i used to shine bright like gold

I'm dying to live again

Я до смерти хочу снова жить.

I'm doing my best

Я делаю всё возможное.

Yellow box - The neighbourhood

***

Солнце медленно заходило за горизонт, красиво освещая небо. Соуп не мог перестать любоваться плывущими облаками, окрашенными в красный и оранжевый. Когда он в последний раз поднимал глаза к нему, чтобы просто полюбоваться? Несколько лет назад? Ветер приятно обдувал лицо, трава и деревья тихо шумели. Ему хотелось прикрыть глаза и просто уснуть в этом безмятежном моменте. Он так и сделал. Всего пару секунд отдыха на открытом воздухе. Никаких мыслей, никаких боевых действий. Только шелест листьев и спокойствие. Адреналин давно ушёл, оставляя после себя желание расслабиться. Он не знает, сколько времени прошло. Не то чтобы он спал — скорее просто задремал. Всё-таки годы работы без нормальных выходных давали о себе знать. Так же как и бесконечные кошмары по ночам. Поэтому умение засыпать где угодно пришло само по себе. Из этого прекрасного состояния его вырывает треск сломавшейся ветки. Соуп инстинктивно выхватывает пистолет из кобуры, направляет в сторону звука и без раздумий стреляет. На секунду даже природа замирает в тишине. — Промахнулся, — раздаётся знакомый голос уже с противоположной стороны. Гоуст — мастер отвлекать противников. — Очень жаль. — Он бы хотел, чтобы его голос звучал более грубо, но он слишком устал для этого дерьма, поэтому выходит как-то безэмоционально. Глаза всё ещё закрыты, словно если он будет игнорировать присутствие Гоуста — тот просто исчезнет. Почти получается. Тишина длится достаточно долго по его меркам, чтобы подумать, что лейтенант ушёл. — И долго ты будешь тут валяться? Эксфил ждёт. — Соуп может разобрать нотки недовольства и даже злости в его голосе. Почему-то это вызывает у него улыбку. Совсем рядом раздаётся шуршание травы и шаги. Это всё-таки заставляет его открыть глаза. Гоуст нависает над ним, видимо пытаясь разглядеть в глазах напротив хоть какой-то ответ. — Когда в последний раз ты обращал внимание на природу? — он пытается перевести тему. Мужчина напротив хмурится, хотя изменение во взгляде минимально, но Соуп привык. Привык к тому, что человека нужно читать; что нужно чувствовать изменения в настроении собеседника; что нужно отдавать всего себя, чтобы получить хоть долю внимания. — Ты опоздал на семь минут и не выходил на связь. МакТавиш может только состроить рожицу на агрессивный тон Гоуста. Это не первый и явно не последний раз, когда он встречается с гневом мужчины. Но в такой умиротворённой обстановке гнев мужчины — это последняя вещь, о которой он может думать. — Коммуникаторы повредились при взрыве, я пытался предупредить. — Гоуст закатывает глаза и наконец уходит, предположительно шагая в сторону эксфила. — Меня не волнует. — Соуп слышит отдаляющиеся шаги и снова прикрывает глаза. Если ему предназначено умереть на такой роскошной поляне, среди невероятно красивых деревьев, зелёной травы и розового заката, то он и не против. Он начинает вновь проваливаться в сон. — Соуп! Поведение Соупа выводит его из себя. Гоуст, как никто другой, знал, как тот ненавидел опоздания, так почему сейчас он заставлял всех ждать? Он в жизни не поверит, что тот вдруг очаровался красотой природы. Хотя, конечно, из них двоих именно Джонни любил всё прекрасное. Лейтенант не получает никакого ответа, поэтому с недовольным рыком возвращается к Соупу, желая поскорее выяснить причину, почему тот никак не реагирует. Единственное, что тот может прошептать: — Я ранен. — Капитан не видит лица Гоуста, но точно знает, что тот хмурится. Ему хватает пары секунд тишины, чтобы снова начать засыпать. Но чужая рука на груди не даёт этого сделать, он чувствует прикосновения к коже, слышит шорох одежды. Видимо, Гоуст всё-таки заметил бинты на боку. Рана не была сильной — пуля прошла навылет, но он успел потерять достаточно крови, пока добирался до поля, чтобы оказать себе первую помощь. — ...Да, мы в километре от эксфила. Я не уверен, что он смо... — Соуп резко открывает глаза. Силуэт перед лицом размытый, тело тяжёлое, из-за чего он и прилёг отдохнуть. Но никто не смеет говорить, что он чего-то не может. — Помоги встать. — Я уже вызвал подмогу, они скоро прибудут. Не двигайся. — Гоуст пытается уложить его обратно, но после слов, что он не сможет дойти, у него открывается второе дыхание. Он отмахивается от рук товарища и, с болезненным стоном, встаёт. Земля под ногами плывёт не хуже, чем когда он пьян, из-за чего ему приходится схватиться за лейтенанта. Тот продолжает что-то говорить, но Соуп всё пропускает мимо ушей. Стоит ему более-менее прийти в себя, как он сразу же его отпускает и идёт по памяти в сторону эвакуации. — С каких пор ты так много болтаешь, лейтенант? — Он слышит удивлённый вдох на эту колкость, что, конечно, заставляет его довольно улыбнуться под маской. Ведь раньше он был тем, кто постоянно подбивал Гоуста на разговоры — лишь бы услышать его голос, его шутки, его истории из жизни, которые Джонни ценил на вес золота. Теперь всё по-другому, не так ли? Через пару секунд лейтенант уже молча идёт рядом. — Его взяли? — Соуп бросает взгляд на мужчину рядом, перекладывая оружие в руках поудобнее, словно он был готов продолжить бой. В ответ — лишь кивок и ни одного взгляда в его сторону. Его устраивает. А новость о пойманном террористе разжигает пламя внутри ещё сильнее. Улыбка становится шире — он чувствует себя охотником, который наконец-то поймал свою долгожданную добычу. Настолько долгожданную, что она превращается в трофей. До самого самолёта они следуют в тишине. Эндрю настаивает на повторном оказании медицинской помощи, но капитану не терпится встретиться со своей добычей, поэтому он сразу же загоняет всех на посадку. Они и так потеряли много времени из-за него — больше он не намерен терять. Стоит им набрать нужную высоту, как Эндрю силой заставляет показать ему ранение. Так что большую часть поездки он проводит с задранной футболкой, прямо напротив Гоуста, пока Эндрю стоит на коленях перед ним, обрабатывая рану. Улыбка не сходит с его лица, но в этот раз она уже какая-то безумная. Он благодарен за маску на лице в такие моменты. Никто не смог бы считать его. Его забавляет вся эта ситуация — как Гоуст прячет глаза, не в силах взглянуть на него, пока Соуп с большой охотой прожигает его взглядом, отпуская двусмысленные шутки и замечания по поводу положения своего товарища. Просто смотреть больше некуда было. Эндрю отвечает на каждую с ещё более ужасным смыслом. На самом деле оба знали, почему МакТавиш начал это всё — ему ужасно больно, так что это был хороший способ отвлечься и не думать о том, что происходит ниже левого ребра. Параллельно с этим МакТавиш очень предвкушает встречу с террористом — так много хочется сказать этому психу. Эндрю заканчивает перевязку за пару минут до начала снижения самолёта и возвращается на своё место. Соуп не видит смысла вновь полностью экипироваться, так что остаётся в одной футболке. Нога начинает нервно дёргаться, так что ему приходится упереться локтями в колени, чтобы никто не мог заметить его состояние. Эндрю дал ему обезболивающее, которому для действия требуется время. Он чувствует взгляды других солдат на себе — даже Гоуст оторвал взгляд от пола и теперь пристально смотрел на него. Можно понять их любопытство, ведь всего за секунду он из весельчака с пошлыми шутками превратился в нервный и сосредоточенный комок. Раньше он всегда был весёлым, но время идёт, и люди меняются. Теперь он всегда собран и сдержан — его команда знает это не понаслышке. Только в редкие моменты спокойствия, например, как сейчас, во время полёта на базу, МакТавиш мог позволить себе снять маску капитана. Он бы не хотел закрываться от своей команды или других солдат из-за того, что ему пришлось пережить. Ведь в конечном итоге они в этом не виноваты — так почему он должен наказывать их, верно? Посадка проходит быстро и плавно. Спасибо Николаю за таких хороших пилотов. В нос ударяет запах дождя, а на небе собираются тёмные тучи. Соуп ухмыляется про себя — погода отражает его моральное состояние, да и его самоощущение тоже. У них было три разных эксфила, поэтому он не видел никого из своей команды, кроме Эндрю. Да и из других отрядов тоже. Соуп слишком к ним привязался и всегда с трепетом и волнением ждал их общего сбора. Это была самая долгожданная встреча в его жизни. Они все следуют за ним вдоль самолётов, которые вернулись вовремя. Всё его тело пронизывает резкий удар тока, как только он замечает знакомую толпу. Он заворачивает за трап, чтобы внимательнее рассмотреть главного героя их сегодняшней встречи. Чужие разговоры превращаются в одну сплошную кашу, когда он замечает его. Мужчина довольно крупный, его руки заведены за спину и скованы в наручники. Он почти седой, брови густые, а глаза — почти чёрные, в них нет души. Соуп знает это по себе. Губы сложены в противную ухмылку, словно не его сейчас поймали две самые сильные группировки. Начинает моросить дождь. Мужчина замечает его среди других солдат, и его улыбка становится ещё шире. — Твои прекрасные глаза я узнаю из тысячи, petit renard. — Соуп чувствует чужую руку у себя на плече, которая пытается остановить его от глупостей. Но ему плевать. Он подходит ближе к мужчине. Люди перед ним расступаются, словно море перед Моисеем. — Я скучал по тебе. Как ты тут без меня? Никто не понимал, что происходит. Большая часть солдат впервые видели этого террориста, поэтому все были удивлены, когда мужчина узнал Соупа. Гоуст стоял в стороне, но всё прекрасно слышал. У него начали появляться догадки, когда он услышал прозвище, но не хотел в это верить. Эндрю отдал ему жилет Соупа, а сам пошёл следом за ним — видимо, чтобы успокоить капитана в случае чего. Газ и Роуч тоже стояли внутри импровизированного круга. Лейтенант мог видеть, как оба напряжены, стоило Соупу подойти ближе к мужчине. — Не могу сказать, что скучал по твоей противной роже, Камиль. — Мужчина лишь тихо хмыкнул, делая шаг вперёд к нему. Солдаты, что держали его сзади, сразу же следуют за ним, но Соуп машет рукой, показывая, что всё нормально. — Неужели я так сильно испортил твоё очаровательное личико, что теперь тебе приходится прятаться за маской? — Соуп сжимает кулаки так, что на коже остаются лунки от ногтей, но ему плевать. Камиль знает его слабые места и давит на них. Он испортил не его лицо, а его душу, доверие к миру, его моральное состояние. И они оба это знают. — Или ты косишь под своего ненаглядного? — Мужчина подошёл достаточно близко, чтобы прошептать это только ему на ухо. Ему нравится издеваться над ним. Он обводит взглядом толпу, чтобы найти мужчину с черепом на лице. Соуп прослеживает его взгляд и сжимает кулаки сильнее. — Можешь сказать мне спасибо, теперь вы оба достаточно сломлены, чтобы быть вместе. Так что я просто упростил тебе задачу. Думаешь, он будет с тобой после всего, что тебе пришлось пережить? Не будет смотреть с отвращением и ненавистью? Открой глаза — ты испорчен. Но ты всегда можешь быть со мной, petit renard. Я приму тебя любым. Соуп со всей силы бьёт его в лицо, так что мужчина падает назад, наверняка ударяясь головой о землю. Он забирается на него сверху и сквозь зубы шипит: — Только когда я сдохну, écume. — Мужчина разражается смехом. Соуп сломал ему нос, так что чужой смех не длится долго, потому что тот начинает захлёбываться кровью. МакТавиш ударяет его ещё и ещё, пока толпа наконец не реагирует и не пытается его оттащить. Злость и ненависть кипят в его жилах — ему мало этих лёгких ударов. Он хочет заставить его страдать так же, как страдал Соуп в своё время. — C’est pour toutes les bonnes choses, morceau de merde. Наконец Газу удаётся перехватить его руку, полностью стягивая его с мужчины. Камиль тяжело дышит и пытается перевернуться, чтобы кровь стекала на землю, а не в его нос и рот. Его лицо полностью изуродовано и залито кровью. Но Соупу этого мало. Костяшки рук неприятно ноют, но он игнорирует это — ему впервые так сильно хотелось лишить человека жизни. — Увидимся в аду, petit renard. — Камиль бросает на него насмешливый взгляд, и Соуп начинает вырываться с новой силой. Только теперь Газу помогает Эндрю, так что он не в силах вырваться. Мужчину поднимают, явно без нежностей, быстро осматривают на наличие серьёзных повреждений и начинают уводить в другую сторону от Соупа. — О чём ты только думал, когда вёлся на его провокации? — Эндрю зол не меньше, чем Соуп, но всё, что ему остаётся — это тащить своего капитана за руку, пока Газ делает то же самое с другой стороны, и причитать. — Ты знал, что так будет, но всё равно пошёл к нему. Я не удивлюсь, если на тебя подадут жалобу. Газ хмурится и переводит на него взгляд: — Он буквально террорист, Эн. — И именно такие придурки знают, как работает закон. Остаётся лишь надеяться, что никто из ребят не проболтается. Тогда сможем списать это на сопротивление при аресте. Но суть даже не в этом. А в том, что кто-то, — Эндрю бросает сердитый взгляд на уже тихого капитана, — говорил, что ему лучше. Но сейчас все видели, как тебе не лучше. Соуп на это лишь закатывает глаза и наконец вырывается из хватки своих друзей, чтобы встать и пойти самому. — А ну стой, я не договорил, придурок! — Газ замирает от неожиданной перемены настроения, но быстро следует за ними. Он идёт на пару шагов позади, но слышит, как Эндрю отчитывает его за все возможные грехи, пока Соуп медленно идёт рядом и ничего не говорит. Со стороны это выглядит немного забавно — даже можно подумать, что капитан здесь вовсе не МакТавиш. В итоге Эндрю силой заставляет капитана зайти в медпункт. Газ даже не подозревал, что его друг ранен, пока другой солдат не заговорил об этом. Только тогда он замечает окровавленную футболку друга. Это будет долгая ночь.

***

Дебрифинг всегда был более изнуряющим, чем само задание. Конечно, было время привести себя в порядок, пройти осмотр при необходимости и даже поесть, но всё, чего хотелось после — это поскорее упасть. Не всегда судьба была на стороне солдат, и эти встречи могли тянуться часами. Не в этот раз. В основном дебрифинг был именно для команды Прайса, так что у него было свободное время, чтобы привести свои мысли в порядок после встречи с Камилем. Теперь всё закончилось, и он мог выдохнуть свободно: человек, за которым он гнался последние полтора года, наконец за решёткой и под следствием. Соуп в безопасности, здесь, на базе, и ему ничего не угрожает. Только от одних мыслей легче не становилось — тело пробивала мелкая дрожь, когда он вспоминал их последнюю встречу. Пока он предавался пыткам своего разума, 141-я подводила итоги. — И сильно он его? — Её лицо, как всегда, было невозмутимо, а движения чёткие — она собирала последние экземпляры для отчёта. Честно говоря, Ласвелл ставила на то, что Соуп как минимум подстрелит его. Это можно было бы списать на перестрелку во время захвата, но, видимо, здравая часть капитана все-таки одержала верх. — Сломан нос, разбита губа и бровь, пришлось зашивать, но ничего страшного, — в комнате раздаётся чирканье зажигалки, а затем появляется лёгкий дым. Прайс всегда по-своему праздновал успешное завершение миссий. — Только не пойму, за что он его так. Он что-то говорил? Вопрос адресован остальной команде. Они выглядели не так расслабленно, как их офицеры. Нельзя было сказать, из-за неотступающего адреналина или из-за усталости. — Он его провоцировал, что-то шептал, а потом Соуп заговорил на французском, — Газ пожимает плечами, сильнее нахмурившись. Он пытается вспомнить больше деталей и разобрать, что именно Соуп говорил мужчине. — Кто-то знал, что Соуп говорит по-французски? Газ пытается выглядеть расслабленным, будто ничего страшного не произошло. На деле он боялся того, что им расскажет Ласвелл. Но, кажется, в комнате все знали, что что-то не так. — Они ведь не впервые встречались? — наконец вмешивается Прайс. Несмотря на то, что они были порознь так долго, капитан всё ещё заботится о нём, как о родном сыне. Ласвелл тихо выдыхает, прикрывая руками лицо — и это не остаётся незамеченным. Все переводят взгляд на неё, ожидая пояснений. — Нет, далеко не впервые. Но Соуп настоятельно просил меня никому ничего не говорить. — Все в секунду напрягаются. Когда-то самый близкий им человек просил не рассказывать о том, как он жил и через что проходил. — Серьёзно, Ласвелл? Это всё, что ты можешь сказать? Это Соуп, он, чёрт возьми, часть нас, и ты не хочешь рассказать, что произошло? — Прайс потихоньку начинал злиться. Его можно понять: никто не любит жить в неведении, особенно если это касается близких людей. Соуп всё ещё был родным человеком. — Да, Прайс, потому что я уважаю его. Ты не вправе винить меня в этом. Будь ты на моём месте, ты бы поступил так же и отстаивал его желания. — К чёрту это всё, если он находится в опасности, так что... — Женщина не дала ему договорить, резко поднимаясь со своего места и перебивая его. — Вот именно, что когда он был в опасности, вас не было рядом! Гоуст делал вид, что парня не существует, засунув голову в задницу, а Газ и Роуч будто забыли, что у них был друг, пока ты скакал по всему миру, не задумываясь о своей команде! Она была в ярости — что, вообще-то, было редкостью. Но спустя столько лет молчания она наконец дала волю эмоциям. Хотя Соуп до конца так и не рассказал, почему резко решил сменить команду, Ласвелл сложила два и два. Армия — не место для привязанностей, но это не значило, что люди здесь их не испытывают и не способны на чувства. Скорее наоборот. Когда ты так близок к смерти, ты начинаешь ценить людей вокруг себя ещё больше — ценишь время, проведённое вместе, ценишь их верность тебе. Никто из присутствующих не проронил ни слова. Она говорила это не с целью заставить их чувствовать вину, скорее — чтобы они поняли полную картину. Никто не был святым, и каждый допускал ошибки — как в работе, так и в простых человеческих отношениях, неважно, какого рода они были. — Поэтому позволь нам сейчас быть рядом с ним. Защитить его от наших ошибок прошлого. — Все знали этот тон капитана: он окончательно и бесповоротно винит себя во всём случившемся. Но, видимо, это оказался хороший рычаг давления на Кейт. Она со вздохом возвращается в кресло, давая себе секунду на размышления. — Мы давно следили за Камилем. Это началось в двадцатом году, куда был направлен Гоуст на сбор данных, — она переводит взгляд на него, улавливая лёгкий кивок головы. Гоуст помнит — не миссию, а то, как его провожали на неё. Это казалось таким далёким, но вместе с тем родным. Что-то тёплое шевелится где-то в районе сердца от этих воспоминаний. Он старательно игнорирует это чувство. — С тех пор мы не сводили с него глаз, но он всё равно умудрился пропасть с наших радаров. Он успел наворотить дел за это время, поэтому лучшим решением в борьбе с ним была работа Соупа и его отряда. Честно говоря, я сбилась со счёта, сколько раз они встречались на самом деле. Соуп хорошо работал: они перехватывали его товар, взрывали его точки, почти поймали его... — Когда что-то плохое происходит с другими людьми, всегда кажется, что это никогда не коснётся тебя или твоих близких. Только кажется. — За последние полтора года они крепко сели ему на хвост. Получили данные, что в определённое время он будет в одной из своих самых активных баз. Они, как обычно, собрались туда, — её голос ломается на этом моменте, — только никто не знал, что это была ловушка. Напряжение нарастало с каждой секундой. В какой-то момент ей просто перехватывает дыхание — слова застревают в горле, и кажется, что любое движение, любое неверное слово способно обрушить эту хрупкую тишину. Конечно, это был не первый раз, когда данные оказывались ложными, и из-за этого солдаты оказывались на грани гибели. Она знала такие истории, видела их последствия. Но каждый раз боль возвращалась с новой силой. А стоит лишь вспомнить, каким был Соуп до этой миссии и каким он стал после — сердце предательски сжимается. Будто она наблюдала не за сослуживцем, а за сыном, который вдруг потерял свою искру — ту самую светлую энергию, что всегда вела его вперёд. В его глазах теперь оставалась лишь усталость, прикрытая маской улыбки. Она также знала, что так привязываться к коллегам по работе опасно, только было уже слишком поздно. Тихий скрип стула резко возвращает её в реальность. Газ облокотился локтями на колени и смотрел прямо на неё. Его взгляд был нечитаемым, тяжёлым — она впервые видела его таким. В этих глазах не было ни обычной лёгкости, ни привычной насмешки. Роуч прикрыл глаза рукой, словно отгораживаясь от происходящего; его тело было напряжено даже в этой позе. Прайс отошёл к окну, и каждый его шаг будто отмерял время. Он старательно всматривался наружу, как будто надеялся найти там ответы, которых не находил здесь. Гоуст закурил прямо на диване, не заботясь о том, что курить в здании запрещено. Его движения были спокойными, но в них ощущалась угроза. Он продолжал смотреть на неё своим убийственным взглядом — долгим, холодным, пронзающим насквозь. Ласвелл знала, что значит этот взгляд. Ей требовались колоссальные усилия, чтобы наконец продолжить. — Кто-то был убит, кто-то смог скрыться. Соуп не смог выбраться — его взяли. — Чёрт... — голос Газа сорвался, и в следующее мгновение он резко вскочил, так что стул с грохотом опрокинулся назад. Его глаза метались — полные ярости и боли, готовые к сражению в любую секунду. Роуч, напротив, окончательно спрятался в своих руках. Его плечи дрожали, он сжался в комок, и в этой позе казался таким маленьким, уязвимым — будто всё происходящее давило на него тяжестью в сотни килограммов. Было невозможно сказать, боролся ли он со своими собственными воспоминаниями или же с отчаянием за друга. Он слишком хорошо знал, что бывает с заложниками. Сигарета Гоуста была смята до конца, но её место тут же заняла новая — движение отточенное, почти механическое. Его взгляд оставался ледяным, немигающим, но в напряжении пальцев чувствовалось, что и он держится на пределе. Прайс — словно скала. Он не позволял себе показать слабость, но было ясно, что ему также тяжело это слышать. — Сколько он, блядь, там пробыл?! — голос Газа сорвался на крик, и он ударил кулаком по столу, так что папки с документами чуть не разлетелись. — Как он выбрался?! Какая тварь это всё подстроила?! Он кричал так, будто именно Кейт была тем самым врагом — тем, кто держал Соупа в плену и издевался над ним. В его глазах не было ни капли сомнения, только гнев, обжигающий до костей. Кейт молчала. Она понимала его ярость. Понимала — и чувствовала вину. Внутри всё выворачивало от осознания, что её собственная одержимость погоней за террористом ослепила её. Она не заметила, не доглядела. Возможно, именно это стоило Соупу слишком многого. Прайсу пришлось встать и положить тяжёлую руку на плечо Газа, заставляя его сесть обратно. В этом движении чувствовалась твёрдость командира, но и забота о человеке, который вот-вот сорвётся. Роуч тут же придвинулся ближе, молча, не произнеся ни слова, но его присутствие само по себе было поддержкой. Кейт смотрела на них и понимала: их чувства были зеркалом её собственных. Она видела в их реакциях ту же боль, которую пережила, когда впервые услышала о том, что случилось с Соупом. Тот же ком в горле, то же желание всё разнести, лишь бы не верить в услышанное. — Почти месяц нам пришлось организовывать новую миссию по его спасению. Его ребята вернулись за ним. — Она старалась держать лицо, быть стойкой, но внутри всё снова рушилось. Перед ней тут же вставал образ Соупа — измученного, бледного, с глазами, в которых ещё тлел огонь, несмотря на то, что тело отказывало. Её сердце болезненно сжалось: ведь именно этот огонь и погубил его. — Медики еле вытянули его с того света, но этот упёртый говнюк не захотел восстановиться должным образом. Как только узнал, что вы идёте за Камилем... — её голос стал тише, но твёрдость в нём не пропала. — Он начал действовать втихую. Думаю, даже если бы ты не обратился к нему, он пришёл бы сам. Все начали понемногу отходить, каждый по-своему переваривая услышанное, пряча мысли в себе. Тишина — тяжёлая, вязкая, словно сама впитывала чужую боль. Но именно в ней Призрака накрывает воспоминание: Соуп хромал, едва заметно, будто не хотел показывать слабость. Вспоминает, как тот порой «выпадал», глядя в пустоту, будто на секунду теряя связь с этим миром. И как дёргался от любого прикосновения. И только теперь Гоуст понимает, как он был слеп. Он, чёртов мудак, не видел того, что творилось прямо у него перед глазами. Его человек, дорогой ему человек, сержант, переживал флэшбеки, сгорал в собственном аду — а он ничего не сделал. Гоуст убил человека, который над ним издевался — жестоко и без сожалений. Несмотря на это, кошмары всё ещё мучают его. Мучают так, что ему проще не спать, проще ни с кем не говорить, проще закрываться от всех — как физически, так и морально, потому что его тело с ног до головы покрыто шрамами. Проще занимать себя работой и тренировками, чтобы хоть как-то приглушить эти издевательства его травмированного мозга. Каждая линия на коже — напоминание. Каждая ночь — пытка. Он не хочет даже думать, через что пришлось пройти его сержанту, но он точно знает, что для террористов пытки — это искусство. Они готовы на всё, лишь бы получить информацию, да и просто ради веселья. И эта мысль вгрызается в него: Джонни прошёл через всё это. Один. И хотя Камиль теперь под стражей, ему хочется самолично добраться до него. Он хотел бы добраться до него сам. Хотел бы выпотрошить каждую кишку, растянуть его мучения на дни, заставить его прочувствовать каждую боль, каждый ужас, через которые прошёл Джонни. Хотел бы довести его до того момента, когда тот молил бы о смерти — лишь бы прекратить. И всё равно не остановился бы. Эта мысль прожигает его насквозь, становится частью его самого. Он знает: отныне она всегда будет жить в нём, пока он не воплотит её в реальность. Шла уже пятая по счёту сигарета. Он даже не заботился о том, куда девать окурки — просто сжимал их в перчатке, копя этот мусор, будто символ собственной ненависти и бессилия. — Крысу-то нашли? — Голос звучит хрипло, грубее, чем обычно, из-за долгого молчания и курения, но ему плевать. Сейчас ему хочется пролить кровь. Чью угодно — лишь бы это была кровь тех, кто посмел причинить боль Джонни. Его вопрос звучит так, будто он уже готов рвать зубами, стоит только услышать имя. В комнате на мгновение становится ещё тише, и все взгляды синхронно поворачиваются к Кейт. — Да, мы его нашли. — Гоуст, не смей. — Ответ Прайса разрезает воздух, как выстрел. Чёртов капитан, он всегда знает, что творится в его голове. Его хмурый взгляд и скрещённые руки на груди — немой сигнал тревоги для всех. Для Гоуста — ярлык на лбу: вижу, что ты задумал, и не позволю. — Нам хватило прошлого раза. Гоуст знает, о чём он. Знает и то, что Прайс прав. Но ненависть бурлит слишком сильно — как яд, что разъедает его изнутри. Он поворачивает голову, выпускает струю дыма и бросает в ответ сухо, почти рыча: — Выбор имеет последствия. Они выбрали неверно. И это правда. В его логике всё просто: они предали — они должны умереть. У него нет моральных дилемм, нет страхов перед судом или трибуналом. По документам он давно мёртв. Ни один протокол, ни одна статья закона не коснётся его. Его нельзя уволить, нельзя осудить, нельзя остановить. И главное — никто не сделает эту работу так, как он. Никто не умеет быть таким безжалостным, таким холодным, таким точным. Он уже проходил через это. Люди когда-то поплатились за то, что сделали с Роучем, и он ни секунды не пожалел. Почему сейчас должно быть иначе? Гоуст лишь пожимает плечами, мол, ничего не обещаю, но обязательно что-то натворю. Воздух натягивается, как струна. Никто не двигается, никто не говорит — все ждут, чем это закончится. В дверь неожиданно стучатся. Не будь они элитными солдатами — обязательно бы вздрогнули. Все поворачиваются на звук, и только Ласвелл остаётся неподвижной, задержав дыхание, словно собираясь с силами. Последний раз смотрит на них, на каждого — и этот взгляд предупреждение. — Войдите. Как только Соуп открывает дверь, в нос ударяет сильный запах сигарет, заставляя его поморщиться. Источник дыма оказывается прямо перед ним, когда он заходит в комнату. Гоуст сидит на диване. Ему требуется мимолётный взгляд на мужчину, чтобы по его позе и поведению понять, что что-то не так. Лейтенант редко бывает настолько напряжённым. Он обводит остальных взглядом — и они выглядят так же. Такая атмосфера заставляет МакТавиша сильнее нахмуриться. Будто все знали что-то, чего не знал он. — Я принёс отчёт. Что-то случилось? — Он протягивает Ласвелл довольно толстую папку, что может означать лишь одно: Соуп отдал ей весь материал по Камилю. Кейт благодарно кивает и начинает пролистывать отчёт, позволяя команде наконец поговорить. Он облокачивается бедрами на её стол и скрещивает руки на груди. Вроде бы незначительный жест, но таким образом он пытается защититься от всего плохого, что его сейчас может ожидать. — На меня всё-таки написали жалобу за нападение? — В первую очередь он обращается к Ласвелл, поскольку она была ответственна за него в этом задании. — Никто не будет свидетельствовать против тебя, Джонни. — Обращение по имени ещё сильнее заставляет его напрячься, хотя Прайс пытается его успокоить. — Мы просто... У него нет идей, как оправдать себя или свою команду. Они не должны показывать, что что-то знают, но это довольно сложно. Роуч готов прыгнуть на парня и крепко обнять, будто бы это помогло исправить их ошибки прошлого и защитить от травмирующего опыта. Газ даже не смотрит на него — для него это знак, что его бывший лучший друг что-то скрывает. Гоуст и Прайс выглядят почти как всегда. — Мы просто обсуждали твой отпуск и как тебе это не понравится. — Его спасает Ласвелл. Она не хотела испортить всё ещё больше — и тем более позволить команде испортить всё. — Отпуск? Я не просил об отпуске. — Соуп полностью поворачивается к ней, хотя поза всё ещё защитная. Он боится думать о том, как сойдёт с ума в четырёх стенах и одиночестве. — Хотя моим парням он бы не помешал... — Послушай, Соуп, — она встаёт со своего места, но в этот раз осторожно и плавно, словно могла спугнуть его. Соуп хмурится, но не отстраняется. Он позволяет ей подойти ближе, и в этом молчаливом жесте — куда больше доверия, чем в любых словах. — Ты давно не отдыхал. Тебе нужно восстановить здоровье. Понимаешь, о чём я? — Честно говоря, нет. Вы просто хотите, чтобы я гнил в квартире, пока есть возможность заниматься чем-то полезным. — Ласвелл непроизвольно начинает улыбаться. Хотя перед ней уже стоял совсем другой человек, который через многое прошёл и многое повидал, она всё равно видит того молодого парня с ирокезом и бурлящей яростью ко всему плохому в мире, того парня, что всегда лез в самое пекло, жертвуя собой ради своих близких и мира на земле, того парня, что никогда не сидит на месте, неважно, как он себя чувствует. Она видит перед собой взрослого мужчину, закалённого болью, но всё ещё того же Соупа. — Почему вы улыбаетесь? — он щурится, а в голосе слышится недоверие. Соуп скептически относился к хорошему настроению Кейт, поскольку после этого всегда следовала нежная забота, к которой он не привык. Они так взаимодействовали между собой, будто никто больше не существовал. Их отношения были слишком близкими. — Я говорю про это, — отвечает она тихо и, прежде чем он успевает отступить, лёгким движением касается его бока, где скрывается перевязанная рана. Джонни вздрагивает. — А улыбаюсь я, потому что знаю тебя лучше, чем ты сам. И я знаю, что если тебя не заставить, ты никогда не позволишь себе отдышаться. И этот вопрос не подлежит обсуждению — это приказ, капитан. Твои ребята также свободны на месяц. МакТавиш хочет что-то возразить, но предупреждающий взгляд Ласвелл заставляет его промолчать. — Чтобы завтра до обеда ты пропал с моих глаз долой, я понятно объясняю? — Она возвращается на место и выжидающе смотрит на него. Соуп, признав поражение, кивает и направляется к выходу. — Соуп? Он тихо выдыхает и останавливается у двери, кидая на неё взгляд через плечо. Только сейчас до него начинает доходить, что на их представление смотрела вся команда. Такие пристальные взгляды всегда говорят о том, что потом его достанут с вопросами. Это было что-то другое — будто они впервые увидели, насколько близки Кейт и Джонни. Его в целом стало напрягать чрезмерное внимание к своей персоне. Руки начинают мелко дрожать, а сердце ускоряет свой темп. Он пытается медленно и незаметно дышать, но вряд ли остаётся таким уж незамеченным. — Что сказала миссис Картер? Чёрт. Обсуждение своего ментального здоровья после травмирующего события со всей его бывшей командой — последнее, чего он хотел. Но Соуп также по своему опыту знает, что если не ответит сразу и прямо, то Ласвелл поднимет эту тему при ком угодно и в любой ситуации. Он поджимает губы и тихо шипит: — Всё хорошо, я иду на поправку. — Молодой капитан старается смотреть только на Кейт, не желая видеть в чужих глазах жалость или, что ещё хуже, отвращение. — Эндрю сказал, что это не так. — Эндрю стоит закрыть свой рот и слушаться своего капитана, — резко бросает Соуп. В голосе сквозит усталость и немного злости. Он знает, что солдат заботился о нём, но от гиперопеки ему становилось только хуже. Раньше, может быть, он и принимал бы заботу с благодарностью. Но теперь… теперь он уже не тот Джонни. В этот момент команда начинает переглядываться — кто-то кашляет в кулак, кто-то отворачивается. Ему плевать, как это выглядит со стороны, как это отражает его как капитана, — теперь Соуп предпочитает, чтобы никто не лез ему в душу и уж точно не пытался опекать его. На секунду он задумывается над тем, как раньше делал всё это по отношению к Гоусту. Эта мысль заставляет его бросить быстрый взгляд на всё ещё курящего лейтенанта. Тот выглядел более расслабленным, чем раньше, и с интересом смотрел на Соупа. Он мысленно извиняется перед ним. Он не хочет больше здесь находиться. Чужие внимательные взгляды слишком сильно давят на него, словно он снова лабораторная крыса для экспериментов и издевательств. Соуп в мгновение ока вылетает из кабинета, зная наверняка, что таким уходом расстроил Кейт, но ещё секунда — и у него случится паническая атака. Он слишком устал для этого дерьма.

***

Он успевает успокоиться, пока идёт обратно к себе в комнату. Ласвелл права насчёт отпуска, точно так же, как прав и Эндрю, но именно это его раздражает. У него не было нормального отпуска с тех пор, как он покинул отряд 141, а потом — многочисленные ранения, физическое и ментальное насилие. Но так легко привыкнуть к боли, привыкнуть к темноте внутри себя, что проще откладывать это всё на потом. Занимать себя многочисленными делами, только чтобы не чувствовать и не думать о чём-то плохом. Соуп привык так жить. Ласвелл организовала им поздний ужин, за что они все были ей очень благодарны. МакТавишу тоже стоило поесть, тело требовало того, но при этом его воротило от одной мысли о еде. Всё-таки он решил попытать удачу. Стоило ему заглянуть в общую комнату, как сразу же раздались радостные вопли. Вся его команда была здесь. Соуп также заметил ещё пару солдат из другого отряда и кивнул им в знак приветствия. — Мы уже не надеялись тебя сегодня увидеть. Как всё прошло, капитан? — Мигель подскакивает со своего места и через секунду оказывается в его личном пространстве, из-за чего МакТавиш резко дёргается. Все привыкли к этому, поэтому даже не обращали внимания. Ему пришлось объясняться, когда это впервые случилось после его плена — это было ужасно неловко и нервно для него, но все отнеслись с пониманием и не воспринимали на свой счёт. Теперь же они часто это делали, чтобы Соуп меньше пугался прикосновений. Что, на удивление, хорошо работало. — Мы отложили тебе пару кусков твоей любимой пиццы. Соуп не в силах сдержать улыбку, смотря на своего счастливого солдата, берёт тарелку с едой и приобнимает парня за плечи. Они часто собирались все вместе после миссий — это их сплачивало. И Соуп чувствовал себя частью чего-то большего. Он чувствовал себя дома. И то, что они, как всегда, ждали его прихода, чтобы все вместе посидеть, трогало его сердце. В армии нельзя привязываться. Но когда у тебя такие прекрасные люди — как в плане работы, так и в плане человеческих качеств — Соуп просто не в силах сопротивляться тому огоньку внутри себя. Он благодарен, что судьба сложилась так, что теперь он окружён своими людьми. Что всё сложилось так, как сложилось. — Спасибо. Всё относительно в порядке, — он кидает недовольный взгляд на Эндрю, который, в свою очередь, закатывает глаза. — Нас настоятельно просили исчезнуть с базы до обеда — у нас у всех начинается отпуск. Комната вновь наполняется радостными возгласами. Соуп удобно устраивается в углу комнаты на кресле, желая получить хоть чуть-чуть личного пространства. Плюс, это возможность наблюдать за всем происходящим в комнате. Все приступают к еде и обсуждению миссии. Несмотря на то, что прошло уже пару часов, кровь ещё кипит от адреналина. Мигель делится, как чуть не словил пулю, если бы не Тайлер. Тот выглядит гордым собой, но Соуп также улавливает искреннюю заботу о своём товарище. Оскар упоминает другой отряд, восхищаясь тем, как они слаженно работали. Эндрю рассказывает, как перевязывал капитана, пока тот, как обычно, сыпал шутками после миссии. Пару удачных они пересказывают, и все хихикают — даже солдаты не из его отряда. Впервые за долгое время всё так хорошо, что это заставляет его нервничать. Они просто проводят тихий вечер, вспоминая прошлые удачные миссии, чтобы закрепить чувство победы. — Помню, как Соуп уснул мёртвым сном прямо в самолёте после задания на Кавказе. Он совсем не двигался, я даже начал переживать — жив ли он, — рассказывал Мигель, сидя на полу в ногах Тайлера. Места было много, но никто не решался это комментировать. Им нужно было осознать, что они оба вернулись живыми после миссии. Соуп понимал их, как никто другой. — Это вы не видели Гоуста, когда Соуп на нём уснул, — неожиданно включается в разговор Газ. Все поднимают глаза на вошедшую команду. Рядом с Газом стоял Роуч, а за ними — Прайс и Гоуст. В них не было прежнего напряжения: Газ с улыбкой смотрел на своего друга, пока Роуч весело всем махал рукой. Только капитан и лейтенант не выражали ничего. Это было так в их стиле, что Соуп даже не переживал по этому поводу. — Мы буквально складывали на него всё, что только видели, чтобы проверить его неподвижность. Подождите, я найду фото. Гоуст угрожающе прошептал его имя, но тот только отмахнулся. Он вошёл в комнату и присел на корточки, поворачивая телефон с немного размытой фотографией. Соуп не мог сдержать искренней улыбки от взгляда на фото. Он, как сейчас, помнит, каким уставшим был и просто решил подремать. Он удобно устроился на плече Гоуста, который, как ни в чём не бывало, сидел смирно. Оба не спали почти двое суток, но Соуп больше не мог держать глаза открытыми, так что вырубился при первом удобном случае. Он всё ещё удивляется, как Гоуст не уснул прямо в самолёте эксфила после такой бурной миссии. — Боже, ты что, улыбаешься? — поддразнил его Эндрю, когда наконец оторвался от фото и взглянул на своего капитана. За ним последовали все остальные. Это заставило его волноваться пару секунд, но он быстро взял себя в руки. — Отвали. Это были хорошие времена. — Это была правда, и он не собирался скрывать, что был счастлив тогда. Даже если это вызывало у него укол грусти от осознания, что этого больше никогда не будет. Он встал со своего места, решая, наконец, выпить чего-нибудь. Он провёл на этой базе несколько дней, так что прекрасно знал, где кто прячет свой алкоголь. Его взгляд скользнул по Гоусту, который уже смотрел на него. Только в этот раз Соуп не смог его прочитать. Он лишь пожал плечами — мол, что ты удивляешься моей искренности — и отвернулся. — Там ещё осталась пицца, поужинайте, — он указал на стол, заваленный коробками из-под пиццы. Открывая ящик Газа с выпивкой, тот лишь одобрительно кивает и тоже берёт банку пива. В итоге они все хорошо ладят. Газ и Роуч втягивают Мигеля в разговор, Оскар и Эндрю тихо переговариваются о своём; Газ устраивается рядом с Мигелем на пол, но лицом к дивану, где сидели ребята; Оскар с довольным вздохом втискивается между Эндрю и подлокотником. Гоуст, на удивление Соупа, завязывает разговор с Тайлером. Он не слышит, что именно они обсуждают, но Гоуст занял его место на кресле, так что ему приходится присоединиться к капитану за столом, опять же поворачиваясь так, чтобы всех видеть. — Что-то остаётся с нами навсегда, да, сынок? — Соуп переводит вопросительный взгляд с болтающих ребят на капитана, делая глоток пива. — У вас одна привычка на двоих — всегда стараетесь занять самый дальний угол. Соуп непроизвольно смотрит на Гоуста, который что-то пытается показать руками, держа одной рукой стакан с крепким напитком. Однако Тайлер кивает на каждое слово, спрашивая что-то ещё. — Он неплохо справляется, — он кивает в сторону лейтенанта и своего солдата, заставляя капитана взглянуть на них. Прайс прослеживает его взгляд и довольно кивает, возвращаясь к еде. — Вполне. Он стал ходить к специалисту, так что его мозги немного подправили. — Соуп не скрывал своего удивления. Когда он ещё был в команде, никто и не заикался про это. Мужчина замечает это и продолжает объяснять: — После твоего ухода всё стало совсем паршиво: он огрызался на всех, почти не ел, с миссий выходил полностью в крови, даже когда это не было необходимо, — Прайс кривится от воспоминаний. Видимо, настолько всё было плохо. — В итоге мы все буквально затолкали его в кабинет врача. Долго не было никаких результатов. Мне даже казалось, что всё становится только хуже, но со временем мы все стали замечать изменения в его поведении. Он стал более открытым, следил за собой, даже сам вызвался тренировать новичков, при этом не убивая их за любую ошибку. МакТавиш видел по глазам, как Гоуст улыбается под маской. Чёрт, как давно он не видел этой улыбки. Он искренне был рад, что лейтенанту становилось лучше. Хотя ему потребовался уход Соупа, чтобы наконец обратиться за должной помощью. Он всё ещё был грубоватым и пугающим для людей, которые не были с ним близко знакомы. Но это значило, что он работал над собой и видел своё будущее со здоровой психикой. «Думаешь, он будет с тобой после всего, что тебе пришлось пережить? Не будет смотреть с отвращением и ненавистью?» Теперь слова Камиля имели ещё больше смысла. Учитывая, что Гоуст почти добровольно пошёл к специалисту, у него просто не было шансов. У него ещё тогда их не было, почему он вообще об этом думал? Словно разлука на несколько лет поможет лейтенанту понять, что он потерял. Но в итоге он двинулся дальше. Пока Соуп не мог прожить и дня, не вспоминая их последний разговор. Они поменялись местами, и теперь МакТавиш был ментально нестабилен для этого всего. Он правда был сломлен и больше не мог функционировать как простой человек, только как оружие для убийства. Возможно, это было для него лучшим решением. Видимо, им просто не суждено быть вместе. Соуп пытался принять эту мысль последние несколько лет, каждый раз вспоминая перед сном их лучшие моменты, вспоминая, как они были счастливы. Ничто не длится вечно — ему нужно с этим смириться и жить дальше. — Думаю, у него произошёл небольшой откат, когда он увидел тебя перед миссией, — признался Прайс, наливая себе новую стопку виски. — Хотя, думаю, ему это полезно. Честно говоря, никто не замечал, как положительно ты на него влиял, пока не ушёл. Соуп уже хочет открыть рот, чтобы начать оправдываться, но капитан лишь кивает головой в знак протеста. — Не надо. Ты здесь в первую очередь ради работы, ради карьеры, а не чтобы исправлять то, что сломал не ты, — философски заканчивает Прайс, поднимая стакан в знак тоста. Ему не остаётся ничего, кроме как чокнуться с ним бутылкой и сделать глоток. Больше они не поднимают эту тему, делясь тем, как прошли их последние годы порознь. Конечно, Соуп не упоминает о плене, а Прайс не спрашивает. Спустя час комната начинает редеть. Первыми уходят Мигель и Тайлер, прощаясь со всеми и крепко обнимая своего капитана, поскольку увидятся они ещё не скоро. Потом уходят Прайс и Роуч. Остальные сидят до последнего, тихо переговариваясь, пока Газ не начал засыпать прямо на диване. В итоге Эндрю пообещал проводить его до его комнаты и уложить спать. Соуп также крепко обнялся с ними, тихо благодаря его. Тот, конечно, странно покосился на него, но пошёл провожать товарища в комнату. В конечном счёте остались только он и Гоуст. Его бы раньше это напрягало, но теперь Соуп знал чуть больше — словно это многое меняло. Он просто молча начал убирать со стола, складывая многочисленные пустые коробки из-под еды в мусорку, после — поступая так же с банками пива и другими пустыми упаковками. Гоуст молчал всё это время. Соуп тоже не пытался завязать разговор, чувствуя этот момент особенно интимным после стольких лет разлуки. Словно всего этого не было, словно Джонни снова мог подойти и спокойно уснуть на своём лейтенанте, не встречая отказа и агрессии. Вся комната была полностью убранной, только два чёрных мешка у выхода говорили о том, что тут вообще кто-то собирался. Соуп потянулся за ещё одной бутылкой пива, когда послышался шорох со стороны лейтенанта. Тот почти уже вышел из комнаты, когда Джонни поймал его на этом. — Стой, — он окликнул его, замечая, как тот дрогнул от приказного тона. Это было что-то новое для них обоих. Гоуст медленно повернулся в его сторону, ожидая продолжения. Капитану требуется немного времени, чтобы собраться с мыслями, параллельно открывая бутылку пива. — Я хотел извиниться. Соуп никогда не видел настолько удивлённого Гоуста. Всегда идеальный и холодный солдат дал трещину и выглядел в замешательстве. Возможно, это всё алкоголь. — Что? — это всё, что он может прохрипеть в ответ. Его глаза, непривычно для Соупа, начинают анализировать его с головы до ног, словно детектор лжи, пытаясь уловить хоть намёк на обман. — Я сказал, что хотел извиниться. Мне жаль, что я так вас покинул и ничего не объяснил. Тем более вывалил на тебя то, что не должен был... — «Мне жаль, что я тогда тебе признался» читается по его глазам и между строк. Гоуст хочет что-то сказать, но не может подобрать слов. Соуп продолжает: — Ты был прав насчёт того, что армия — не место для дружбы. Так что прости, что так поступил с тобой. И с командой. Мне жаль, что я разрушил это всё. Они стоят несколько секунд в полной тишине. Соуп не в силах поднять взгляд с пола, не желая снова сталкиваться с тем холодным и закрытым Гоустом. Видеть только стальной взгляд солдата, идущего на смерть. Видеть отвращение и ненависть к нему. Он пытается сказать что-то ещё, но ком в горле не даёт сделать даже полноценного вздоха, поэтому лишь глотает воздух, как рыба. Гоуст также молчит, просто не зная, как реагировать на эти извинения. Он вообще их заслужил? Ведь это из-за его реакции их покинул лучший подрывник и просто невероятный человек. Он жалел о своей реакции все эти годы. Джонни больше не в силах выносить этого напряжения, так что осторожно хлопает мужчину по плечу, шепча тихое «спокойной ночи», и покидает комнату быстрее, чем Гоуст успевает остановить его. Что за чёрт?..