i used to shine bright like gold

I really thought that I could take you there

Я правда думала, — смогу тогда,

But my experiment is not getting us anywhere

Но та попытка вышла в никуда.

My favorite game - Odymel

***

— Итак, — Газ опускается рядом с Роучем, чуть ли не бросая поднос с завтраком. — Вы поговорили? Он выглядит уставшим, словно совсем не спал, и Гоуст не может за это его осуждать. Кажется, каждый тяжело перенёс эту ночь, несмотря на то что миссия прошла успешно. Тяжесть дня после встречи с Камилем и вся новая информация не пощадили никого из них. Чувство вины поглотило каждого, не давая сомкнуть глаз даже будучи пьяным. Оба сержанта смотрят на него внимательно, так что даже маска не спасает его, чтобы спрятаться от этих разглядываний. Никто не притрагивается к еде, только Гоуст пытается ковырять кашу, но не более. — Нет, — только и отрезает он. Им не о чем говорить. Точнее, ему просто нечего сказать: монолог Джонни крутился в голове всю ночь. После всего, что старший узнал о нём, не было сомнений, что тот говорит искренне, и это его пугало. Газ и Роуч в унисон разочарованно стонут. Гоуст бросает на них недовольный взгляд, но больше никак не комментирует. — Ты идиот! — наконец в разговор вступает Роуч. Он резко ударяет по столу, привлекая всеобщее внимание: солдаты тут же поворачивают свои головы в сторону их стола в углу. Ещё одни идиоты, которым лишь бы сплетни послушать. Утро начинается тяжело. — Он через столькое прошёл, а ты и словом его не поддержал? — Я не понимаю, чего ты от меня хочешь. — Чтобы ты наконец вытащил голову из задницы и поговорил с ним! — его совсем не волнует, что за ними наблюдают как минимум половина столовой. Единственное, чего хочет Роуч, — чтобы его друзья наконец-то были счастливы. — Боги, мне понадобилось меньше недели, чтобы увидеть ваши отношения… Гоуст его перебивает: — У нас нет отношений. — В этом и проблема! Я просто не понимаю, почему вы так долго ходили вокруг да около, но ни к чему не пришли! — Роуч начинает расходиться не на шутку, повышая голос на своего лейтенанта без какого-либо страха быть убитым. Гоуст лишь может сильнее вжаться в стул, будто это могло спасти его от криков своего друга. А может, и от собственных мыслей по этому поводу. — Ты ошибаешься. — Нет, это ты ошибаешься! Сначала я думал, что Соуп правда хотел двигаться по карьерной лестнице, но когда вы сцепились прямо перед миссией, всё встало на свои места! — С него хватит. Он благодарен, что друзья переживают за него, но он больше не в силах выслушивать это. Его постоянных мыслей вполне хватит, чтобы он сходил с ума до конца своих дней. Гоуст встаёт со своего места, забирая свой поднос с нетронутой едой, и направляется к выходу. — Я не закончил! — он слишком долго молчал и закрывал на это всё глаза, чтобы сейчас пустить всё на самотёк. Роуч также встаёт со своего места, крича на всю столовую. — А я закончил. — Все эти взгляды заставляют его чувствовать себя, мягко говоря, некомфортно, поэтому лучший выход для него — это побег. Он быстро оставляет поднос в специальном месте и благодарит женщину за завтрак. Она вопросительно смотрит на него — завтрак не тронут, — но ничего не говорит. Двери за ним скрипят, означая, что кто-то вышел следом за ним. — Послушай, — начинает Гаррик, идя рядом с ним по левой стороне, — мы не хотим сделать хуже или задеть тебя. Я, честно говоря, давно думал, что вы больше, чем товарищи по работе. — Гоуст награждает его гневным взглядом, но тот не обращает на это никакого внимания и продолжает. — Все так думали, не буду скрывать. Я проиграл крупную ставку, когда Соуп ушёл, потому что ставил на то, что вы встречаетесь. Роуч его подхватывает: — Я тоже так подумал, одного его взгляда было достаточно, чтобы увидеть то, чего ты, идиот, не видел! — Но, боги, он видел! Он видел, чувствовал и отвечал тем же! — Поэтому, когда вы с Соупом сцепились, стало понятно, что дело не в том, что он ушёл. Роуч перегородил ему путь, вставая прямо перед ним. Так они втроём стояли прямо посреди коридора, не обращая внимания на обходящих их солдат. Новость о Соупе, конечно же, разлетелась очень быстро, и у них появился объект для сплетен. — Он тебе сказал, а ты его отверг, — только и заключает Роуч. Слова режут так больно, что старший даже отшатывается назад. Одно дело, когда ты держишь это у себя в голове, но когда кто-то другой констатирует факт — это ужасно больно. Так ли себя чувствовал Соуп, когда он так резко ответил ему? — Ты просто испугался и ушёл. — Да, чёрт возьми! — он не хотел взорваться вот так посреди коридора, когда вокруг так много ушей и лишних глаз, но он больше не может молчать. — Испугался, потому что терял так много дорогих и близких мне людей! Потому что я потерял тебя, думал, что потерял! Потому что как только я позволяю себе быть живым, жизнь наказывает меня и всех, кого я люблю! Слова льются так, что он даже не успевает их обдумать. Когда он обрёл первого друга за долгое время — Роуча — его чуть не убили и пытали на протяжении долгого времени, ожидая, пока его лучший друг всё-таки спасёт его. Или когда он думал, что всё налаживается и брат идёт на поправку, всё стало ещё хуже! Их всех убили из-за него! Когда он стал доверять Джонни и подпускать его слишком близко — мысли о том, что тот также поплатится за эту любовь и привязанность, как и сам старший. Так и получилось — отвержение и многолетнее молчание между ними. Джонни достаточно натерпелся, учитывая и его работу, поэтому он просто не вправе мешать тому жить. Саймон сам направил его на этот путь страдания и должен страдать сам. — Ты идиот! — Роуч и Газ кричат на него в унисон. Пара человек остановилась послушать, из-за чего же ругается один из лучших отрядов. — Ты наказал его тем, что отверг, наказал и себя, потому что тебе привычно чувствовать только боль и опасность. Но ты был счастлив и любим, пока Соуп был рядом. Разве он не доказал тебе, что ему не страшно быть с тобой рядом, когда ты плевался ядом направо и налево, когда ты никого не подпускал и на пушечный выстрел? Он раз за разом доказывал тебе, что он рядом при любых обстоятельствах и никогда ничего не просил взамен. — Газ встал рядом с другим сержантом. Он видел их вместе чаще, чем кто-либо другой, видел, какие они рядом друг с другом. — Никто из нас неидеален, мы все допускаем ошибки и теряем дорогих нам людей, но это не значит, что мы больше не имеем права на счастье и любовь, Гоуст. — Тебе нужно с ним поговорить. — Парни стояли на своём, не давая ему пройти. — Уже слишком поздно, он уже другой человек. — Я уверен, наш Соуп ещё где-то внутри. Никогда не поздно обрести своё счастье. Ему нечего было сказать. Прошло много времени с их тандема Гоуста и Соупа, сейчас будет слишком странно объясняться. «Мне жаль, что я разрушил это всё». Считал ли Джонни это всё ошибкой? Сожалел ли, что признался в ту ночь? Может ли Саймон прервать их молчание и наконец-то всё обсудить? — С другой стороны, что ты теряешь? — он мог услышать нотки вызова в тоне Газа, будто старший так легко поддавался на эти глупые манипуляции. — Вы оба уже страдаете, работаете в разных местах, так что неловкости между вами не будет. Гоуст сжал руки в кулаки, лишь бы рука не дёрнулась и не врезала одному из своих сержантов. Да уж, Соуп постарался, чтобы им обоим не было неловко. Младшему наверняка было бы просто невыносимо больно видеть Гоуста постоянно, вспоминая, как тот отверг его. — Ваша взяла. Где он? — Я писал ему сегодня, хотел увидеться, но он уже улетел, — спокойно пожал плечами Гаррик, довольная улыбка не сходила с его лица. Роуч толкает его локтем в бок, чтобы тот утихомирил свои издевательства. — Всё утро вы доставали меня, чтобы я поговорил с ним, а потом говорите, что его даже на базе нет? — он честно пытается сдерживаться, он давно не испытывал столько противоречивых чувств одновременно. — Да, езжай к нему, — спокойно отвечает Роуч, кладя руку на его плечо, слегка сжимая его. — В спокойной обстановке, где будете только вы вдвоём, будет намного проще поговорить. Гоуст тихо выдыхает, пытаясь успокоить и гнев, и страх, и маленькую надежду на что-то хорошее. Они стоят так ещё пару секунд, пока он приходит в себя. — Только встречусь с кое-кем. Не подпускайте Прайса к тюремному блоку. — Надери ему зад! — кричит вслед Газ. Он наконец-то выглядит более живым, многолетний груз с переживанием за друзей ослабевает. Роуч выглядит более спокойным, но мягкая улыбка говорила сама за себя. — Они идиоты, — заключает Сандерсон, кивая сам себе в подтверждение этих слов. — Согласен, — поддерживает его Газ, в последний раз бросая взгляд на удаляющуюся фигуру лейтенанта. — Придумал, где будешь проводить отпуск? — Думал насчёт Амстердама. — Они оба разворачиваются и идут обратно в столовую, всё-таки позавтракать хотелось ужасно. — Ты со мной? Гаррик засиял от предложения, с большой радостью соглашаясь провести отпуск с другом.

***

Его пропустили без лишних вопросов. Дежурные лишь мазнули взглядами по массивной фигуре в костяной маске и коротко уточнили, кого именно он пришел проведать. В этом стерильном бетонном мешке, пахнущем сыростью и безнадегой, Гоуст выглядел как сама смерть, пришедшая за долгами. Дверь камеры лязгнула, пропуская его внутрь. Мужчина на узкой койке даже не вздрогнул. Он лежал, закинув руки за голову, на голом панцире без матраса, словно находился в номере пятизвездочного отеля. Гоуст молча взял единственный в камере колченогий табурет, перевернул его спинкой вперед и сел, расставив ноги. Поза была обманчиво расслабленной — хищник, затаившийся перед броском. Он пришел не за разговорами, но этот ублюдок должен был выговориться сам, чтобы Гоуст знал каждую деталь той боли, за которую сейчас будет выставлять счет. И он не собирался уходить, пока не почувствует, как под его кулаками крошатся кости. — А я все ждал, когда же ты появишься, — начал мужчина, не открывая глаз. Его акцент был тяжелым, вязким, как болотная жижа, но Гоуст, привыкший к шотландскому говору Джонни, понимал каждое слово. — Даже думал, что уже не придешь. Камиль медленно повернул голову, приоткрывая один глаз. На его лице не было и тени страха — только болезненное, извращенное удовлетворение. — Почему ты меня ждал? — голос его прозвучал глухо, едва вибрируя за тканью маски. Он презирал подобные разговоры, считая их пустой тратой кислорода, но сейчас в нем горело ледяное любопытство: как глубоко зашла эта опухоль? — Все должно быть по канонам добра и зла, лейтенант. Ты — герой в маске, пришел вправить мозги чудовищу, — Камиль приподнялся на локтях, криво усмехнувшись. — Или, как в нашем случае, разузнать про своего «любимого». Гоуст ощутимо стиснул челюсти. Скрип его зубов в тишине камеры был похож на треск ломающегося льда. Он знал, что Камиль будет провоцировать. Это был единственный инструмент, оставшийся у этого отребья. — Когда мне сообщили, что у нас завелась крыса и сливает всю информацию, я начал копать, — Камиль сел на кровати, подавшись вперед, словно хотел рассмотреть трещины на глазницах черепа Гоуста. — Один из ваших ребят попался мне и выдал, что некий лейтенант Гоуст руководит этим всем. С того момента и началась моя погоня за тобой. Вот только Гоуст был призраком в прямом смысле... зато некий капитан Соуп стал слишком часто рушить мои планы. Камиль замолчал, смакуя момент. Гоуст видел, как тот растягивает удовольствие, подбирая слова побольнее. — Он попался мне случайно. Мы прижали его группу в том подвале, помнишь? Я думал — просто очередной везучий солдат. Но когда он был в состоянии между этим миром и другим... когда кровь заливала ему глаза, он не молил о пощаде. Он звал своего лейтенанта, шептал это имя так, будто оно могло его спасти. Гоуст почувствовал, как перчатки натянулись на кулаках. Кожа на костяшках затрещала. — Знаешь, он долго держался, — Камиль продолжал, его голос стал вкрадчивым, почти интимным. — Но тело не обманешь. Я сломал ему два ребра, прежде чем он перестал пытаться меня ударить. Воткнул нож в бедро так, что он даже не мог пошевелиться без болезненного крика. — Он прикрыл глаза, видимо. Вспоминая все в деталях. Мерзкий ублюдок. — А потом... я решил проверить, насколько он предан тебе на самом деле. Я приказал своим ребятам не торопиться. Мы поиграли на его нервах. И не только. Гоуст медленно поднялся со стула. Тень от его фигуры накрыла Камиля полностью, превращая камеру в склеп. — Тело у него точно что надо, — выдохнул террорист, облизывая пересохшие губы. — Крепкий, горячий... Даже когда он терял сознание, он вздрагивал от каждого прикосновения. Я оставил ему пару сувениров на памяти о тех часах, что мы провели вместе, пока ты где-то... Договорить он не успел. Воздух в камере словно взорвался. Гоуст сорвался с места с грацией разъяренного хищника. Первый удар — короткий, страшный — пришелся Камилю прямо в челюсть, выбивая из головы все лишние мысли вместе с парой зубов. Террорист отлетел к стене, но Саймон не дал ему упасть. Он схватил его за ворот футболки, встряхнул и нанес серию сокрушительных ударов по корпусу. — Это за Соупа, — прорычал Гоуст, впечатывая голову мужчины в бетонную стену. Камиль сполз на пол, харкая густой, темной кровью прямо на свои босые ноги. Он пытался что-то прохрипеть, его лицо превратилось в бесформенное месиво, но Саймон еще не закончил. Пару ударов тяжелым ботинком прямо по ребрам — он возвращал долг за Джонни. Характерный звук последовал через секунду после удара. Пару минут он просто стоял и наслаждался чужими страданиями. Этими тяжелыми вздохами сквозь сломанные ребра, пока легкие медленно наполняются кровью, и появляется ощущение, что ты тонешь. И если он и был монстром в этот момент, то он хотел быть еще хуже. Хотя вряд ли он мог так легко отомстить за своего сержанта. Чуть погодя Гоуст наступил тяжелым армейским ботинком на руку Камиля — ту самую, которой тот, возможно, касался Джонни — и с хрустом перенес на нее весь свой вес. Дикий, сдавленный вопль заполнил камеру. — Ты не умрешь сегодня, — Он наклонился к самому уху стонущего существа. — Ты будешь гнить здесь и вспоминать каждое мое движение. Но если ты еще раз произнесешь его имя своими грязными губами... я вернусь и сниму с тебя кожу заживо. Гоуст выпрямился. Его дыхание было тяжелым, кулаки в перчатках были испачканы чужой кровью. Он посмотрел на это ничтожество на полу и почувствовал не облегчение, а ледяную, обжигающую пустоту. Ему нужно было к Джонни. Прямо сейчас. Он вышел из камеры, не оборачиваясь. На посту дежурный офицер попытался что-то спросить, но, наткнувшись на взгляд Гоуста, осекся и просто отступил в сторону. Лейтенант шел по коридору, на ходу срывая окровавленные перчатки и бросая их в мусорный бак. В голове пульсировала одна единственная мысль, забивая все протоколы, приказы и здравый смысл. Он быстро пишет сообщение Роучу и Газу, предупреждая их о своих планах. И чтобы они сами предупредили Прайса. Он, конечно, будет кричать на них, но они сами подбивали его на это. Через сорок минут он уже был на аэродроме, врываясь в диспетчерскую. — Первый рейс на базу Брэккен. Сейчас же, — бросил он, не глядя на ошарашенного пилота.  — Но, лейтенант, у нас вылет только через шесть часов, и нужно разрешение от... — Это не просьба, — Гоуст придвинулся вплотную, и пилот увидел в прорезях маски то, что заставило его немедленно схватиться за рацию. Спустя пятнадцать минут транспортный самолет уже прогревал двигатели. Гоуст сидел в пустом грузовом отсеке, прислонившись затылком к холодному металлу. Его трясло — не от холода, а от осознания того, как много он потерял из-за своего страха.

***

Первое, что он почувствовал, — так это ужасную жажду. Что было странно, учитывая то, как мало по своим меркам он выпил. В окно приятно дул ветерок, заставляя ещё сильнее укутаться в толстое одеяло. Он совсем не торопился просыпаться, особых дел у него не было, поэтому он мог позволить себе лишние минуты лени. Конечно, таких моментов не хватает в его обычной жизни, но если бы ему дали выбор, он бы определённо снова и снова выбирал ранний подъём на работе, а то и отсутствие сна полностью. Он жил своей работой, как и многие солдаты и капитаны. Кто-то должен жертвовать своей жизнью ради других. Хотя, будем говорить откровенно, за последний год он вовсе не думал о том, что благодаря его работе кто-то может спокойно проснуться и пойти на работу или чья-то мать будет смотреть без слёз на своего ребёнка, просто потому что тот не употребляет дурь. Последние годы, с момента его ухода из отряда 141, он не помнит совсем — большую часть всё как в тумане. Он помнит, как много работал, помнит напуганные глаза своих солдат, помнит эту тупую боль от ножа в бедре, но не более, никаких больше деталей. Психотерапевту это знать совсем не обязательно. Он вполне здоров, чтобы воевать, чтобы принимать обдуманные решения и прочее, прочее. Такие мысли с утра не сулят ничего хорошего. Джонни громко выдохнул, откинув одеяло в сторону, и поднялся с кровати. Медленных утренних процедур тоже не хватало в круговороте последних событий. Он даже постарался аккуратно перевязать и обработать рану. Закончив с этим, он уже вполне проснулся, но решил не отказывать себе в хорошем кофе. С коньяком, конечно же. Ступив в коридор, он на мгновение замер, внимательно прислушиваясь к звукам внутри квартиры. Ведь если ему не изменяет память, то у него оставался гость. Однако квартира встретила его гробовой тишиной. Сначала он предпочёл запустить кофемашину, а уже затем отправиться на поиски Саймона. Запах свежего кофе ударил с первых минут. Кофе и алкоголь — это то, что всегда будет в его квартире, несмотря на то, сколько он отсутствует. Зал и гостевой туалет оказались пусты, как и гостевая комната и небольшой офис. Он возвращается в гостиную, но уже с кружкой кофе и сигаретами. Он старается не думать о том, что всё снова повторяется, сразу же делая большие глотки своего напитка, не обращая внимания на то, что горячий кофе обжигает всё внутри. Это не первый раз, понятно? Он сможет это пережить — ещё раз и ещё. Сигарета довольно быстро ложится между пальцев, а такой приятный дым наполняет лёгкие. И вот он уже может дышать полной грудью. И волна истеричного смеха сразу же накрывает его. Снова один. «Думаешь, он будет с тобой после всего, что тебе пришлось пережить?» Чужой голос начинает навязчиво повторять это снова и снова, добавляя всё более ужасные фразы. Любимый человек снова его покинул, снова сбежал. Едва ли кто-то полюбит такого сломанного человека, как он. Он способен только беспощадно убивать людей, он не может быть любим. Такие убийцы, как он, не заслуживают любви. Сигарета тлела, пока слёзы без остановки катились по щекам. «Открой глаза — ты испорчен». Джонни даже не заметил, как мозг переключился в режим «бей или беги»: руки тряслись ужасно и вряд ли от холода, а пепел уже неприятно жёг кожу. Ему хотелось свернуться, стать таким маленьким, чтобы больше не существовать. Его ужасно трясло, но это было последнее, о чём он думал. Никто не придёт на помощь, ему нужно научиться справляться самостоятельно. Джонни прикрыл глаза, стараясь отгородиться от всего и сконцентрироваться на дыхании, именно так, как его учила миссис Картер. Сначала наладить дыхание, потом обнять себя и окончательно прийти в себя. Сказать всегда намного легче, чем сделать. Таких приступов у него не было продолжительное время, и он, честно говоря, надеялся, что они не вернутся. Да, он мог выпадать из реальности или избегать касаний, но в остальном всё было в порядке. До этого момента. Окончательно придя в себя, он тихо сматерился и закурил новую сигарету. Щёки всё ещё были мокрыми, но он явно чувствовал себя чуть лучше после истерики. Ни одна мысль не побеспокоила его, пока он наслаждался своей утренней рутиной. Если Саймон решил снова уйти, то это его решение. МакТавиш думал, что смог уничтожить ту часть себя, которая принадлежала старшему мужчине, но, видимо, он сильно ошибался. Никакое время не способно заглушить такую любовь. А если ему суждено постоянно страдать и бежать по одному зову, то он лучше выберет это, чем полную тишину. Такой уж он человек, но зато он будет счастлив те небольшие моменты, как вчера ночью в ванной. А то, что он каждые пару минут касается своих губ, вспоминая чужие, — это ничего не значит. Спустя время он всё-таки стал замерзать на этом балконе. Кофе почти допит, да и давно остыл, от сигарет уже тошнит. Ему стоило бы заняться чем-то полезным или не очень, просто чтобы отвлечься от всего и убить время. Каково же его удивление, когда он бросает взгляд на часы в гостиной и они уже показывают обед. Кажется, он провёл слишком много времени, сидя на балконе. Неожиданно входная дверь тихо скрипит, заставляя МакТавиша нахмуриться и схватиться за пистолет, который теперь он таскает абсолютно везде. Учитывая, что он хорошо знает планировку своей квартиры, ему не составляет труда тихо и быстро добраться до коридора и нацелиться на человека, что его побеспокоил. Увиденное заставляет Джонни замереть от шока. — Мы можем встретиться хоть раз, чтобы ты не наставил на меня пистолет? — мужчина перед ним, как всегда, спокоен. Он оставляет большие пакеты с едой прямо на пол, чтобы раздеться. Пока младший так и стоит в проходе, раскрыв рот от неожиданности, хотя пистолет уже смотрит в пол. — Какого чёрта? Единственное, что он в силах спросить, убирая оружие обратно. Он даже и не думает помогать старшему с покупками. Разве он не ушёл? Не поиграл на чувствах и не дал надежду, а потом снова ушёл? Джонни лишь стоит по ту сторону небольшой барной стойки, наблюдая, как непринуждённо Саймон разбирает первую группу продуктов. И сердце щемит от того, насколько Джонни нравится видеть Саймона у себя дома в такой простой обстановке. Медицинская маска брошена на стойку, а сам старший одет в обычные серые спортивные штаны и чёрную толстовку. Какого чёрта Саймон стоит у него на кухне и разбирает продукты? — У тебя нечего было есть, вот я и пошёл за продуктами, — невзначай бросает тот, подглядывая за своим бывшим солдатом. — В маркете в твоём доме не было твоего любимого печенья, так что пришлось сходить в дальний. Меня долго не было? Саймон помнит, какое печенье он любит, и специально искал его? Только когда Саймон закончил с продуктами и пошёл снова в коридор, а Джонни, как щенок, последовал за ним, он заметил чужую спортивную сумку. Как раз её и подобрал старший, направляясь к себе в комнату. — Честно говоря, не знаю. Когда я проснулся, тебя уже не было. — Да, он пытался звучать как можно спокойнее, но дрожащие руки его выдавали. То есть вся та истерика — это пустая трата сил и времени? Ему срочно нужно посетить миссис Картер. — Я столкнулся с пожилой парой из 21-й квартиры, — начал старший. Как они оказались у него в комнате, Джонни точно пропустил, но вот он сидит на кровати старшего, наблюдая, как тот начал раскладывать свои вещи по местам. Он тут надолго? Он правда старался смотреть куда угодно, но был настолько рад снова видеть лицо Саймона, что не мог оторвать глаз, почти полностью пропуская мимо ушей его речь. — Через полчаса они ждут нас на пирог. — Нас? — его как в холодную воду окунули. — Это моя пожилая пара, найди себе другую. И если он вёл себя глупо, то ему было плевать на это. Для пущей убедительности он даже нахмурился и скрестил руки на груди в знак протеста, что непременно вызвало смешок у старшего. — Нас, потому что ты не можешь бросить своего… — Саймон запнулся на секунду, пытаясь подобрать слова, которые смогли бы описать их отношения. Потому что они всё ещё не поговорили. — …гостя одного и уйти есть вкусный пирог. — Кто сказал? — Я знаю тебя, Джонни. — Старший полностью повернулся к нему лицом, также сложив руки на груди. Он выглядел довольно расслабленным и даже уютным. МакТавиш никогда так долго не видел его лица, даже до своего ухода из команды. Теперь это будет нормой, учитывая, что старший только что обосновался в гостевой комнате. — О, неужели? — И если он немного вздрогнул, когда старший подошёл ближе, то это ничего не значит. Просто привычка после травмирующего события, понятно? Это вообще никак не связано с тем, что он скучал по присутствию старшего в своём личном пространстве. — Ты врал о своём возрасте, чтобы пораньше вступить в армию, ты любишь печенье с шоколадной крошкой, куришь только тогда, когда сильно нервничаешь, предпочитаешь комфортную одежду в тёмных тонах, пускаешь слюни, когда спишь, хорошо рисуешь и даже учился в художественной школе, ты немного пританцовываешь, если еда очень вкусная, у тебя аллергия на клубнику, играл в футбол на позиции вратаря в старших классах, и ты больше кошатник. Мне продолжать? — По мере того как он перечислял факты о нём, он наклонялся всё ближе и ближе, видимо, чтобы рассмотреть шок на лице Джонни. Это был один из редких моментов, когда Саймон смог заткнуть младшего. Он просто сидел с открытым ртом, пытаясь придумать, что сказать. Джонни привык подмечать и знать мелочи о других людях, когда те, в свою очередь, ничего не знают о нём. Он постоянно много говорит, поэтому не сильно удивлялся, когда кто-то в процессе диалога просто отключался, чтобы не слушать его. Именно поэтому он предположил, что старший, как и все остальные люди, просто отключается, чтобы не слушать его бред. Но Саймон всё это время слушал и запоминал, что именно говорил Джонни? Нет, МакТавиш не выдержит редких встреч с этим мужчиной — его сердце просто не выдержит разлуки с единственным человеком, который его слушал. — Ты очень хороший и нежный человек вне армии, ты за справедливость, поэтому иногда взваливаешь на свои плечи слишком непосильную ношу и винишь себя за ошибки человечества. — Рука Саймона опустилась на его щёку, нежно очерчивая её. Если бы только он знал, что меньше часа назад по этой щеке катилась горькая слеза, то был бы поосторожнее со словами сейчас. Ему и сейчас-то пришлось кусать нижнюю губу, лишь бы не заплакать от таких слов. Несмотря на это, он с большой охотой прикрыл глаза и прижался ближе к тёплой руке старшего. Столько воды утекло с их расставания. Если это очередная игра с чувствами, то в этот раз он точно проиграет. — Нам нужно собираться. — Голос Джонни дрожал, но нужно было закончить это сейчас. Всё-таки их уже ждали. Возможно, они поговорят сегодня вечером, только Джонни не представляет, что сказать. Что спросить? Он может лишь надеяться, что Саймон сможет заполнить эту тишину. Ведь МакТавиш уже не тот — он уже не болтает без умолку, теперь он внимательно прислушивается к тишине в надежде, что она даст ему ответы. Саймон наклоняется ещё ближе, оставляя такой лёгкий и осторожный поцелуй на макушке, что у Джонни перехватывает дыхание. Им обоим придётся учиться существовать рядом друг с другом, на что очень надеется он сам. Он по-прежнему сидел с закрытыми глазами, сжимая кулаки на своих коленях и пытаясь прийти в себя. Отдалённо он слышал, как старший шуршал одеждой, а потом — его шаги в гостевую ванну. Только когда он услышал шум воды, он глубоко выдохнул и открыл глаза. К его сожалению, Ласвелл была права — ему правда придётся посетить психотерапевта, если он хочет вернуться к более-менее нормальной жизни. Раз сто, желательно, для точного результата. Если он хочет быть с этим человеком. Он в последний раз глубоко выдохнул и ушёл к себе в комнату, чтобы привести себя в порядок.