Балкон хрущевки

Тихие шаркающие шаги, раскрывающие скрипучую балконную дверь в деревянной раме. Достоевский подхватывает пепельницу, ставит её на край окна и распахивает большую дверцу, с наслаждением втягивая сырой воздух. Чиркает спичками, прикрывая бледной рукой слабый трепещущий огонёк так, чтобы не сдуло внезапным ветром. Прикуривает, небрежно смахнув спичку несколько раз, оставляя лишь обугленное сверху дерево. Бросает в пепельницу. Не спешит садиться, вместо этого скользит взглядом по улице. Дождь совсем немного крапает, капли падают с деревьев, создавая иллюзию у проходящих мимо людей, что он ещё не кончился. Фёдор хмурится, между бровей образуется тонкая вертикальная складка — порыв сильного ветра чуть не сдул весь пепел с едва подкуренной сигареты. Он задумчиво переминается с ноги на ногу, думает о том, что бы съесть на ужин, что на улице привычно пасмурно — октябрь, Петербург, все дела, — о том, что нужно закинуть стирку, взять дополнительную смену на работе, помыться, отдохнуть… Сигарета дотлевает быстро. Он скидывает окурок в пепельницу и цепляется пальцами за дубовую перекладину — уже замёрз, как так? Фёдор не самый здоровый человек — вечно леденеть даже от порыва ветра для него настолько привычное занятие, что он уже почти не удивлён: он всё-таки в одной белой футболке и зелёных штанах. Бордовые тапочки — самое тёплое, что было на его ногах. Никакие валенки с близлежащего рынка не сравнятся с тем, как приятно ощущается скинуть надоевшую обувь и зарыться в мягкий вельвет тапочек. Николай вечно ругается, когда он выскакивает на балкон, перепрыгивая через высокий порог, в одних носках или, того хуже, босиком, поэтому подарил тапочки взамен неудобных резиновых — плоскостопие там, давит, больно, — зато в этих — ничего не болит. И проваливался бы он так же в эти вращающиеся вокруг мысли обо всём и ни о чём, если бы не услышал, как хлопнула дверь. О, вернулся. Гоголь вечно что-то напевает себе под нос, когда занят делами, и не может жить без музыки — у них дома три, понимаете, три гитары… И из интересного — виолончель. Кстати о ней: Фёдор давненько не упражнялся. Музыкальное образование получить-то получил, а играть… Да как-то времени не хватает, хотя будто бы оно и есть. Вопросы о вечном. Не слыша, что его зовут, Достоевский вновь смотрит в окно. И погодка тоскливая, и спать хочется, хотя ещё пяти нет. Странное это чувство — ваша осенняя хандра. — Очень подходит, кстати. — Мысль вслух. Он хандрит. Такое ведь у всех бывает? Особенно у тайных любителей солнца. Дома тепло, на улице холодно, и квартира правда ощущается как безопасное место. Хотя, скорее… Свистит чайник. Скорее, это не квартира, нет. Она может быть любой и быть тёплой. Это больше… — Краси-иво, ты вошёл в мою грешную жизнь… — Фёдор едва заметно вздрагивает, вырванный из своих мыслей, когда сзади на него набрасывают тёплый плед, им же купленный, и как поверх ткани его обхватывают руками. Коля прижимается грудью к его спине, утыкается щекой в макушку и медленно что-то мычит. Про людей. Фёдор тает в руках, что держат его, расслабляется, млеет. Он раскрывает потрескавшиеся губы, улыбаясь до едва ощутимого неприятного разрыва корки. — Опять Меладзе? — Давно было, Феденька. Уже можно. Ты чего тут стоишь так долго? — Да вот думаю, Коль. — Ох, вечно ты думаешь о чём-то дурном. — Почему о дурном сразу? — Фёдор подаётся чуть назад, устраиваясь в тёплых руках поудобнее. — О чём ты тогда думаешь? — Сейчас — ни о чём. Он слегка врёт. Впереди дождь, в голове всплывают строчки из прочитанных книг, которые он читает залпом, когда не может уснуть, но ни за что конкретное зацепиться не в силах. — Знаешь, Коль, — начиная тихо, он поворачивает голову в сторону, — а давно мы рядом? Николай молчит. Прикрывает глаза, Фёдор чувствует, как тот тычется головой ему куда-то в шею. От светлых волос становится щекотно. — С семнадцати, Федь. Он раскрывает рот в немом вопросе, а после улыбается. — И правда, с семнадцати… — А ты забыл, Федь? — Нет, как я мог… Просто… в это так сложно поверить. Столько лет прошло ведь. — Ну, семь точно есть. С девяносто девятого, кажется? Николай становится рядом. Улыбается, опёршись на дубовую раму балконного окна, и, встав чуть боком, заглядывает в его лицо. — Я тоже иногда совсем в это не верю. С тобой время идёт так быстро, Феденька. Достоевский смотрит на него, чувствуя, как сердце щемит. Не похоже на то, как иногда щемит рёбра. В голове крутится лишь один вопрос: А как я до семнадцати жил без тебя? Ведь и не вспомню даже. И, клянусь своей жизнью, не хочу. — Будешь чай? Был на рынке, такой вкусный купил — закачаешься! С ягодками. Фёдор улыбается, кивнув. Поправляет свои волосы, до этого висящие вокруг лица, заправив прядь за ухо. — А пирожки купил? — Конечно! Ещё взял пончиков со сливочным кремом. Знаю, ты не любишь, но если захочешь — я поделюсь. — Спасибо. Достоевский наблюдает за ним — как он выключает чайник, снимает его с плиты, как раскрывает дубового цвета дверцы гарнитура, на стол со скатертью в цветочек ставит тарелку с уже разогретыми пирожками. Что было жизнью без любви близкого, принимающего тебя таким, какой ты есть, человека? Он не помнит. Не особо хочет вспоминать. Ему радостно, что его душа едина с душой того, кого он желает. Единственного, любимого и самого ценного. Фёдор подходит к нему, стоящему возле столешницы, разворачивает к себе и оставляет на губах ласковый поцелуй. Благодарность за всё. За любовь, за нежность, за то, что они пережили, находясь рядом друг с другом. Столько ведь всего было за эти годы… так и не упомнить сразу. Я люблю тебя, даже если не всегда силён для того, чтобы сказать этого прямо. Я понимаю всё. Я люблю тебя тем, кем ты являешься. Николай улыбается, когда обнимает его, притискиваясь сильнее. Фёдор не против, если это он. Да, дом может быть любым. Важно в этом самом доме быть любимым. Где-то среди мрачных российских домов, старомодных панелек и грустных зданий, по их балкону тёплым лучом скользит свет любви.

Санкт-Петербург, октябрь, 2006.