Maskenspiel.

      Некоторые лестницы утопились в стенах, некоторые были выстроены фрагментарно, частично; ступеньки обрывались в самых неподходящих (по логике) местах. Кира металась туда-сюда в попытках добраться до своего рабочего места: вид модифицированного холла не вызывал у неё никаких вопросов, лишь неясное беспокойство, что провоцировало пульсирование в висках.       Для того, чтобы добраться до массивных дверей библиотеки нужно было проделать хитрую махинацию: перепрыгнуть неведомую бездну — глубокий пролом. Разогнаться-то особо и негде; не за что и ухватиться на другом «берегу». Вдобавок, всё это необходимо осуществить без уроков акробатического мастерства.       Кира ходила взад и вперёд, напоминая негодующую кошку, что не может допрыгнуть до желанного уголка. Остановившись у самого края последней ступени, Смирнова посмотрела вниз, в тёмные глубины университета. — Может, это и есть небытие. — убеждённость, сформулированная ею в момент созерцания безвоздушного пространства, так и осталась единственным более-менее разумным помыслом, если учитывать все девичьи думы на протяжении всего невероятного приключения.       Фройляйн решила пойти ва-банк: совершить прыжок веры. За такой манёвр её точно причислят к званию лучшего работника месяца, если не к лику святых. Брать разгон, взбираясь по лестнице — не слишком эффективно. Нужно сфантазировать. Авантюра на одного. Да ещё и без шанса на провал.       Прикинув расстояние и то, как она моментально возьмётся за ручки дверей по прибытии на противоположную сторону, Кира наконец осмелилась перепрыгнуть. Пригнулась, придвинула корпус вперёд, прищурила глаза, вдох-выдох: прыжок был совершён удачно, не вызвав проблем, однако, как только её ступни коснулись края бетонного пола (маленькая часть у дверей библиотеки, что не обвалилась), одна из массивных дверей отворилась, чуть не сбив ошеломлённую фройляйн. За порогом оказался человек, которого она ожидала увидеть с нулевой вероятностью в этот момент (если она вообще ожидала кого-то увидеть). — Штан-дар-тен-фюрер.       Полковник скоротечно поймал библиотекаршу за плечо, затащил в помещение, прижав к своей груди (она была так близко к нему, видела перед своим носом его зверские преступления, облечённые в металлические награды!), а затем почти сразу же отстранив от себя. Мёртвая хватка за плечо не понижала планку: длинные мужские пальцы вцепились в хлопковую ткань рубашки, не отпуская.       — Du hättest einfach höflich klopfen können, Sjöström.       То есть, она могла легко завершить свою жизнь одним неверным расчётом интервала пропасти, она рисковала, долго размышляя над прыжком, она переборола себя только ради… такой надменности? Снисходительности? Безразличия? Разбираться в чувствах некогда, когда вокруг одни парадоксы: в общих чертах, это совсем не та реакция, что она желала вызвать. Два лёгких хлопка по плечу воспринялись как два выстрела — явно в сердце, не в колени, ибо в следующий миг Кира вырвалась из-под ослабевшего захвата и шустро зашагала к своему рабочему столу.       — Nun, nun, nun, schmollen Sie nicht, ich wollte Sie nicht beleidigen. — треклятый нацист пошёл по пятам; ограждение в виде деревянного прямоугольного стола не стало для него границей между клиентоориентированностью и искушением: между невинной библиотекаршей и полковником СД.       Зайдя на территорию Киры, его, нежеланного гостя, конечно же попытались оттуда выдворить:       — Dieser Ort ist ausschließlich für Bibliothekspersonal bestimmt.       — Und wo genau ist das festgehalten? Schriftlich, nehme ich an? — он сказал это сухо, но со смешком в конце речи. Та самая разновидность смешков, за которые хочется врезать пощёчину, мокро и со звоном.       Смирнова начала иррационально что-то искать, рыскать на своём столе, — ей нужно занять руки чем-то другим, пока они не сделали то, о чём она пожалеет, — перевернула всё вверх дном, а затем увидела, как прямо в центре, промеж горизонтальной поверхности стола, демонстрируется деревянная кора. Она выглядела столь странно, шероховато и дико на фоне обработанной, лакированной, гладкой древесины плоскости стола, что аж вызвала резкую антипатию у библиотекарши.       — Ekelhaft... — пролепетала фройляйн, в ужасе отходя от рабочего места.       — Wirklich. — поддакнул полковник, пятясь от стола в такт вместе с Кирой (присосался, как пиявка!).       Пока Смирнова была не в силах оторвать взгляд от леденящего душу вида, будучи уже на приличном расстоянии от коры дерева, Ланду весьма заинтересовал воротник её рубашки: его всегда интересовала граница дозволенного. Меньшинство, — возможно, только самые упрямые недотроги, — будут возражать на прикосновение к их воротнику, на поглаживание поглаженной ткани (у кого-то, может, и не поглаженной). Но стоит чуть перегнуть палку — засунуть пальцы под ворот, поддеть материал — так сразу же разразится переполох; в дальнейшем — конфликт или позволение большего. Нейтральность перерастёт в реактивность. И воспринимается указанная процедура как что-то невероятно интимное, слишком уязвимое для непоколебимости. Как будто голая кожа шеи это кровоточащая рана, а воротник выступает стерильным марлевым бинтом.       Кира не могла оторвать глаз от дефекта. В порыве импульса она не запомнила, коснулась ли рука коры дерева, или же эта тошнотворная участь обошла её. Мозг воспроизводит: коль коснулась, осязание было таковым… Библиотекарша дёрнулась. Холодные пальцы — они у него всегда были ледяными: лишённые сердца — бессердечные пальцы скользнули под ворот, одновременно обжёгши и обдав холодом кожу. Он усмехнулся: вообразил, что она дрогнула от его грязных (внешне чистых) рук. Она не воспринимала его прикосновение; в этот момент, фройляйн восстанавливала в памяти вымысел — текстуру дерева. И пальцы Ганса, и кора оказались гадкими на ощупь. Они смешались в её сознании, создав наихудший для воображения конгломерат.       Пальцы дали задний ход; полковник потянул ворот: швы разошлись. Его ничего особо и не держало.       — Kehrtwende! — распорядился штандартенфюрер, свободной рукой крутанув библиотекаршу на 180 градусов. Лёгкое движение, напоминающее балетный пируэт, окончилось грохотом в связи взаимодействия девичьего затылка и стеллажа с книгами. Некоторые даже попадали. Фройляйн, вы в танцах!       Воротник идеально плавно — плавнее разворота библиотекарши — сошёл с последних швов, отделился с изящной грацией, оставшись в собственности полковника. Кира, скривившись и потирая затылок, прокомментировала потерю, а точнее, того, из-за кого она произошла:       — Barbar.       Оскорбление не сильно задело полковника, тот лишь молча подошёл ближе (носики обуви соприкоснулись) и начал примерять воротник «обратно», слегка откинув волосы Киры в сторону, чтобы они не мешались.       Взгляд фройляйн вновь приковался к проклятой аномалии, мысли об этом всё более и более заполняли её сознание, до краёв, пока лёгкие хлопки по щеке — нанопощёчины — не стали слишком болезненными:       — Angst hat große Augen.       Эта же рука опустилась вниз, окутав бедро и подняв ногу: фройляйн более не подвластна силе гравитации. Хрустальный контакт.       Кира опустила глаза вниз на момент.       Любопытство.       — Kopf höher.       Любопытство излишне.       Фройляйн повиновалась, но заставить себя посмотреть на штандартенфюрера не сумела. Она рассматривала книги на соседнем стеллаже. Смотрела на размер, цвет, различала оттенки, но в названия не вчитывалась. Не хотелось думать, размышлять, соображать. Хотелось выключить мозг; заглушить мотор, бесконечный двигатель.       Глаза. Глаза снова зафиксировались на коре.       — Schau nicht.       Отвернулась. Ниже слышен звук расстёгивания ширинки. Такой торопливый и борзый. Тоже отвратный, но не настолько, как кора дерева промеж обработанной древесины. Причём, если бы было раздельно — было бы не так мерзко. Было бы впопад.       — Es wird gesagt, dass es nicht angesehen werden soll.       Веки закрыты: она ориентируется лишь на осязательное чувство. Тепло предательски медленно разливается в нижней части тела, успокаивая и расслабляя. Но паскудный холод при воспоминании о покровном слое ствола не даёт полностью отдаться; согреться. Фройляйн запустила пальцы в русые волосы: шелковисто, мягко, нежно. Иная фактура. Не зернисто, не ребристо. Вот это не дико. Это совсем не дико, нет, трижды нет. Это естественно, натурально. Или… — Про что я вообще толкую? — приоткрытие глаз и их моментальное закрытие: лучше в неведении.       Лёгкое покачивание бёдрами: их соприкосновение, разъединение; раскрытие рубашки по швам, — как домино, — вслед за воротником; различие в прикосновениях двух партнёров; дуэт женского и мужского — это эстетически приятно глазу. — Не то что… — распахнула и захлопнула. Ритм стал чище и быстрее, как бы в наказание за мимолётное преступление «одним глазком».       Мне слишком долго «хорошо». — вновь подглядывает. Знает, что ей становится хуже от лицезрения, и всё равно подглядывает.       Почему мне может быть «хорошо» только тогда, когда я в неведении?       — Schließe deine Augen, schließe deine Augen; schau nicht, merke nicht.       По мере нарастания ритма взгляд сам гаснул, меркнул, закрывался. Прятался в темноте; в игнорировании. Иногда лучше ничего не замечать. Уединяться, не видя своего партнёра. Пренебрегать интересами. Жить с широко закрытыми глазами.       Веки распахнуты. Что-то побудило её сделать это. Какое-то внутреннее желание. Может быть, проверка своей воли. Ужасающе, но нужно терпеть этот вид перед собой и происходящие события.       Нестерпимо грубо; даже больно. Хватка на бедре — до синяков. Она хватается за волосы, скользит вниз (внизу тоже «скользит»), вниз — по пиджаку. Хочет разорвать серый пиджак: не в порыве страсти, а только потому что не может разодрать лицо. Ногтями. В мясо. Лицо ей слишком противно. Невыносимо. Смотрит на него и жмурится. Избыточно обезличенный лик.       Цена озарения — терзание. Интенсивность внутри: органы будто рвутся, разрываются, при игнорировании происходящего — чернь перед глазами — происходит регенерация, заживление. При терзании темп сердцебиения учащается тождественно движениям бедёр. Орган обливается кровью, рыдая от действительности. При закрытии век — бархат, ленивая нега. Когда видение томное, тогда томно и ощущение.       Открывает глаза и концентрируется на коре — двоится. Внутри неё всё твердеет, деревенеет, шершавеет. Режет, когда высовывает и засовывает: сквозь гладкую поверхность, соприкасаясь с ней, глиссирует об неё.       Маленькие занозы. Она не знает — не хочет открывать глаза и видеть, даже не целенаправленно смотреть, просто видеть — лишь чувствует. Чувствует, как сотни маленьких инородных тел застряли на стенках в узкой щели. Они крошатся на ещё более мелкие частицы, болезненно впиваясь в плоть: гидравлический пресс мнёт их, заходя и выходя слишком быстро и свирепо, как неисправный механизм. Мучительно, жгуче, остро — невмоготу! Истязание не может продолжаться вечно: всему есть конец.       Согревающее потекло по ногам: лакирование. Представление окончено. И, под стать легендарному «Призраку Оперы», люстра падает — импортозамещение на стеллаж (зрелище, всё-таки, в библиотеке). Огромная конструкция повалилась на двух грешников, как только одна из них открыла глаза: сфальшивила, подобно Карлотте. Падали книги, и полки, и всё-всё-всё. Как всемирный потоп: накрыло с головой. В моменте стало страшно от зрелища: опять зажмурилась, снова в неведении. Всегда в неведении, когда становится слишком страшно или больно.

***

      Кира Смирнова открыла глаза (медленно, больше никаких резких движений) и испытала, — к удивлению, — хорошие эмоции, а не непередаваемый страх или отвращение. Жмуриться уже не хотелось — хотелось никогда более не закрывать век. Дрожь облегчения покрыла всё её тело, пока взгляд был прикован к стене; припоминала события сна. Бывают такие сновидения, от которых как осадок остаётся лишь один-единственный вопрос «почему?». Такие сновидения, от которых как следствие остаётся лишь неконтролируемое желание смыть с себя всю грязь. Фройляйн тронула шею сзади: она вспотела. Маленечко.       Разлитие тепла в нижней зоне тела во сне ныне представляло плотное одеяло до пояса.       Почему она относилась ко всем странностям и дикостям в дрёме столь преспокойно? С самого начала: это был вид университета, но не её. Нет у неё таких чудных лестниц; поворотов, заворотов, отворотов; нет никаких безграничных дыр в полу; расстановка тоже не та; пол другой, потолок иной; нет там злосчастной коры дерева, наконец!       Когда она уже научится контролировать свои сны? Заветная мечта — достигнуть того уровня осознания, когда замечаешь лишь одну неточность, и вся абстракция летит в тартары. Когда даже собственное подсознание не в силах обвести вокруг пальца.       И самый главный вопрос, терзающий Киру в беспорядочном вихре мыслей: это ли её бессознательный диалог? Карл Юнг считал, что сны — это способ бессознательного общения, в ходе которого раскрываются подавленные черты личности, чьё развитие помогает достичь внутренней целостности. Или же это её неосознанное желание? Зигмунд Фрейд полагал, что сны — это «исполнение желаний», особенно тех, которые человек подавляет или не осознаёт в бодрствующем состоянии, вытесняя их в подсознание.       Хочет ли она этого? Желает ли? Что означает бесовская кора? Почему именно он?

***

      Сразу же полезла в маленькие ящички картотеки по приходе на работу. Почти в лихорадке отыскала фамилию. Она не до конца вынула формуляр: лишь слегка притянула наверх за край листка. Замерла, как глыба, осознав, что не хочет смотреть список минувшей литературы. Не сегодня, не этот мужчина. Так и затолкала обратно, да поглубже. Как будто пряча. Ей и самой хотелось спрятаться сегодня всё утро. Тоже в какое-нибудь тесное, маленькое, тёмное пространство.       Развернувшись обратно к столу, Кира приметила новоиспечённый табуированный материал — свежие доказательства вины правительства в геноциде. Эти «шершавые» для партии сведения, наверное, тоже выглядели дико для обычного гражданина Германии. Неестественно. Так в реалиях не бывает. Партия показывает только отполированное. До блеска.       Резидент бы так же, как она во сне, пялился на политическую аномалию, рефлекторно отходя назад. И испытывал бы безотчётный страх, понимая, что он не способен жить, игнорируя проблемы правительства. С такой политикой он способен только на существование, сравнимое с образом жизни земляного червя. Незрячее бытие, где субъект полагается всего-навсего на осязание.