i used to shine bright like gold

But tell me now, where was my fault

Но скажи, где моя вина, In loving you with my whole heart.

если я люблю тебя всем сердцем.

mumford & sons - white blank page

***

Соуп был благодарен Ласвелл за помощь в организации отпуска. Ночью он так и не сомкнул глаз, вновь и вновь прокручивая в голове последние несколько суток. Так что сейчас он был выжат как лимон, учитывая большое количество алкоголя в крови. Который давал о себе знать, пульсируя в висках медленным, вязким ритмом. Тело было усталым, но разум — беспокойным. Он не помнил, когда в последний раз отдыхал по-настоящему. Некоторые из его ребят улетели ещё утром, кто-то отправлялся позже, чем он, поэтому пошли его провожать. Эндрю строго наказал следить за своим ранением и не нажираться в сопли. Иронично — вторую часть приказа он нарушил уже через пару часов. Как только он ступил в самолёт, который должен был доставить его до Лондона, сразу же задремал в привычной позе, чуть сгорбленная, с руками, сжатыми на груди. Лёгкая тряска самолёта, на удивление, успокаивала его. С ночи он не встречался со своей бывшей командой, что, наверное, было к лучшему. Стоило ему приземлиться, как стали поступать сообщения от них. Кроме Гоуста, конечно же. Все желали хорошо провести отпуск и выходить на связь периодически. Соуп посчитал это странным, но ответил каждому. Он старался не думать об их с Гоустом разговоре. Точнее — о своём монологе. Просто чтобы лишний раз не расстраиваться из-за этого. Хотя давалось это с трудом. Относительно недавно, пару лет как, он снимал квартиру в Лондоне. Почему-то считал неправильным возвращаться к себе на родину, чувствуя себя испорченным. Его собственное отражение в зеркале вызывало у него странное чувство — будто смотрел на кого-то другого, похожего на него лишь контуром лица и усталыми глазами. Больше всего он не хотел расстраивать своих родных своим видом, да и состоянием. Сложно объяснить родным, что его несколько месяцев держали в плену и жестоко издевались. В лучшем случае они бы просто плакали от услышанного. А он не вынес бы их слёз. Он не хотел их беспокоить — и заставлять их переживать тем более. Так что да, он жил в Лондоне. Здесь никто не задавал вопросов, никто не знал его имени, и это было спасением. Повышение позволяло ему снимать небольшую, но уютную квартирку в спокойном районе, не желая беспокоиться о лишнем шорохе в более опасных кварталах; нанимать работницу, чтобы приходила убираться и поливать цветы. Миссис Картер посоветовала приобрести пару растений — будто бы это могло помочь ему больше заботиться о своём ментальном здоровье. Заботиться? Он едва мог заставить себя завтракать, едва вспоминал, когда в последний раз спал без кошмаров. Она сказала, что разговоры с ними помогают им лучше расти. Он пробовал. Несколько раз. В лучшие дни Соуп просто срывался на них, поэтому в его присутствии они почти что увядали. До квартиры он добирался полтора часа, успев снова подремать в метро и обматерить себя за то, что выбрал жильё так далеко от базы в Лондоне. Джонни ругался на себя каждый чёртов раз, когда приезжал в отпуск, хотя это и было крайне редко. На лестничной площадке он столкнулся с соседями — милой пожилой парой, что жила на его этаже. Они с большой радостью встретили его, заключая в крепкие объятия. МакТавиш сдерживал себя как мог, чтобы не дрогнуть от чужих прикосновений. Они знали, кто он и кем работает. Их сын также служил, но погиб несколько лет назад. Поэтому он был своеобразной подменой для них, чтобы они не совсем грустили. Пара часто приглашала его на чай с пирогом — и кто он такой, чтобы отказаться от домашнего пирога с вишней? Он, в свою очередь, чинил всё, что успело сломаться за его отсутствие. Они также любили делиться историями из своей молодости; истории про их любовь всегда были его фаворитами. Миссис и мистер Адамс были рады его видеть и настойчиво звали его завтра на пирог. Он с большой охотой согласился. Дом встретил его идеальной чистотой. Значит, работница была совсем недавно. В этом доме не было ни фотографий, ни каких-либо других предметов уюта. Всё — для комфортной жизни, и ему этого хватало. Тишина звенела, будто осуждала его за то, что он снова вернулся сюда один. В каждой поверхности, в каждой идеально расставленной вещи ощущалось не присутствие, а отсутствие — как будто дом ждал кого-то, кто так и не пришёл. Усталость брала своё, так что он рухнул на диван в зале прямо в одежде, в которой приехал. Сумка с минимальным количеством вещей осталась в коридоре. Несмотря на то, что он проспал весь полёт, а потом и поездку до дома, он всё ещё чувствовал себя ужасно уставшим. Эта усталость не уходила со сном, она была внутри, в каждом вдохе, в каждой клетке, будто сама жизнь стала чем-то тяжёлым и вязким. Сон накрыл его быстро, за что он был неимоверно благодарен. Проснулся он от невероятной духоты. Видимо, он настолько устал, что мозг не генерировал даже кошмары, так что, проспав несколько часов подряд, он чувствовал себя намного лучше. Если это вообще можно было назвать «лучше». Просто менее разбитым. Джонни сладко потянулся, вглядываясь в темноту вокруг. Электронные часы показывали поздний вечер. Выйдя на балкон, он вдохнул полной грудью не такой уж свежий, но всё же воздух. Город потихоньку готовился к ночи: улицы заливал красивый свет от многочисленных вывесок и от простых фонарей, люди возвращались домой после тяжёлого рабочего дня. Он наблюдал за ними, как за существами с другой планеты — живыми, спешащими, смеющимися. Их мир был прост, и именно эта простота вызывала у него боль — потому что он больше не помнил, каково это, просто жить. Ему нравилось сидеть здесь по несколько часов, наблюдая за простыми людьми с их беззаботной жизнью, где единственными проблемами были оплата счетов и мысли о том, что приготовить на ужин. Это его успокаивало. Но, учитывая, что он проснулся весь в поту, ему хотелось поскорее принять расслабляющую ванну. Он оставил балкон открытым, направляясь сразу же в ванную и включая воду, оставляя её набираться. Первые звуки текущей воды отозвались в голове странным эхом — будто шум дождя на крыше убежища, где он когда-то прятался. Всё внутри напряглось, как будто тело не верило, что вокруг тишина и безопасность. За это время он успел разобрать дорожную сумку, постелить новое постельное бельё, заказать поздний ужин — поскольку он так нормально и не позавтракал из-за нервов — и посмотреть серию какого-то глупого сериала. Чужой голос тихо шептал одни и те же слова, не давая расслабиться. В холодильнике он нашёл пару банок пива, что не могло его не радовать. Одну он открыл сразу же, делая глоток холодного напитка. Холод обжёг горло, но вместе с тем принес странное чувство — будто напомнил, что он всё ещё жив. Всё ещё человек, пусть и наполовину разбитый. Где-то в барной стойке у него должно было остаться пару бутылок чего-то крепкого, что не могло не радовать. Ты испорчен. Как только ванна наполнилась достаточно, он сразу же сбросил одежду и забрался в воду. Тепло обволокло тело, кожа будто не принадлежала ему — каждая царапина, каждый шрам отзывался болью, как напоминание о том, что покой всё ещё не его право. Он прихватил пистолет, спрятав его под полотенце на закрытой корзине для белья, и бутылку пива. Если отдыхать, то на полную. Если он и стал параноиком, то это не его вина. Тишина заставляла его нервничать сильнее, чем выстрелы. Казалось, что в любой момент из-за двери донесётся крик, взрыв, или чей-то тяжёлый шаг. Открой глаза — ты испорчен. Теперь расслабиться было непозволительной роскошью — мозг просто не мог переключиться, поджидая опасность каждую секунду, тем самым держа его в тонусе каждую чёртову секунду. В таком состоянии МакТавиш совсем не думал о своей ране, которая сразу же начала неприятно щипать, стоило ему погрузиться в горячую воду. Это отрезвляло и приводило в чувства. Наверное, он всё-таки был мазохистом. Боль была единственным, что он по-настоящему чувствовал. Испорчен. Погрузившись в воду с головой, Джонни окончательно расслабился. Тепло приглушило всё — дыхание, мысли, даже пульс. Он задержал воздух, как будто пытался остаться подольше в этом беззвучном мире, где ничего не нужно чувствовать. Мысли сразу же испарились, оставляя после себя звенящую тишину.

***

Предстоящая миссия должна была быть скучной: просто собрать немного материала о новом террористе Камиле, который возомнил себя королём, и его территории. Не вступать в контакт, просто наблюдать, считать, сколько где людей, как часто меняются и каким маршрутом ходят. Всё просто. Гоуст отчасти любил такие задания. С одной стороны, ничего не угрожало жизни, но с другой — всегда нужно было быть наготове, нельзя было отвлекаться, ведь в будущем неточная информация могла стоить кому-то жизни. Возможно, самым дорогим ему людям. Поэтому такие задания он выполнял строго идеально. После короткого брифинга он успел проверить всё необходимое для этого задания, согласовать время вылета в последний раз и поужинать. Хотя обычно у него не было аппетита перед миссиями, он знал, что этот приём пищи мог стать последним на многие дни — если не навсегда. Так что через силу он пошёл поужинать со своей командой. Было приятно послушать глупые препирательства Газа и Соупа, иногда — замечания и, конечно, ужасно пошутить самому. Это было своего рода ритуалом: на завтрак, обед и ужин они занимали столик в углу, каждый на своём месте — это давало чувство нормальности, будто они просто группа друзей, которая любит встретиться за едой и хорошо провести время. Гоуст ценил эти моменты. Так было и в этот раз: Газ жаловался на новобранцев, какие те непослушные дети; Джонни отвечал, что тот сам точно такой же, за что получил подзатыльник; И, как хороший друг, обещал помочь завтра с учениями, незаметно для всех остальных, но заметно для Гоуста, воруя у того яблоко. Завтра Гоуст будет за несколько тысяч километров отсюда, но что-то тёплое разливалось внутри, когда он думал, что ребята будут тут в безопасности. Что Джонни будет здесь. Сбор на взлётной полосе — примерно через час. Он закончил с последним сбором вещей, ещё раз детально всё перепроверив. Отчего-то внутри завязывался комок волнения, поэтому было принято решение принять душ, чтобы освежиться и успокоиться. Холодная вода подействовала как надо, настраивая на миссию. Грим потёк, так что ему пришлось тщательно всё смывать, чтобы нанести заново. Он быстро одевается — никаких лишних движений, только чёткость: футболка, штаны, кофта, обувь, маска. Он уже открывает банку с краской, как раздаётся стук — вырывая Гоуста из мыслей и заставляя замереть на секунду, чтобы распознать звук и определить, кто стоит по ту сторону двери. Лишь по манере стука сразу стало понятно, кто это. — Входи. Ирокез появляется в дверном проёме. Соуп разглядывает комнату мгновение, чтобы обнаружить отсутствие лейтенанта, что, видимо, приводит его в ступор. Гоусту не нужно видеть этого — он слишком хорошо выучил своего сержанта, его поведение и реакции. — Ванна, Джонни. — Наконец, пальцы пачкаются в чёрной краске, а затем начинают окрашивать и лицо. Джонни осторожно заглядывает в ванную, явно не желая беспокоить старшего, если там что-то личное. Тот поубавил пыл и меньше пытался лезть Саймону в душу, стараясь сохранять то доверие, которое заслужил… достаточно необычным способом, спросите любого. Призрак считал это милым. — О, элти, не стоило так готовиться к нашему свиданию, — из-за спины послышался тихий смешок. Он только закатил глаза на шутку младшего. Наверное, он повернулся слишком резко, от чего Соуп отшатнулся — просто сила привычки. Но эти удивлённые голубые глаза нужно было видеть. — Ты что-то хотел, Джонни? — Грим закрывает лишь правую бровь и часть правого глаза, что в сочетании с блондинистыми ресницами и карими глазами заставляет Соупа сравнить лейтенанта с далматинцем. Теперь смех сержанта не такой скрытый, на что Призрак только хмурится и вызывает ещё больше смеха у сержанта. — Что? Проходит несколько минут, прежде чем Соуп смог остановиться смеяться, согнувшись пополам и держась за живот. Ему остаётся только смиренно ждать, пока тот успокоится, но он никому не признается, что это были лучшие минуты его жизни. Кто бы что ни говорил, ему нравилось, каким громким, энергичным и шумным был Джонни. Один только взгляд на него — и плохой день несомненно превращался в хороший. Голос на кухне в бессонные ночи или ночи с кошмарами всегда успокаивал его, так что он засыпал прямо на диване в общей комнате. Боль в спине после этого была жуткая, но тепло тела Джонни и его рассказы тихим голосом стоили того. Соуп вскоре успокаивается, тихо выдыхает и разводит руки в стороны, прикрыв глаза, видимо, чтобы привести себя в чувство. Саймон все это время не сводит с него испепеляющего взгляда. — Прайс, просил передать, что взлёт переноситься на двадцать один десять. – Он старается говорить как можно более профессионально, но в конце все же Призрак слышит нотки веселья. Если бы МакТавиша здесь не было и кто-то другой сообщил ему эту информацию, прежняя тревожность бы вернулась, но рядом с ним он даже не обращает на это должного внимания. В голове загорается мысль, а на лице — хитрая улыбка. — Отлично, – Краткий ответ и подозрительно довольный старший заставляет Джонни вопросительно уставиться на него. Он слышит его ухмылку, но даже не успевает отреагировать, когда тот резко появляется перед ним, беря свободной и чистой рукой его руки в звхват. — У нас будет время поиграться. Только Джонни хочет спросить что тот имеет ввиду, как он чувствует холодные пальцы на своём лице, размазывающие краску по его лицу. Едва его мозг обрабатывает то, что происходит, как он начинает извиваться и вырываться, прося того прекратить эти "мучения". Нет, это не было противно, нет, ему не было больно. Ему было слишком хорошо, что это тёплое чувство в груди даже пугало. Ощущения чужих рук на себе будто горели, несмотря на то, что они были безумно холодными. Лейтенант не был любителем физических контактов, но прямо сейчас он держал его и так нежно прикасался. Сержант еще долго будет ощущать эти руки на себе, мозолистые и тяжелые, способные убить за секунды, свернув шею, но рядом с ним он был нежен. Ему хотелось в это верить, либо же его влюбленный мозг издевался над ним, выдавая желаемое за действительность. Саймон больше его в несколько раз, сильнее и выносливее, у него нет и шанса против него, но он старается, честно. Это все переходит в лёгкую борьбу, смех и ругань наполняют ванную комнату. Весь мир сужается до размера это маленькой комнаты. Лейтенант осторожно затягивает того и усаживает на край ванны, вставая между ног, давая понять, что теперь тому никуда не деться. Он даже умудряется дотянуться до банки, чтобы взять ещё краски, и продолжить боевую раскраску на младшем. С учётом того, что на нем нет маски, это выглядит смешно, но Саймон тонет в ярко выраженных голубых глазах, таких счастливых и невероятно глубоких, смотрящих прямо в душу, прямо на Саймона. Попытки улизнуть прекращаются и они просто смотрят друг на друга в тишине: рука старшего все ещё держит его, но теперь просто за руку, от чего она начинает согреваться после холодного душа; рука Джонни держит его крепко, вторую обвивая вокруг запястья — если бы он хотел, в такой позиции он мог бы выбраться, но он только мягко поглаживает большим пальцем кожу, покрытую шрамами. Дыхание прерывается, когда Гоуст начинает все это отчётливо ощущать. Он в последний раз проводит большим пальцем по его левому виску. — Теперь ты тоже готов к свиданию. – Тихо говорит он, словно боясь спугнуть Джонни или то, что начинало шевелиться каждый раз рядом с ним. Соуп тяжело дышит после их схватки, но счастливо улыбается. — Я всегда готов, элти, и всегда прекрасен. – он двигает головой, словно отбрасывает длинные волосы на спину, как это делают девушки, вызывая у старшего только тихий смешок. — Конечно, Джонни. – Рука неосознанно сжимает чужую ладонь в своей перед тем как отпустить её. Саймон возвращается к зеркалу, чтобы наконец закончить свой грим. — Проводишь меня? Ему не обязательно спрашивать об этом, они оба знают это. В зеркале он видит чумазого Джонни, напоминая о Лас-Альмас, когда они были командной Гоуста, в таких обстоятельствах как сейчас, он нравится ему больше — живой и в безопасности. Тот только счастливо кивает и устраивается поудобнее на краю ванны, начиная рассказывать как Газ решил подшутить над ним. Иногда Саймон что-то спрашивает или мычит, тем самым показывая, что слушает его. Как только он заканчивает, сержант помогает ему надеть снаряжение, закрепляя все так, как любит лейтенант. Они вместе выходят на взлетную полосу. Провожать он выходит с гримом, ни капли не смущаясь странных и косых взглядов на них, полностью погруженный в беседу со старшим. — Не смей умирать. – Он бьёт его в плечо, прям как в их первую встречу, и как в первую встречу у Саймона бегут мурашки по коже от прикосновения, хоть и столь короткого. Он только кивает ему, не доверяя своему голосу сейчас. Остальные также говорят ему напутствующие слова или просто кивают в знак поддержки. Он уходит. При первой же возможности Газ начинает шутить над ним насчёт его раскраса, за что получает пинок под задницу и смертельный захват в попытке задушить его. Прайс закатывает глаза, пытаясь сделать вид, что это его совсем не веселит, но самые внимательные заметили его приподнятые усы. У них завязывается шутливая драка, так что они носятся по всей допустимой площади. Люди их не волнуют, осуждающие взгляды тоже. Они есть друг у друга и они сейчас счастливы.

***

Каждый из их отряда знал, как опасно засыпать в общей комнате. Это было равно самоубийству. Все это знали — и все придерживались правила. Истории о том, что случалось с бедными солдатами, осмелившимися нарушить негласный закон, каждый знал наизусть. А молодых бойцов посвящали в это при первом же появлении. Но когда Гоуст засыпал в общей комнате на потертом диване, все обходили его стороной. Никто не хотел познавать гнев лейтенанта. Он действительно был устрашающим — его наказания всегда оставались в рамках человечности, но в его холодной тишине было что-то, от чего даже закалённые бойцы предпочитали не испытывать судьбу. Никто не рисковал своей шкурой. Кроме одного конкретного солдата. Как только пронёсся слух о том, что лейтенант отдыхает в комнате, все сразу же попрятались по своим комнатам, делая вид, что очень заняты. В коридорах буквально воцарилась пустота — словно сама база задержала дыхание, не желая тревожить того, кто редко позволял себе слабость заснуть рядом с другими. До Соупа информация дошла с опозданием, но это его ничуть не расстроило. У него было достаточно времени, чтобы подготовиться к розыгрышу. Он быстро скользнул в свою комнату, отточенными движениями собирая всё самое нужное, словно готовился к полноценному заданию. Хитрая улыбка не сходила с его лица с того момента, как он узнал эту новость. Включив свои настоящие навыки солдата, он осторожно и крайне тихо двинулся в сторону общей комнаты. По дороге он встретил Газа, который смотрел на него с недоверием. Соуп только приложил палец к губам, показывая знак молчания, тогда как тот, жестами, пытался донести до него, что не стоит делать ничего из того, что могла выдумать его больная шотландская фантазия. МакТавиш лишь отмахнулся и также тихо скользнул в комнату. Гаррик тяжело вздохнул, молясь всем богам, чтобы Гоуст не похоронил его в первые несколько секунд после пробуждения, и удалился как можно дальше от этой точки взрыва, не желая попасть под горячую руку. Сержант же в свою очередь уже приступил к выполнению задуманного. Он знал, насколько чутко спит Гоуст, поэтому старался даже не дышать. Соуп осторожно и медленно отклеивал наклейки с милыми котятами от прозрачной подложки и, почти не касаясь, приклеивал их к простой чёрной балаклаве. Сердце колотилось так громко, что ему казалось — Гоуст сейчас проснётся не от звука, а просто от его пульса. Секунды тянулись вечностью, но он упрямо доводил дело до конца, стараясь не издать ни звука. Когда работа была закончена, Соуп также тихо вышел из комнаты — и только тогда позволил себе сделать полноценный вдох. Мужчина в комнате спокойно открыл глаза, вглядываясь в потолок, будто тот мог объяснить ему, почему он позволил чужим рукам прикоснуться к себе. Благо чёрная краска на глазах не позволяла увидеть лёгкий румянец на его щеках. Он, как и его сержант, задержал дыхание, стоило тому подойти ближе. Ему не нужно было гадать, кто это — он чувствовал его по движению воздуха, по едва уловимому запаху дешёвого шампуня и оружейного масла, по тому, как в груди вдруг становилось странно тепло. Он просто позволил Джонни устроить розыгрыш. Гоуст добровольно разрешил себя разыграть. Пусть он об этом даже не узнает. Он лежал ещё где-то полчаса для вида. Никто больше его не беспокоил, давая шанс наконец успокоиться и обдумать наказание. Так Джонни получил кличку “Котёнок”. И ещё месяц вёл учения, довольно быстро привыкая к обращению “Сержант Котёнок”. Хотя каждый раз, когда Призрак произносил это прозвище, в его голосе звучала еле заметная усмешка — и что-то такое, чего никто другой не мог уловить.

***

Молодой солдат молча протянул кружку с чёрным чаем и долькой лимона. К сожалению, они были не на своей базе, поэтому здесь не было изысканных видов чая для лейтенанта. Мужчина сначала смотрит на него, потом на чашку — каждое движение медленно, будто пытаясь понять, что происходит с этим усталым, взъерошенным парнем рядом. Только после этого он берёт кружку с тихой благодарностью. Соуп присаживается рядом, ставя свой стакан с кофе прямо на землю и устремляя взгляд на разрушенные здания. Жара спала настолько, что даже стало прохладно. Он сжимает руки на груди, чувствуя, как холод пробирается внутрь, смешиваясь с усталостью, что делает каждый вдох тяжёлым. Они долго не разговаривают, но эта тишина ощущается уютной — как возможность осмыслить всё, что произошло за день. Прайс отправил их двоих для подкрепления другому отряду. Они довольно быстро справились с задержанием наркоторговца, хотя рядом был другой отряд, помогавший им — но Соуп всё равно ощущал странную пустоту, словно они что-то упустили. Несмотря на то, что всё прошло гладко, Соуп чувствовал себя не на своём месте. Словно его тело ещё помнило все опасности дня, а мозг не позволял расслабиться ни на секунду. Именно поэтому он не мог заснуть в такой поздний час. Гоуст всегда старался не спать на чужих базах, желая поскорее вернуться в «свою» безопасную зону. Сержант разделял это мнение, чувство чуждости и дискомфорта в груди не оставляло их ни на минуту. Самолёт должен был забрать их только на рассвете. Соуп снова анализировал прошедший день, будто это могло помочь понять, что именно они упустили, или это был лишь способ его уставшего мозга держаться на плаву, не позволяя адреналину уйти. Он даже не заметил, как ему неожиданно стало тепло, и он неосознанно укутался в чужую толстовку. Тепло чужого тела казалось одновременно тревожным и успокаивающим. — Что... — он переводит взгляд с чёрной, мягкой и тёплой кофты на мужчину. Вокруг темно, но это не мешает ему пытаться разглядеть лицо. Два маленьких блика белого света смотрят прямо на него, прямо в душу. — Эй, нет, ты тут сидишь дольше, она тебе нужнее. Он пытается снять кофту с себя, но Саймон лишь застегивает молнию и завязывает рукава, образуя кокон, из которого Джонни уже не сможет выбраться. Делает он это нежно, но туго, чтобы парень не выскользнул. — Тебе нужнее, — говорит старший. Его голос хриплый от долгого молчания и сигарет. — Но я не смогу попить кофе! — Джонни наконец находит силы сопротивляться. Он ерзает так сильно, что чуть не падает с импровизированной скамейки. Сердце колотится, мышцы напряжены, но что-то в этом близком соприкосновении странно согревает его. Саймон успевает схватить его за капюшон, притягивая обратно. Даже чуть ближе, но это не имеет значения. — Мне интересно, как ты ещё остался жив со своей неуклюжестью, — говорит старший, поднося стакан с кофе к губам сержанта. МакТавиш щурится, но всё-таки делает глоток. Кофе холодный, но тепло чужой руки рядом словно согревает больше, чем напиток. Саймон отставляет стакан и тянется к сигаретам. Молодой парень наклоняется к нему, показывая, что тоже хочет. Лейтенант косится на него, поджигая сигарету. Свет пламени позволяет увидеть бледную кожу со шрамами, маска натянута на нос. Он все время так сидел пока пил чай, а Джонни даже этого не заметил? Джонни ловит себя на мысли, что всё это время не замечал этих деталей — одержимость и влюблённость иногда слепят. Старший тянет ему сигарету, позволяя затянуться ядовитым дымом. Он снова тянется к нему, соскальзывая со своего места, что старшему не остаётся ничего, кроме как приобнять того за талию, чтобы удержать его на месте. Каждое движение наполнено тихой заботой, которая тяжёлом грузом ложится на грудь Джонни. Старший смотрит на него фирменным взглядом: «серьёзно?» — но не отпускает. Джонни закатывает глаза и тянется за сигаретой. — Если я раскрою этот секрет, я больше не смогу обманывать смерть, — тихо говорит он, выдыхая дым в противоположную сторону. Лейтенант только усмехается, качая головой. Они снова погружаются в уютную тишину, разделяя одну сигарету на двоих, одну звезду за другой. Только когда солнце начинает подниматься, Соуп начинает размышлять вслух, а Гоуст молча слушает, кивками показывая, что слышит его. Никто не осмеливается шевельнуться, боясь разрушить эту хрупкую гармонию, словно время замерло только для них двоих.

***

— Что сказал Прайс? — Соуп подпрыгивает на месте от неожиданного вопроса. Он заполнял очередную кипу бумаг, когда Гоуст зашёл проведать его. Мужчина стоял, облокотившись на косяк двери, в простой чёрной балаклаве, глаза даже не были в гриме, и в «домашней» одежде, что придавало ему необычную, почти спокойную человечность. Значит, он закончил все свои дела и зашёл к нему перед сном. Очень мило — проведать своего сержанта так, словно ничего другого не имеет значения. — "Даже не мечтай, что я выпущу тебя на поле в ближайшее время, паразит. Будешь заполнять у меня все существующие документы, пройдёшь все круги ада и подумаешь над своим поведением." — Джонни старается передать тон своего капитана, немного добавляя своего акцента, что звучит довольно смешно. Саймон тихо хохочет, отстраняясь от двери и подходя ближе к столу сержанта, и эта лёгкая непринуждённость вызывает у Джонни странное тепло в груди. Смех мужчины заставляет у него появиться мурашки по коже, но в хорошем смысле — он просто не может описать словами, как это тепло разливается по телу, вызывая непроизвольную яркую улыбку. — В чём-то он прав. Бумажная работа — тот ещё ад. — Мужчина опирается руками на стол, разглядывая многочисленные стопки бумаг, словно пытаясь осознать весь фронт работы. — Да, но это нечестно, — вздыхает сержант, откидываясь на спинку своего неудобного стула. Перерыв на разговор не помешает. Тем более, он работал бесперерывно около двух часов, не позволяя себе ни одной передышки, и для него это уже считалось достижением. — Будешь меньше размахивать кулаками. Вот тут ошибка. — Он указывает на стопку с уже готовыми документами, вызывая у МакТавиша недовольный стон. — Именно поэтому это нечестно! — Он вынужден взять готовый документ, чтобы снова всё перепроверить, пока лейтенант просматривал другой. Если Джонни знает, что он прав, он будет стоять на своём до последнего. Размахивание кулаками не было капризом — это была защита чести... — Тогда признайся в причине вашей драки и уверен, Прайс... — Он защищал честь своего лейтенанта. — Нет. — Джонни перебивает его и поднимает суровый взгляд, не желая ни за что в этом признаваться. — Я знаю правду, и мне этого достаточно. Просто кучка придурков говорили отвратительные вещи о лейтенанте. Он сделал им замечание, но его послали. Поскольку ему не удалось объяснить всё спокойно, в ход пошли кулаки. Все трое оказались на земле с разбитыми носами, не более. Придурки настучали на него, поэтому после медкабинета он оказался в кабинете Прайса. Но даже ему он ни в чём не признался. Сержант возвращается к документу, уже злобно всматриваясь в текст. Старшему ничего не остаётся, кроме как тихо выдохнуть в знак недовольства и покинуть комнату. Джонни швыряет этот проклятый документ, подрываясь со своего места. Он несильно покалечил солдат, поэтому не выпустил весь пар. Руки всё ещё зудят, требуя выхода, но он знает — желаемый объект не в комнате, поэтому приходится ходить туда-сюда, пытаясь успокоиться. Он поднимает документ обратно и возвращается на своё место, желая поскорее закончить с этим на сегодня и немного потренироваться, чтобы окончательно успокоиться. Спустя минут десять дверь снова открывается, перед ним появляется бумажный стаканчик с кофе и крафтовый пакет с едой. Джонни непонимающе хмурится, вопросительно смотря на Саймона, замечая такое же комбо в другой руке и слегка удивляясь заботе старшего. — Ты пропустил ужин, — только и говорит тот, усаживаясь на свободный стул рядом с ним, начиная читать следующий документ. — Если ты так уверен в правильности своего поступка и в том, что это нечестно, я тебе верю. Старший бросает на него быстрый взгляд, делая глоток своего напитка. МакТавиш улавливает запах ягод — несомненно, любимый чай Саймона. Он молча смотрит на лейтенанта, поджав губы, не зная, как ответить на такие слова доверия. Всё прошлое напряжение, все доказательства верности, всё чувство, что ему наконец-то верят — переполняет его одновременно страхом и радостью. Ему хочется плакать и танцевать одновременно. Он лишь тихо благодарит старшего и вновь обращается к стопке листов. Хотя теперь работа пойдёт быстрее с помощником, мысли всё равно периодически возвращаются к этим чувствам. На следующий день Газ ловит лейтенанта в коридорах, рассказывая истинную причину драки, поскольку был там. Хотя лучший друг строго запрещал кому-либо говорить об этом, узнав о «наказании», решил довериться и раскрыть правду. Через пару часов сержант МакТавиш уже направлялся на задание с лейтенантом, счастливый и яркий, словно новогодняя ёлка, сияющая изнутри. Ему, конечно, никто не расскажет, почему его выпустили. Джонни вполне устроило объяснение: «срочное дело».

***

Соуп терпеть не может долгие сборы после заданий. Для него это всегда означало одно: дорога домой будет длинной, всё затянется и, как назло, превратится в скучное ожидание. Но после заданий он всегда ужасно уставший и голодный, поэтому становится раздражительным. Полная противоположность привычному энергичному Соупу. Он закинул свою сумку на полку сверху и плюхнулся на своё место, устроившись как мог удобнее. Но проходит полчаса, а они даже не полностью загрузились. Сержант мечется между сном и реальностью, периодически улавливая чужие разговоры. Парочку солдат напротив него уже давно крепко спят, чему он ужасно завидует. Его шея ужасно затекла в такой позе, но никто так и не сел рядом с ним, чтобы он мог на кого-то опереться. За то время, что он дремал, солнце успело полностью сесть, давая возможность многочисленным звёздам и луне сделать свою работу. Темно-синее небо мелькает в иллюминаторах, один фонарь неприятно мигает ему прямо в глаза. Он хмурится сильнее, по его внутренним часам они сидели здесь уже целую вечность. Он уже потянулся расстегнуть ремень, чтобы пойти и найти кого-то из своих и узнать, в чём проблема, когда замечает Гоуста, заходящего в самолёт. — Какого черта так долго? — Он не в силах сдержать своего возмущения. Режим сна последнее время сбился, точно так же, как и питание, поэтому ему хочется поскорее оказаться «у себя», чтобы принять хороший душ, вкусно поесть, насколько это возможно с их столовой, и наконец лечь в свою кровать. Саймон отвечает ему таким же недовольным вздохом: — Прайс никак не может попрощаться с Фарой. — Мужчина без слов подходит ближе к младшему, устраиваясь на соседнее место и сразу же застегивая ремень безопасности. — Они прощаются всего на неделю. Клянусь, иногда он слишком сентиментальный. — Джонни недовольно ворчит, также возвращаясь на своё место и проделывая те же махинации с ремнём, что и лейтенант. Наконец он устраивается удобнее на своём месте. — С работой, как у нас, его переживания вполне оправданы. — Заключает старший, и МакТавиш в общем-то согласен с ним. Никто из них не может быть уверен, что они увидят знакомые лица и близких друзей, когда уходят на задания. Они не имеют права привязываться, но большое сердце Джонни просто не может следовать этому правилу. Поэтому он кладёт голову на плечо одному из дорогих ему людей, прикрывая глаза. В присутствии старшего ему всегда спокойнее: он знает, что его спину прикроют, не бросят в тяжелую минуту. А когда Саймон так легко позволяет ему использовать себя как одну большую и горячую во всех смыслах подушку, он засыпает вдвойне быстрее, полностью расслабляясь даже в неудобных сиденьях самолёта. Мужчина уже давно перестал отстраняться и ворчать по этому поводу — и это Джонни считал своей маленькой личной победой. У Джонни уходят считанные секунды, чтобы полностью расслабиться и провалиться в сон. Сквозь сон он слышит тихие препирательства и хихиканье, но он слишком устал, чтобы обращать на это внимание. Тем более, когда под головой у него такая мускулистая, но при этом мягкая подушка. Только потом Газ покажет ему фото, где он спит на лейтенанте, пока Прайс кладёт полугнилое яблоко из случайного сухпайка на внушительную башню из разных вещей на голове старшего. Также несколько башен он замечает на других частях его тела и, конечно же, на самом сержанте. На снимке Саймон, как всегда, с каменным лицом терпит всё это без единой эмоции, будто так и надо. Джонни не может перестать смеяться и умиляться этой фотографии. Он даже ставит её на заставку своего личного телефона, подолгу разглядывая её в самые тёмные ночи.

***

Миссия шла не слишком удачно. Точнее, она даже не успела начаться. Их самолёт подбили, из-за чего они экстренно приземлились на ближайшем поле. И это оказалось засадой. Стоило им выйти из самолёта, как сразу же обрушился шквал пуль, и многие были ранены или вовсе убиты. Они старались держать оборону, вызывая эвакуацию, но припасы потихоньку заканчивались, поэтому они приняли решение уходить на своих двоих. — Выйдем через нос самолёта и пойдём на север, там у нас меньше шансов словить пулю, — голос Прайса громко раздавался в наушниках, хотя перебои связи были сильными. Соуп морщится от всей этой ситуации. Он чувствовал, что что-то пойдёт не так в этот раз, и интуиция его не подвела. Ещё пару выстрелов — и кто-то тянет его за воротник. Ему приходится перестать стрелять, чтобы не тратить пули впустую, отступая за рукой, которая его тянула. — Эй, элти, какого черта, я почти покончил с ними! — Он терпеть не может оставлять дело незаконченным, особенно если это касается живых врагов. — Мы выдвигаемся! — Прайс отдал приказ. — Чёрт, кажется, он слишком погрузился в свои мысли, раз не услышал прямого приказа капитана. — Но кто-то должен прикрывать! — Он осторожно, но немного резко вывернулся из чужих рук, направляясь на свою позицию. — Вы идите, там осталось всего чуть-чуть. — Не иди против приказа, сержант. Все на эвакуацию! — Гоуст уже не скрывал своего недовольства и гнева, что в общем-то можно понять. Всё пошло не так: они даже не успели приземлиться, потеряли много солдат и теперь вынуждены отступать без документов, за которыми они сюда и пришли. А теперь ещё и Соуп со своим желанием отомстить и «выбить страйк». Но ему не дали полностью выплеснуть свой гнев на солдата, как у противников появляется подмога, и на них льются новые выстрелы. — Чёрт! Ему приходится присоединиться к Соупу, умело лишая жизни одного за другим прямо в голову. Сержант же что-то весело бурчит в коммуникатор, перебивая самого Прайса, периодически скрываясь за обломками самолёта, чтобы перезарядиться. Он выглядывает снова, отправляя на тот свет пару человек, как резко падает на землю с болезненным криком. Гоуст тихо матерится, отсреливаясь от последних и сразу же приземляясь рядом с сержантом, чтобы оценить ранение. — О чём ты только думал! — Гнев разливается с новой силой, хотя его взгляд остаётся таким же холодным, к которому привык младший. — Да ладно, элти, всё не так уж и плохо, — пытается соврать тот, но не только МакТавиш умеет читать людей: глаза и сжатые губы говорят о том, как ему больно. — Всего лишь царапина. Гоуст хмурится на такое заявление, параллельно растегивая бронежилет, чтобы лучше рассмотреть рану. Совсем не царапина: из неё течёт кровь, прямо течёт, не останавливаясь. Он сразу же хватается за рацию, сообщая о положении солдата. Не хватало ещё так глупо потерять одного из лучших бойцов, потерять Джонни. Лейтенант замечает, как тот начинает часто моргать, а это может значить только одно — он начинает терять сознание. — Нет, нет, Соуп, нет! Не отключайся, будь с нами, держи глаза открытыми, ты меня слышишь? — Голос начинает дрожать, хотя руки механически выполняют движения, даже не задумываясь. Годы тренировок. Перчатки со скелетом летят в сторону — плевать, у него их много. За спиной слышатся новые выстрелы, а он только и может шептать просьбы не отключаться и обрабатывать рану своей маленькой аптечкой. — Эй, элти, — ему приходится оторвать взгляд от своих кровавых рук и отвратительной раны младшего. Тот самодовольно улыбается и смотрит так, словно ничего не происходит. — Звонит как-то одна пиявка другой и спрашивает: «не отрываю?» Гоуст тихо выдыхает от облегчения. Если он ужасно шутит, значит ещё не всё потеряно. В этот момент сержанта хватают за руки и за ноги, укладывая на носилки и унося в сторону эвакуации. Прайс подходит, как обычно, тихо, но его тёплую руку он узнаёт из тысячи. — Он будет в порядке. — Лейтенант только в силах кивнуть головой. Это одна из самых отвратительных миссий в его жизни. Чужая горячая кровь на руках обжигает, просачиваясь под кожу, так что ни один душ не поможет. Потом его обязательно будут мучить кошмары. Он не успеет оказать первую помощь, и Джонни истечёт кровью прямо у него на руках. Пулю не смогут извлечь правильным путём, и парень скончается на операционном столе. Гоуст не успеет к нему на помощь, и его подстрелят ещё раньше, и он не успеет спасти его. Прайс хлопает его по плечу, выводя из этих пугающих до дрожи мыслей. Он хватает своё оружие и наконец-то встаёт, следуя на эвакуацию. В ту ночь он так и не смог уснуть, дежуря рядом с кроватью Джонни. Операция прошла успешно, и он пойдёт на поправку, но образ его холодного тела навсегда останется у него перед глазами.