Вырывают вместе с корнем, чтобы избежать массового распространения.