i used to shine bright like gold

Don't look back, just carry on

Не оборачивайся, продолжай свой путь,

And the shadows will never find you

И тени никогда тебя не найдут. Towards to sun - Rihanna

***

— Да он же вылитый ты, элти, — он поднимает котёнка, как львёнка из мультфильма «Король Лев», демонстрируя его лейтенанту. — Всё равно нет, Джонни, — это продолжается уже на протяжении пятнадцати минут, и, если честно, он готов сдаться под натиском этой пары глаз. Младший переводит взгляд с котёнка на него, и у обоих такой жалостный вид, что их обоих хочется сначала отмыть, потом накормить и уложить спать в тёплом месте. Котёнок полностью чёрный, хотя на мордочке виднеется что-то бело-серое, словно маска. Он моргает так медленно, что это даже немного жутко, и просто молча смотрит на него. Очень в его стиле. — Нам просто негде его держать. А если он болен? Ни у кого из них никогда не было домашнего питомца. Мирного домашнего питомца. Они находятся посреди разрушенного города — хотя для них это вполне привычно. Их вдвоём отправили на небольшое задание и, работая в своём стиле, довольно быстро справились с ним. Теперь они ожидают самолёт обратно, что всегда занимает слишком много времени. Гоуст вызвался дежурить просто чтобы скоротать время, как спустя полчаса появился Джонни, а ещё через пять минут — и это чёрное чудо. — Вот именно! Что, если он болен и, наверняка, очень голоден? Он в нас нуждается! — несмотря на то, что котёнок грязный, МакТавиш прижимает его к своей щеке, аккуратно потираясь об него. На удивление, тот не проявляет агрессии, что странно, учитывая, в какой обстановке он родился. Здесь шли боевые действия последние полтора месяца. — Он такой маленький и потерянный. Напоминает мне тебя. И он даже не пищит! Обучен манерам, все дела. Саймону просто нечего ответить на это. Он явно не маленький и не потерянный, но когда-то определённо был. Младший наконец-то присаживается рядом с ним, укладывая котёнка на свои колени и начиная играть с ним. Котёнок пытается ухватиться за «атакующие» его пальцы и укусить, но ему явно не нравится вкус грязи и пороха, поэтому он быстро перестаёт пытаться. Умный малый. В итоге котёнок теряет к нему интерес и перебирается на колени старшего, цепляясь своими острыми коготками за его штаны. Он действует осторожно, словно боится, что тот стряхнёт или ударит котёнка. Джонни резко подскакивает и уносится, не сказав ни слова. Котёнок подпрыгивает вместе с ним, но только затем, чтобы скрыться где-то в куртке старшего, а тот машинально прикрывает его рукой в перчатке. Его подозрения оправдались — котёнок прекрасно знал, где он живёт и как выживать в такой обстановке. Сердце от этой мысли сжимается. Никто не должен знать, как жить в таких условиях. Они специально приехали сюда, чтобы прекратить весь этот кошмар. Теперь здесь будет тихо. МакТавиш возвращается с пластиковой тарелкой, на которой лежит консервированный тунец, и небольшой ёмкостью с водой. Старший аккуратно достаёт спрятавшегося котёнка и ставит на землю рядом с тарелкой. Тот сразу же набрасывается на еду, пачкая мордочку. Саймон краем глаза замечает, как на лице младшего расцветает широкая улыбка. Тот внимательно следит, чтобы котёнок съел всё. И что-то в этот момент ломается в нём. — Твоя взяла, — тихо шепчет Саймон, возвращая внимание к котёнку, который уже покончил с едой — явно даже не жевал — и потягивал воду. Джонни смотрит на него вопросительно, ожидая пояснения. — Заберём его. Всего два слова — и младший нападает на него с крепкими объятиями, так что они чуть не падают со скамьи. Джонни не может скрыть своего счастья, обнимая долго и с тихими благодарностями. Ему же остаётся только приобнять того за талию и слегка похлопать по спине. — А если серьёзно, где он будет жить? — он и не думал, что старший согласится. С такого ракурса Джонни виден красивый оранжевый закат, и он даже не думает отстраняться. Дают — бери, бьют — беги. Пока его не прогнали, он будет наслаждаться теплом чужого тела. Даже сквозь ткань ощущается этот жар, и он ничего не может с собой поделать — прикрывает глаза и устраивается поудобнее в объятиях. Руки в перчатках чуть сильнее обнимают его, наверное, чтобы он не упал. Саймон тяжело выдыхает, но не отталкивает, так что он позволяет себе немного понаглеть. — Что-нибудь придумаем, — только и шепчет в ответ тот. Котёнок же, покончив со своей трапезой, забирается по чужой штанине на колени к старшему, удобно устраиваясь в складках куртки и сворачиваясь в маленький комок шерсти. Тишину прерывает только его громкое мурчание и сопенье Джонни ему в ухо. Котёнок оказывается полностью белым. Оба парня насквозь промокли после его купания, но оба остались довольны результатом. Старший рассказывает про домашних питомцев своего отца, а Джонни поддерживает разговор как может. В итоге котёнок остаётся с лейтенантом и гордо носит имя Саймон. Джонни был тем, кто дал ему имя. Он объясняет это тем, что все в детстве — белые котята, просто жизнь пачкает нас, намеренно или нет, но важно оставлять хотя бы пятно белого, как символ нас настоящих. А ещё потому, что котёнок любит лейтенанта больше, несмотря на то, что младший постоянно его кормит, играет с ним и ухаживает за ним. Джонни старается не обижаться на это.

***

Стоит ему ступить на улицу, как в лицо прилетает снежок — он даже отшатывается назад от удара и неожиданности. Слышится довольный хохот Газа и других солдат. Медленно убирая снег с лица, он уже готовит план мести для своего лучшего друга. Солнце светит ярко, прямо над ними. Температура приемлемая, но после снежка в лицо он съёживается. — Это была идея Тимми! — недовольный взгляд друга заставляет его перестать смеяться и заткнуться, спасая свою задницу. Этот самый Тимми начинает возмущаться, перекладывая ответственность обратно. Сегодня их отряду поручили убрать снег с территории и расчистить дорожки. Он обводит взглядом всех присутствующих: Гоуст даже не обернулся и продолжал чистить главную дорожку, Газ и Тимми ругались, расчищая территорию ближе к зданию — поэтому им было так удобно целиться ему в лицо; ещё двое солдат были чуть дальше лейтенанта, другие — ближе к лесу, а одна парочка строила снеговика. Мило. Сам он опоздал, поскольку потерял счёт времени за документами, но, похоже, никто сильно не переживал из-за этого. Так что, проигнорировав ругающихся парней, он взял лопату и направился к двоим солдатам. Они расчищали большую часть территории, обсуждая предстоящие праздники. Джонни с лёгкостью влился и в их работу, и в разговор. У самого планов на отпуск не было — родственники уехали в тёплые края, так что он остался на базе, — но ему было интересно послушать их. Стоит ему только пожелать счастливых праздников двоим солдатам, как неожиданно снежок прилетает прямо за шиворот. Он начинает неистово прыгать на месте, роняя лопату и матеря того, кто это сделал. — О чёрт! Как холодно! Я убью тебя, клянусь, если я заболею — я тебя убью, Газ! — зрелище было настолько забавным, что все прекратили работу, чтобы похихикать над сержантом. — Больше никакого пуддинга! Ты мне больше не друг! Как только он вытряхнул весь снег, он сразу же схватил немного снега. Едва сформировав нужную форму, снежок полетел прямо в лицо Газу. А потом ещё один. И ещё один. Снежки летели с такой силой, что тот просто не выдержал и упал на свою пятую точку. — Страйк! Он взмахивает руками, сжимая кулаки, показывая, что победил и полностью доволен этим. Хотя три снежка за раз не являются достойной местью, его вполне устраивает начало. Джонни выглядит уж слишком гордым собой, улыбка не сходит с его лица. — Он вас уделал, сержант! — Тимми рядом хохочет так сильно, что даже сгибается пополам от смеха. А потом и вовсе присоединяется к Газу на снегу, поскольку тот его повалил — чтобы все были на равных. — Эй, элти, завидуешь моей меткости? — Джонни поворачивается к старшему и самодовольно улыбается, подбрасывая снежок, словно бейсбольный мяч. Старший едва обращает на него внимание, продолжая свою работу. В эту же секунду он получает ещё один удар снежком в плечо. Трое парней стоят и выглядят почти невинно, но МакТавиш не глупый парень и может вычислить траекторию полёта снежка. Лицо парня меняется на испуг, когда он понимает, что его поймали с поличным. С громким смехом он возвращает снежок солдату прямо в лицо, пока сам получает удары в спину от Газа и Тимми. — Это война, парни! — он начинает формировать как можно больше снежков, кидая в эту сладкую парочку. В свою очередь трое парней начинают атаковать его, попадая в макушку, спину и плечо. — Нас больше, сдавайся, Соуп! Так их уборка превращается в самую настоящую снежную войну. Их правда больше, и они обстреливают его и спереди, и сзади, из-за чего ему приходится крутиться на все триста шестьдесят градусов. Джонни почти не целится, кидая в любую фигуру, что попадётся на глаза, при этом стараясь хоть немного увернуться от летящих в ответ снежков. Резко снежки прекращаются, и все замолкают. МакТавиш и сам замирает, но скорее от непонимания происходящего. Он внимательно рассматривает лица троих парней, которые, в свою очередь, смотрят ему за спину. — Упс. — Осознание доходит слишком поздно. Он попал в лейтенанта. После этой мысли ему даже дышать страшно, не то что оборачиваться. Конечно, Саймон никак не прокомментировал их глупую игру в снежки, но это не значит, что он её одобрил. Им всем грозит наказание за нарушение порядка. — Сержант, подойдите. — Голос стальной и холодный, как и всегда, что не сулит ничего хорошего. Сержант медленно поворачивается, не поднимая глаз, и идёт в сторону старшего. С одной стороны, он понимает, что ничего страшного его не ждёт. Ну, отчитают, заставят дежурить или обучать новичков, но не более. Ничего из прошлого не повторится. Однако сейчас ему страшно, как никогда. Даже на поле боя такого не бывает. Не успевает он отмолить все свои грехи, как в поле зрения появляются чужие ботинки. — Простите, лейтенант, я позволил себе лишнего. Мы всё обязательно уберём, — МакТавиш не уверен, как громко он говорит, поскольку сердце бешено стучит в ушах, и он не слышит сам себя. Лейтенант подходит ближе. Говорит тихо, но уверенно: — Конечно, вы всё уберёте. А потом примете горячий душ и выпьете чай с лимоном. Это понятно? — старший берёт его за кисть, на что Джонни хмурится и наконец поднимает на него взгляд. — Что? Он правда не расслышал из-за нервных мыслей в голове. Его резко тянут за руку, перебрасывая через мощное и крепкое плечо — и вот он уже лежит на спине в куче снега, наблюдая, как по небу плывут облака. Всё происходит так быстро, что его мозг даже не успевает обработать происходящее. Саймон только что перекинул его через плечо прямо в кучу снега. В поле зрения появляется полностью чёрная балаклава, а глаза такие довольные, что Джонни даже не сразу осознаёт, что это лейтенант. — Душ, а потом чай, — Джонни может поклясться, что видит улыбку даже через маску. — Не затягивайте с уборкой. Конечно же, великий Саймон Райли не останется побеждённым чёртовым снежком. Но у сержанта вся жизнь перед глазами пронеслась от страха наказания. Однако Саймон не такой. Он носит маску, выглядит опасным и строгим, но Джонни не в первый раз убеждается, что внутри него есть что-то тёплое и мягкое. Никогда не суди книжку по обложке. Лейтенант уходит, оставляя Джонни лежать поражённым во всех смыслах, пока остальные солдаты вовсю смеются над ним. А он так и лежит с глупой улыбкой на лице, будто школьница, на которую впервые обратил внимание её возлюбленный. Впрочем, так всё и есть. Закончили они довольно быстро. Прайс даже удивился, что в этот раз всё обошлось без происшествий. Они, как и приказал лейтенант, приняли горячий душ, а после устроились в общей комнате, распивая чай и обсуждая планы остальных ребят на праздники. Где-то в середине вечера к ним присоединился Саймон, молча устроившись с чашкой чая в углу комнаты. В тот день Джонни влюбился ещё сильнее. А потом слёг на неделю с простудой

***

Выходные дни проходили слишком тихо по ощущениям Соупа, и он начинал понемногу сходить с ума. Когда в их работе долго ничего не происходит, это может значить только одно — затишье перед бурей. Но он старался отгонять такие мысли подальше, наслаждаясь этими спокойными днями. Команда, как обычно, проводила всё свободное время вместе: Газ и Соуп часто тренировались, даже пару раз выходили на ринг (хотя после последнего поединка МакТавиш сильно ушибся, а Гоуст запретил им «играться» без его присмотра); Гоуст часто зависал в общей комнате по ночам, а Соуп присоединялся к нему в особенно тяжёлые ночи, когда кошмары не давали сомкнуть глаза. Обычно каждый из них занимался своими делами: сержант что-то чиркал в своём блокноте, параллельно слушая музыку в наушниках так громко, что слышно было на всю комнату; Гоуст же в это время потягивал чай, сидя рядом и читая очередной роман (МакТавиш заметил его пристрастие к романам, но не сказал и слова, потому что ещё хочет жить). В очередную такую ночь Джонни был первым, кто оккупировал комнату. Сегодня он наблюдал очень красивый закат, но успел только сделать набросок зданий и других сооружений, поэтому ему не терпелось закончить его маркерами. Маркеры были, конечно же, самые дешёвые — из ближайшего магазина со всякой всячиной за два доллара, но его это вполне устраивало. Наушники были благополучно забыты в комнате. — Ты сегодня рано, Джонни, — голос Гоуста вывел его из мыслей. Сержант так погрузился в своё дело, что не замечал никого вокруг. Подняв взгляд на старшего, он подметил, что мешки под глазами стали ещё глубже, и никакой грим этого не скроет. Джонни чувствовал вину, словно он был причиной усталости старшего, хотя прекрасно понимал, что не только его мучают кошмары. — Эй, элти, не мог больше ждать. Сегодня был очень красивый закат со стороны склада. Хотелось придать красок, — последнее предложение звучало больше как вопрос, потому что он не знал, как лучше описать это приятное чувство, когда рисует. Старший прошёл мимо него, заглядывая в блокнот. Красные, оранжевые и жёлтые цвета словно горели на серых страницах. Лейтенант одобрительно кивнул, пробурчав что-то вроде «красиво», и прошёл дальше к кухонному гарнитуру, чтобы заварить себе чай. Что ж, это лучший комплимент от старшего, учитывая то, что Джонни редко показывал, что рисует. Одно время на базе даже ходили слухи об его блокноте. А он просто не хотел признаваться, что большая часть страниц заполнена карими глазами, мощной спиной во время очередного задания или более расслабленной позой, когда мужчина читал. Нет, определённо нет. Ему не нужно было, чтобы его уволили с позором, а любимый человек стал смотреть на него с отвращением. Спустя пару минут каждый из них занялся своим делом. Джонни обожал такие ночи, даже если это означало, что они оба плохо спят и явно не отдыхают. Но это был лучший выход из ситуации. Ему не нужны были наушники — одна за другой песни крутились в его голове. Нога подрагивала в такт, губы проговаривали текст, пока руки дополняли рисунок новыми цветами — то тут, то там. Никто из них никогда не следил за временем в такие моменты. Да и зачем, если кто-то из солдат обязательно зайдёт рано утром за чашкой кофе, ознаменовав конец их посиделки. Поэтому, когда Джонни отрывается от своего законченного рисунка, он замечает руку, полную татуировок, прямо перед собой. Ему приходится пару раз моргнуть, чтобы быть уверенным, что это не снится. Саймон же, в свою очередь, продолжает невозмутимо читать, теребя зажигалку в руке. И в секунду в комнате становится ужасно жарко, пока сержант любуется мышцами, которые так красиво и мягко двигаются под кожей. Татуировки самые разнообразные — от черепов и оружия до самых простых линий и узоров. Это была определённо самая красивая вещь в его жизни, даже этот чёртов закат не сравнился бы с изяществом Саймона. Как он сразу не заметил, что сегодня старший был в одной лишь футболке? Конечно, он старался не лезть в жизнь лейтенанта, но иногда его так и распирало желание узнать о нём всё. Включая — кто делал ему эти тату, когда, какой смысл несёт каждая из них? Но он был хорошим сержантом и отличным другом, поэтому с расспросами не лез. Он знал, что Саймон откроется ему, когда сам этого захочет. Его это вполне устраивало — ведь главное, что тот открывается, а значит, доверяет. — Всё в порядке? — Что? — Всё в порядке? Ты перестал рисовать, — чёрт, видимо, он слишком долго пялился на чужую руку. Ужасно стыдно, но он влюблён! Его можно понять. Джонни наконец находит силы взглянуть на старшего. Взгляд у того замученный, но сержант готов дать голову на отсечение, что видит проблески нежности в этих тёмных глазах. Ещё и душу готов продать, лишь бы Саймон всегда смотрел на него вот так — с нежностью и заботой. Он лишь находит в себе силы кивнуть пару раз, отвечая на вопрос старшего. Повернув блокнот, Джонни наконец-то демонстрирует законченный рисунок. Лейтенант переключает внимание на него, внимательно изучая работу. — Выглядит просто великолепно, Джонни, — такой комплимент заставляет его щёки розоветь, и при этом он делает вид, что это обыденная вещь. Он тихо шепчет слова благодарности и встаёт со своего места, желая спрятаться от этих внимательных глаз. Так что ему не помешает чашка горячего кофе. Лейтенант больше ничего не говорит и возвращается к чтению. Чайник закипает довольно быстро, он наливает себе полную кружку, а потом подливает кипятка в стакан старшего. Джонни знает, как тот любит почти обжигающий чай. Вернувшись на своё место, его взгляд снова притягивают татуировки старшего. — Эй, элти... — он почему-то начинает шептать, привлекая внимание мужчины, словно так было безопаснее. При этом он не рискует поднять взгляд, разглядывая свой рисунок и теребя края блокнота. Что, конечно же, не говорит старшему, как тот нервничает. — Можно мне... можно я разрисую твои татуировки? Повисает долгая тишина, но Джонни уверен, что Саймон слышит его бешено бьющееся сердце. Наконец раздаётся скрип стула, а потом старший молча встаёт. Он начинает паниковать — это точно не то, чего он хотел. Не стоило спрашивать о таком: ведь татуировки наверняка имеют смысл, и старший не хочет, чтобы тот осквернял их своими дурацкими маркерами. — Чёрт, элти, прости, я не хотел тебя обидеть этим! Просто они выглядят так классно. Давай сделаем вид, что я не говорил этой глупости, и просто продолжим... — пока Джонни пытался оправдаться, Саймон уже сел слева от него. Он выглядел потерянным? — Я подумал, тебе будет удобнее, если я сяду ближе. О, боги. Этот мужчина просто невероятный. Он специально пересел так, чтобы у сержанта был полный доступ к его руке, включая предплечье. Шестерёнки закрутились в его уставшей голове. Джонни разразился хохотом, наваливаясь на плечи старшего. — Что смешного? — голос лейтенанта звучал обиженно, будто он тоже хотел повеселиться. Из-за его вопроса МакТавиш рассмеялся ещё сильнее, уже откидываясь назад и чуть ли не падая со стула, если бы не сильная татуированная рука на его плече. — Прости... — он пытался отдышаться и при этом поскорее объяснить всю ситуацию. Щёки уже начинали ныть, но он не мог перестать улыбаться. — Прости, я подумал, что задел тебя своим вопросом, и ты решил уйти. Джонни уже вовсю разглядывал татуировки ближе, мягко обводя завитки на предплечье своими холодными пальцами. Саймон же внимательно изучал его лицо, пытаясь найти хоть намёк на отвращение, поскольку под слоями татуировок можно было почувствовать многочисленные шрамы и ожоги. Но тот словно не замечал этого и продолжал в том же духе — от чего у старшего даже мурашки побежали по коже. — Ты идиот, — заключил лейтенант и наконец вернулся к чтению романа — ему оставалось всего пару глав. Но он хотел сидеть так близко дольше, хотел ощущать эти странно нежные прикосновения. Так что не судите его, если чтение займёт больше времени, чем обычно. — Это точно. Погрузившись в уютное молчание, они вновь утонули в своём собственном отдельном мире. Хотя Саймон старался не придавать этому слишком большого значения, он явно наслаждался присутствием Джонни в своём личном пространстве. Татуировки стали разноцветными — сержант старался подбирать цвета так, чтобы они более-менее сочетались. В шесть утра зашёл первый солдат, когда Джонни уже дремал на столе, а Саймон просто пялился в книгу, делая вид, что читает. В обед их оповестили о новой миссии. И никто, кроме Гоуста, не узнает, что ещё неделю он ходил с разноцветными татуировками под этими слоями чёрной одежды. Нам всегда проще спрятать что-то, нежели признаться.

***

Наконец он выныривает из воды, делая жадный глоток воздуха. Он совсем потерялся в этих воспоминаниях, что забывает о самой элементарной нужде — дышать. Голова всё ещё тяжелая, а веки слипаются ещё сильнее, требуя полноценного отдыха, которого он давно лишен. Джонни тихо матерится, делая глоток всё ещё холодного пива, пытаясь привести себя в рассудок хоть чуть-чуть. Он пытается расслабиться, откладываясь головой на бортик ванной, но мысли всё время норовят вцепиться в него, как когти, заставляя сердце биться быстрее. Тупо пялится в плитку напротив. Плитка чистая, сверкает под лампой. Желудок неприятно скручивает от воспоминаний. Нет ничего хуже, чем пытка собственными мыслями: они безжалостны, они не отпустят, пока ты сам не сдаешься им. И никто не придёт на помощь. Это бесконечный круговорот боли, который порой ранит ещё сильнее, чем физические увечья. Он готовится вновь нырнуть под воду, побыть в тишине ещё немного, как чувствует что-то странное. Внутри подскакивает адреналин — ощущение чужого присутствия, хотя разум подсказывает, что он один. Волосы на руках встают дыбом. Единственная мысль — только бы не паническая атака. Ему не нужен откат назад: Ласвелл не пустит его на задания, если моральное состояние пошатнется ещё сильнее после встречи с Камилем. Этот ублюдок всё ещё оставил свой след в его голове, как тень, которая не уходит. Неосознанно он тянется за спрятанным пистолетом, наскоро вытирая руку о полотенце, чтобы оружие лежало в руке максимально уверенно. Взгляд его устремляется в приоткрытую дверь ванной, там ужасно темно. Но он видит, как два маленьких блика белого света смотрят прямо на него, и сердце словно замерло, не веря собственным глазам. Требуется секунда, чтобы осознать, что всё-таки интуиция его не подвела — он действительно не один. — Чёрт, только не говори, что мне придётся менять замки на двери, — шёпот срывается с губ, смешиваясь с нервным дрожанием рук. Чувство опасности постепенно ослабевает, уступая место усталости. Джонни возвращает пистолет на место, вновь потягивая пиво. Старший входит в освещённую комнату довольно резко, словно дикий порыв втолкнул его сюда, в чертов Лондон, в квартиру Джонни, в его собственную ванну. Младший замечает, каким потрепанным тот выглядит, будто бежал без остановки. Одежда привычная, в черных оттенках: простая толстовка и свободные спортивные штаны, а на лице простая медицинская маска. Саймон выглядит так же измождённо, как и Джонни, и в воздухе висит ощущение, что эта работа сведёт их обоих в могилу ещё до того, как они получат пулю в череп. С таким же порывом он подходит ближе, перегибаясь через бортик ванны и оказываясь так близко к лицу Джонни, что младший невольно дергается, ловя каждый нервный тик. Он даже не успевает поставить бутылку на место, и вдруг — внезапно, как гром среди ясного неба — чужие сухие губы накрывают его. Джонни просто замирает, не понимая, что происходит, сердце выскакивает из груди, страх и шок переплетаются в хаотичном вихре, дыхание останавливается. Столько лет мечтать об этом, чтобы в моменте просто застыть в неверии. Каждая клетка в теле будто парализована от шока, а сердце бьётся так быстро, что кажется, его сейчас вырвется из груди. Да, очень похоже на него. Но просто какого черта? Либо он не успел вынырнуть и всё-таки задохнулся, а это мозг пытается абстрагироваться от произошедшего, либо… У него, блять, нет объяснений, что это такое! Ни логики, ни рационального объяснения, только жаркая, обжигающая смесь страха, желания и смятения. Он двигает губами на пробу, словно пытаясь развеять мысль о том, что это всё выдумка. Губы старшего сухие и потрескавшиеся, но ужасно тёплые и такие желанные, что он просто не в силах не задрожать от переполняющих его чувств и ощущений. Каждое прикосновение словно током проходит по всему телу, заставляя сердце скручиваться в комок. Каждая клетка его тела будто оживает от этого прикосновения, а многолетние барьеры рушатся за долю секунды. Всякое молчание между ними в мгновение заканчивается, и они разговаривают в этом поцелуе. Вся нежность и любовь раскрываются в простом прикосновении губ; вся искренность и доверие открываются так легко, будто слова никогда не нужны. Рука Джонни дрожит, но находит своё место на израненной щеке, мягко поглаживая её. Он чувствует, как дрожь пробегает по позвоночнику, как каждое дыхание старшего заставляет кровь бурлить в венах. Чужая же рука запутывается в мокрых волосах, притягивая его ближе к себе и тем самым углубляя поцелуй. Каждый вдох, каждое прикосновение заставляет сердце сжиматься и разжиматься одновременно, будто он чувствует всё сразу: страх, желание, облегчение, любовь. Страх смешивается с восторгом, боль с нежностью, а шок от реальности этого момента просто кружит голову. Наконец все мысли в его голове стихают и оставляют после себя только спокойствие. Сердце постепенно замедляет свой ритм, а внутри всё наполняется таким тёплым ощущением, словно по венам пустили лаву. Словно после долгой бури внутри него вдруг наступила тишина, такая хрупкая и хрустальная, что боишься вдохнуть и разрушить её. Будто спустя столько лет он воскресает как феникс от одного лишь поцелуя с этим человеком. Хотя он клялся себе, что это всё позади, что он забыл и отпустил, что это наконец прошло. Но вот перед ним стоит потерянный Саймон, целует его так, что он умирает и возрождается каждую секунду. Каждая секунда — это как вспышка света и огня одновременно, одновременно опасная и манящая. Это самый долгожданный и чувственный поцелуй в его жизни, и ему не хочется прекращать. Но каждое мгновение обжигает лёгкие, и им обоим нужно сделать глоток воздуха, прежде чем полностью раствориться друг в друге. Он не знает, кто из них отстраняется первым, но это и не так важно. Саймон всё ещё в нескольких сантиметрах от него, и он не может перестать любоваться им. Сердце бьётся так быстро, что кажется, его вот-вот сорвёт из груди, а разум путается в эмоциях, не понимая, как реагировать на эту близость. Он не так часто видел его без маски, а так близко вообще никогда, но он помнит каждый шрам наизусть, даже спустя столько лет. Пальцы осторожно проводят по шраму на скуле, а затем по брови, и он просто не может сдержать счастливой улыбки от происходящего. Каждое прикосновение будто оживляет старые воспоминания и одновременно задевает самые сокровенные струны души. Никто не смеет разрушить эту тишину, обоим ужасно страшно. Страх смешивается с трепетом, и в груди будто ком, который не даёт дышать. А если это была просто случайность? Или таким образом Саймон прощался с ним навсегда? Или проверял, правда ли это прошло со временем? Нет, не прошло. Укоренилось ещё сильнее, разрывало его на молекулы каждую ночь, когда он не мог уснуть и в очередной раз прокручивал их счастливые моменты вместе. Душило, когда он пытался смотреть на других людей; казалось, что весь мир теперь чужой без этого человека рядом. Эта любовь была его даром и его проклятием. И его сердце навеки принадлежало и будет принадлежать мужчине в страшной маске черепа. Саймон выглядит ещё более потерянным, чем перед поцелуем, и улыбка младшего сходит на нет, а узел страха скручивается так сильно, что его начинает тошнить. Старший наконец встаёт со своего места и смотрит на него сверху вниз, что заставляет чувствовать себя куском дерьма, если быть честным. Взгляд пустой, будто тот совсем потерял зрение и смотрит сквозь него. Он отходит назад и присаживается на пол, опираясь спиной на ванну. Тишина заставляет его паниковать, но он пытается взять себя в руки. Первый и последний поцелуй оказывается ещё больнее, чем пытки Камиля. — Я влез через балкон. — Вдруг начинает старший, даже не оборачиваясь на него. Голос хрипит, заставляя Джонни поёжиться. Тот самый голос, который твердил, что это всё пройдет, теперь звучит здесь, в этой ванной, и кажется почти чужим. — Что? — Это всё, что он может выдавить из себя сейчас. Он старается делать глубокие вдохи и выдохи, восстанавливая внутреннее равновесие насколько это возможно. — Я влез через балкон, твои замки в порядке. От этих слов Джонни просто вскипает: как этот говнюк может вести такую непринуждённую беседу о его блядских замках после всего, что только что произошло? Ему хочется врезать кулаком прямо по этой пустой блондинистой черепушке, но разум удерживает его. За один подход он допивает всю бутылку пива, наконец принимаясь намыливать голову. Больше они не разговаривают, только шум воды разрушает эту давящую тишину. Старший не двигается совсем, Джонни приходится вглядываться, чтобы заметить его поднимающиеся плечи — дышит, значит живой. Этого ему вполне хватает, чтобы немного расслабиться. Но внутри всё ещё бурлит: страх, возбуждение, смятение — смесь, которую он не может уложить в слова. Когда вся рутина закончена, он осторожно вылезает из ванной, не желая подскользнуться и разбиться в собственной ванне. Алкоголь вместе с горячей ванной дают о себе знать, его слегка пошатывает, но ему приходится ухватиться за ближайшую стену, чтобы не рухнуть. Ему всё равно, что старший наблюдает — они солдаты и привыкли к таким моментам, но сейчас это чувство ещё острее, почти интимное. Только он не замечает, как Саймон напрягается, заметив плохое состояние младшего. Плевать, Джонни столько пережил в одиночку, что и сейчас способен справиться с головокружением. Вытирается он на скорую руку и натягивает нижнее бельё, приступая к нелюбимой части: перевязке ран. МакТавиш кидает быстрый взгляд на мужчину, тот смотрит в ответ такими грустными глазами, что выглядит как побитый щенок. Сердце Джонни сжимается, будто кто-то сжал его в кулак, пытаясь расплющить. Он быстро отворачивается и подходит ближе к раковине. Ему приходится устроиться между разведённых ног Саймона, но он старается не думать об этом. Пока не чувствует чужое прикосновение к щиколотке. Реакция мгновенная: напряжение по телу, смешение удивления и странной близости. — Итак… — Отрывая пластырь, он болезненно морщится, кожа неприятно тянет, как и швы. Хватка на ноге усиливается, но младший никак это не комментирует. — Что ты здесь делаешь? Рана выглядит ужасно: огромный пластырь никак не защитил её от намокания водой, швы немного размякли, а кровь снова просачивается. Картина маслом. Джонни открывает ящик с небольшой аптечкой, которая есть в каждой его комнате. Да, он все-таки параноик и мазохист. Старший по-прежнему молчит и прожигает его взглядом. МакТавиш пару раз косится на него, подталкивая начать говорить, но это не срабатывает. Так он успевает остановить кровотечение, обработать рану и вновь заклеить её. Повернувшись к нему всем корпусом, он снова обводит его взглядом. Молчание между ними густое, почти ощутимое, хотя он не до конца может понять причину этого. Это старший ворвался в его квартиру, поцеловал, а теперь сидит и смотрит на него таким грустным взглядом, не желая ничего объяснять. — Ты не можешь просто закрыться в себе после того, как… — Он сам обрывает себя на полуслове, просто не зная, как лучше обозвать произошедшее. — Либо говори, либо я выставлю тебя отсюда, несмотря ни на что. Очень слабо верится, что Джонни так поступит, даже несмотря на их сложное возобновление общения перед этой миссией. Он всё равно испытывает к этому мужчине только тёплые чувства. То, что произошло на планировании, лишь рефлексы и обида за сказанное. Внутри бушует тревога и нежность одновременно, смешиваясь в бурю эмоций, которую он не способен скрыть. Внезапно раздаётся звонок в дверь. Саймон реагирует на него и машинально сжимает чужую ногу, из-за чего Джонни болезненно морщится. Он не хочет, чтобы он уходил? — Это всего лишь доставка. — Он старается аккуратно высвободиться из смертельного захвата. — Иди в зал, мы поедим и ляжем спать. Остальное уже завтра, я ужасно устал. — А затем следует в коридор, чтобы расплатиться с курьером и забрать долгожданную еду. Конечно, он не забывает накинуть штаны и спрятать за пояс пистолет. День выдался ужасно долгим и утомительным. Всё, чего ему сейчас хотелось, это вкусно поесть и уснуть без задних ног. В последнем желании ему всегда помогает алкоголь. Много алкоголя. Он заходит на кухню, чтобы разложить всё по тарелкам и взять ещё одну бутылку пива. Старший, как и “приказал” Джонни, уже сидит на диване, пялясь в чёрный экран телевизора. Расставив всё на столик, он включает первый попавшийся канал с тем самым сериалом, который начал смотреть. Едят они молча, а потом в таком же молчании смотрят ещё пару серий. Джонни снова погружается в свои мысли, прокручивая поцелуй заново, пытаясь успокоить себя: неважно, что скажет Саймон, когда они наконец поговорят — это не изменит того, что уже произошло. Он научился жить без части своего сердца, и теперь придётся снова привыкнуть к этому чувству; Саймон же продолжает молчать, его лицо трудно прочесть, даже несмотря на то, что он без маски. Перед сном он заливает в себя почти полный стакан виски, дает старшему белье, чтобы тот расположился на диване, а сам падает в ужасно большую и холодную кровать, вырубаясь почти моментально.