"Шов на сердце"

Чимину не спится.Он спускается тихо. Без причины. Просто не может больше лежать и смотреть в пустоту. Мир больше не кажется безопасным. Даже стены — не дом. Просто декорации, за которыми прячется тьма.Он идёт босиком по мрамору. Холодному. Чужому. Каждый шаг отдаётся в позвоночнике, напоминая: ты здесь не потому, что хочешь. А потому, что выбора не осталось.И вдруг — замирает.Чонгук.Сидит за столом в гостиной. Один. Голова опущена. Сигарета тлеет в пальцах, но он не курит — забыл. Смотрит в одну точку. В пустоту. В себя.Чимин не поворачивает назад. Не может.Он подходит. — Не спится? Чонгук вздрагивает. Поднимает голову. Смотрит на него — долго, изучающе, будто видит впервые. — Мне тоже, — говорит Чимин. Садится рядом. Не близко. Не далеко. На расстоянии выдоха.Тишина. Тягучая, как мёд. Острая, как лезвие. — Ты ведь понимаешь… — начинает Чонгук, голос хриплый, сломанный. — Что ты здесь только потому, что я решил так. Чимин усмехается. Без веселья. — А ты ведь понимаешь… что мне уже плевать на твои решения. Он поворачивается, смотрит прямо. — Если бы хотел уйти — я бы ушёл. Чонгук смотрит на него. Между ними тишина — зыбкая.Мгновение — и всё рушится.Чонгук поднимается. Стол отъезжает назад со скрежетом, режущим слух. Он подходит вплотную — жёстко, резко, не оставляя пространства для манёвра. — Не пугайся, — почти рычит. Голос низкий, севший. — Потому что я на пределе. Я готов сорваться. Прямо здесь. Сейчас. Чимин не отводит взгляд. Не делает шаг назад. — Тогда сорвись. Голос твёрдый, как клятва. — Покажи, что я значу. Или оставь меня в покое. Навсегда.    И тут губы Чонгука впиваются в него с такой яростью, будто он не целовал — а рвал на части. Словно хотел добраться до самой сути, выпить до дна, оставить клеймо под кожей.Он хватает Чимина за затылок, пальцы тонут в волосах, впечатывает в стену — и Чимин выгибается, впивается ногтями в спину, как будто это их последний раз.Одежда слетает не по очереди — с жадностью, с нетерпением, с голодом людей, которые слишком долго ждали.Зубы Чонгука оставляют глубокие следы на коже Чимина — там, где шея переходит в плечо, где ключица, где сердце бьётся слишком близко к поверхности.Чонгук с новой силой захватывает его губы, обсасывает их с небывалым голодом, и одновременно сжимает ягодицы в ладонях так сильно, что Чимин вскрикивает — приглушённо, сдавленно, но этот звук только разжигает.Чимин под его руками выгибается, приоткрывает рот в немом крике. Чонгук стонет — звучно, глубоко, и жалеет только об одном: что не целовал его раньше. Что терял время на страх.Его ладонь скользит от ягодиц к бедру, и они резко падают на диван. Сшибая книги, лампу, всё, что было между ними. Всё, что мешало. — Чонгук… — выдыхает Чимин, обвивая шею руками.    Возбуждение растёт посекундно. Чонгук стягивает с него футболку, отбрасывает в сторону. Губами спускается к животу — рельефному, тёплому, дрожащему под поцелуями. Добирается до пупка, до тонкой дорожки волос ниже.Чимин под ним трясётся. А когда Чонгук, стягивая штаны куда-то вниз, целует вставший колом член, — стонет громко, уже не сдерживаясь.Поддавшись этой сладострастной пытке, Чимин даже не замечает пальцев — влажных от смазки, неторопливо двигающихся в нём. Он настолько расслаблен, что Чонгук сразу добавляет ещё два.Минуты три — или вечность? — он водит пальцами внутри, растягивая, подготавливая. И когда нащупывает ту самую точку, выбивая полустон-полукрик из уст Чимина, — быстро их вынимает. — Можно… Чонгук делает первый пробный толчок. Медленно. Осторожно. Наслаждаясь тем, какой узкий, какой податливый для него Чимин. — Не отпускай, — шепчет Чимин, сжав бёдра вокруг него. — Не сейчас. — Никогда, — выдыхает Чонгук, меняя угол проникновения.   Очередной толчок — и Чимин вскрикивает. Ещё несколько движений — и оба погружаются в волну оргазма. Одновременно. Глубоко. Необратимо.Спустя минут пять они лежат, слипшиеся потом и тяжёлым дыханием.Чонгук впервые не отворачивается. Он смотрит на Чимина — будто впервые видит. На светлые волосы, разметавшиеся по подушке. На припухшие губы. На глаза, которые смотрят в ответ — без страха, без игры, без защиты.Чимин улыбается. Усталой, изломанной, но самой честной улыбкой. — Ну и что теперь, король? — шепчет он.   Чонгук проводит пальцем по его скуле. Осторожно. Будто по хрупкому стеклу. — А теперь… — голос садится до хрипа. — Теперь ты стал моим богом.    В это же время — в комнате Юнги разгорается огонь похлеще.Хосок не спит. Он стоит у окна, босиком на холодном полу, в огромной футболке до колен, с растрёпанными волосами и шрамом на ключице — тем, что Юнги впервые заметил сегодня утром и не решился спросить.Юнги сидит в кресле в тени. Молчит, как всегда. Но глаза следят. Запоминают каждое движение. Каждую эмоцию. — Думаешь, я не вижу? — тихо бросает Хосок, не оборачиваясь. — Что? — голос Юнги хриплый, сбитый. — Как ты смотришь. Как будто хочешь, но боишься. Юнги не отвечает. Лишь медленно поднимается. Подходит.Их разделяют сантиметры. Потом миллиметры. Потом уже ничего. — А ты? — спрашивает он. — Тебе не страшно быть со мной? Хосок наконец поворачивается. Смотрит прямо. — Ты не чудовище, Юнги. — А если даже и так… Он делает шаг вперёд. Прижимается вплотную. — Значит, я из тех, кто любит монстров. Поцелуй был не резкий. Он осторожный. Будто проверка: можно ли? Позволено ли? Юнги впервые целует так, как будто боится.А потом — отпускает все страхи. Он срывает с Хосока футболку. Пальцы скользят по. Хосок стонет — тихо, сдавленно, как будто это что-то большее, чем удовольствие. Как будто это освобождение. — Посмотри на меня, — просит Хосок. Юнги смотрит. В глаза. Глубоко. И там — нежность. — Ты не просто спас меня, — шепчет Юнги, прижимаясь лбом к его лбу. — Ты вернул мне меня самого.    Хосок смотрит в его глаза, наклоняется, прижимается к губам. Никто не уступает — поэтому поцелуй растёт с дикой, первобытной уверенностью.Он чувствует, как руки Юнги сжимаются у него на талии, притягивая ближе. Одна рука поднимается по спине, к шее, зарывается в волосы.Язык Юнги скользит по губам, ища разрешения углубить поцелуй, и Хосок, скуля, немедленно открывается ему навстречу. Мин рычит в ответ — довольно, собственнически, жадно.Хосока бросает в жар. Так горячо, будто внутри зажгли солнце. Он скользит пальцами по мягким тёмным волосам, мечтая только об одном: чтобы это никогда не заканчивалось.Когда они останавливаются на секунду, чтобы перевести дух, Хосок без раздумий снова тянется к чужим губам. Юнги смотрит на него влюблённо — с широко раскрытыми глазами, в которых больше нет льда. Только тепло.Одна его рука сжимает шею Хосока, другая — талию, прижимая к себе. Не отрываясь от губ, Мин торопливо стягивает футболку и резко заваливает его на кровать, устраиваясь между бёдер.Хосок не отводит взгляд ни на мгновение. Притягивает ближе, обхватывает ногами поясницу, приоткрывает губы, подаваясь навстречу.Они целуются неистово. Тела горят в руках друг друга.Юнги покрывает тело поцелуями, одновременно выдавливая смазку на пальцы. Медленно вводит сначала один, потом два, потом три — осторожно, не спеша, подготавливая.Хосок извивается под ним, выгибает спину, стонет протяжно, покрываясь мурашками. Чувствуя дрожь, Мин снова втягивает его в поцелуй. Ещё более жадный, чем прежде. Дыхание всё чаще, всё глубже.Спустя несколько минут Юнги понимает — Хосок готов. Закидывает его ноги себе на бёдра, направляет головку к смазанному кольцу и аккуратно вводит, придерживая за ягодицы.Медленно. Постепенно. Стараясь не причинить боли.Хосок закрывает глаза, сильно прикусывает нижнюю губу. Ему всё равно больно — но это та боль, за которой следует что-то большее.В этот момент нет ничего и никого, кроме них. В этой комнате. В этом мире. Остальное неважно.Важны только ощущения, которые они дарят друг другу.Когда темп приближается к пределу, Юнги делает несколько глубоких толчков и протяжно стонет, кончая. По телу Хосока проходит волна — и он кончает следом.Они лежат в тишине. Хосок — на груди Юнги. Тот гладит его по волосам, будто боится, что он исчезнет.А Хосок впервые не прячется за улыбкой. Не шутит. Не убегает. — Я с тобой, понял? — шепчет он. — Пока ты не оттолкнёшь. Юнги прижимает его крепче. — Уже поздно. Я давно пропал в тебе.   — Я поеду с тобой, — спокойно говорит Юнги, поправляя кобуру под пиджаком. — Один я не могу, — отвечает Чонгук, проверяя обойму. — Но если хоть кто-то ещё поедет — это будет ловушка. — Думаешь, меня  убьют? — хмыкает Юнги. — Думаю, ты убьёшь быстрее. Они обмениваются коротким взглядом. За дверью — Чимин. — Ты уверен, что это… нужно? — голос тихий, но в нём всё: страх, надежда, отчаяние. — Это необходимо, — холодно говорит Чонгук. Слишком холодно. Значит, врёт. — А если ты не вернёшься? Чонгук останавливается. Смотрит в глаза. Долго. Слишком долго. — Вернусь. Но в голосе нет уверенности. Он врёт. И Чимин это знает.Но отпускает.А вместе с ним — и своё спокойствие.Всё шло слишком гладко. Слишком много машин. Слишком мало лиц. Слишком тихо. — Это ловушка, — говорит Юнги. — Назад. Сейчас же. Но поздно.Первая пуля рвёт воздух.Попадает в бок Чонгуку. Он падает на одно колено. Не издаёт ни звука — только вскидывает пистолет. Зубы сжаты до хруста.Юнги — рядом. Рука твёрдая, точная. Выстрел — минус один. Ещё — минус.Но их двое. А против — десять.И воздух наполняется звуками смерти.     Хосок просыпается от боли в груди.Тупой. Глухой. Как в ту ночь, когда мать умерла. Он не понимает, что это — но внутри что-то свернулось клубком. Как будто от кого-то тянется нить. И она натянута. Слишком сильно.Он хватает телефон, смотрит на время. Потом идёт искать Юнги.Его нет. Внизу. В холле. В кабинете. Нигде. — Чёрт… Чимин выбегает в коридор. Дрожит. — Ты чувствуешь?.. — шепчет он. — Да, — Хосок тяжело дышит. — С ними что-то… случилось. Чимин прижимает руку к груди. — Я дышать не могу… ему больно…    Ливень стучит по крыше, как барабан сердца. Удар — за ударом.Чимин сидит в холле на полу. Сердце не находит себе места. Он сказал, что всё в порядке. Что не волнуется.Он соврал.На втором этаже — Хосок. Он молчит. Но чувствует боль в груди. Настоящую. Живую.И каждый раз, когда вдалеке — шум мотора, он подскакивает, будто током ударяет.А потом — щелчок замка.Дверь открывается.В проёме — две фигуры.Чонгук и Юнги.На фоне дождя. В крови и грязи. Они стоят, не двигаясь. Словно не знают, как жить дальше.Чонгук опирается на плечо Юнги. Юнги держится одной рукой за простреленный бок. Они стоят. Мокрые. Живые.Но что-то в них — уже умерло. — ЧОНГУК?! — голос Чимина срывается. Он бросается вперёд. — Юнги! — Хосок сбегает по лестнице, почти падая. Чимин подхватывает Чонгука, придерживает. — Сядь. Немедленно. Господи… Что… что с тобой?.. Чонгук молчит. Смотрит на Чимина. В упор.И улыбается. Сквозь кровь. Сквозь боль. Сквозь всё. — Ты ведь всё равно зашьёшь меня, да?.. Чимин не смеётся. Он плачет. Молча. — Заткнись, — шепчет он. — Просто… молчи. Хосок помогает Юнги дойти до кресла. Тот тяжело дышит, но даже сейчас не даёт себе расслабиться. — Ты дебил, — говорит Хосок дрожащим голосом. — Ты… грёбаный кретин. Ты думал, это геройство?! Юнги смотрит на него. Тихо. С долгой паузой. — Нет. — Тогда что это было? — Я… хотел, чтобы вы остались в безопасности. Хосок падает на колени перед ним. — А кто меня защитит, если ты сдохнешь, а? Ты — идиот. Наступила ночь. Пришла и тишина.Медленная капля воды с подоконника. Тень от лампы на стене.Чонгук лежит. Грудь туго перевязана, капельница в руке. Лицо бледное, осунувшееся. Глаза закрыты, но он не спит — дыхание слишком неровное для сна.Чимин сидит рядом. Прижимает ладонь к его лбу, проверяет температуру. Вторая рука сжимает простыню так, что костяшки побелели. — Зачем ты туда полез?.. — шепчет он, скорее себе, чем ему. — Ты же не бессмертный… Ответа нет. Только тяжёлое, хриплое дыхание. — Если ты умрёшь, Чон Чонгук, я… — голос срывается. — …пойду в ад за тобой и сам тебя убью ещё раз. Он улыбается. Самым несмешным образом.Но в глазах — только боль. Не злость. Не обида.Страх. Настоящий.И вдруг — пальцы Чонгука двигаются. Слабо, но цепко. Он дотрагивается до его руки. — Чимин… — Я здесь. — Не уходи… — Не уйду. Никогда.     В комнате Юнги темно. Окно приоткрыто, ветер шевелит шторы, будто кто-то дышит рядом.Юнги спит. Если это можно назвать сном. Лоб в поту. Губы бледные. Он стонет, мечется. Рука дёргается. — …нет…… не уходи… нет… И тут он слышит, как Юнги сдавленно зовёт: — Хосок… Хосок встаёт. Подходит ближе. Кладёт руку на лоб. — Я здесь. — Не уходи, — шепчет он. — Не смей уходить, слышишь меня?! Наступило утро. Тихое. Молчаливое. Мир будто боится потревожить то, что случилось ночью.Чонгук просыпается не от боли. От тяжести в ладони.Он опускает взгляд — и видит:Чимин. Заснувший у его кровати. Одна рука на простыне, другая — в его пальцах. Слишком крепко, чтобы случайно. Слишком бережно, чтобы без чувства.И Чонгук не чувствует пустоты.Не потому, что её нет.А потому, что в ней теперь кто-то сидит. Молча. Рядом. С ним.Он смотрит на его лицо. Светлые волосы, уставшее выражение. Даже во сне уголки губ чуть сжаты — он сражался этой ночью. За них обоих. — Прости, — шепчет Чонгук. — За всё. За то, куда втянул тебя. Чимин вздыхает. Словно слышит.И, не открывая глаз, сдавленно отвечает: — Только попробуй ещё раз прийти ко мне вот так, и я лично верну тебя оттуда, откуда придёшь. Юнги просыпается резко.Он открывает глаза и видит: Хосок сидит рядом. Уставился в окно. Солнце на лице.Их пальцы всё ещё соприкасаются.Хосок даже не заметил — что не отпустил. — Хосок?.. — хрипло. Парень поворачивается. Медленно.И в его глазах нет страха. Только усталость и что-то новое. Тёплое. — Живой? — спрашивает. Юнги кивает. Тихо. — Ты здесь… — А где мне быть?.. — отвечает Хосок. Дом, который ещё вчера был клеткой, сегодня стал укрытием.Боль осталась. Но она теперь не одиночная.Теперь есть чья-то рука. Чьё-то дыхание рядом.И смысл.    Чонгук стоит у окна. Впервые не в чёрном. Впервые без оружия. Впервые в жизни не чувствует себя чудовищем.Чимин смеётся где-то на кухне — Хосок рассказывает историю про кота и верёвку, жестикулирует, размахивает ложкой.Юнги на террасе. Пьёт чай.Чонгук смотрит на них и почти верит, что так будет всегда.И тут — охранник. — Пришло для вас, босс. Срочное. Конверт. Белый. Без марки. Без подписи. Только имя, написанное от руки.Чонгук разворачивает. Там — одно фото.Старое. Снятое на плёнку. На нём — мальчик лет четырёх. В крови. С диким взглядом. В грязной футболке с выдранным рукавом.Глаза — как у Чонгука. На обратной стороне — несколько строк: «Ты хотел найти брата. Брат нашёл тебя первым. Скоро мы увидим, кто из вас достоин носить это имя.» И подпись:— №27 Чонгук застыл.В секунду — всё обрушилось.Он видел, как мальчика вырвали из рук матери. Он кричал, но пули уже были пущены. Он бился, но его держали.Он запомнил, как брат тянул к нему руки — кровавые, испуганные, как у щенка. — Хён... хён, не оставляй... меня… спаси, братик… Но он остался там. Потому что не смог спасти.И с тех пор жил, чтобы найти. Чтобы исправить. Чтобы хоть как-то — искупить.А теперь…Тот, кого он искал, вернулся.Чтобы убить его.Чонгук выронил фото. Пошатнулся — чуть не упал. Сердце сжалось так, что дышать стало нечем.Боль — дикая, первобытная, невыносимая.Он врезал кулаком по стене. Раз. Ещё. Ещё.Кровь хлынула из костяшек.И всё, что он мог прошептать сквозь зубы: — Братик… что с тобой сделали?.. Он не боится смерти.Он боится того, что тот мальчик, с которым они когда-то спали в одной кровати, теперь прицелится в его голову.И не дрогнет. 13 ЛЕТ НАЗАД. ЯПОНИЯ. ПОДВАЛ БЕЗ ОКОН Камера без окон. Холодный бетон. Лампа под потолком — яркая, как в операционной, безжалостная.Ребёнок — маленький, лет шести. Волосы сбились на лоб, на коленях царапины. Он в пижаме — той самой, в которой уснул у мамы в спальне. Проснулся здесь.В углу — комнаты. Она мигает красным.Он звал: — Мама?.. — Хён?.. — Кто-нибудь?.. Ответа не было.Потом вошёл человек. Высокий. В чёрном. Без лица — потому что глаза у него были, как лёд. Мёртвый. Пустой. Страшный.Он не улыбался. Поставил перед мальчиком коробку. Открыл.Там — мёртвая птица. — Что это? — прошептал мальчик. — Она… спит?.. — Это слабость, — ответил человек. Голос ровный, как у машины. — Ты всё ещё её чувствуешь? Мальчик сжался, вжался в стену.    ПРОШЛО ВРЕМЯ.Никто не считал дней.Им не давали имён. Только номера.Ему достался №27.Он учился стрелять раньше, чем читать.Каждое утро — бой. Каждый вечер — кровь.Он падал, вставал, рвал пальцы в кровь на турниках. Если падал второй раз — били. Если не смотрел в глаза — били. Если просил воды — били.А потом — перестал.Просить. Плакать. Быть ребёнком.Он не знал, откуда шрамы на спине. Не знал, почему каждый сон заканчивается тем, как он тянется к кому-то. К кому — не помнил.Но где-то в глубине, в клетке под рёбрами, жила картинка:Мальчик постарше. Чёрные волосы. Добрые глаза.Он держал его за руку и говорил: — Не бойся. Пока я рядом — никто тебя не тронет. Но потом — выстрел. Кровь. И руку отпустили. НАШЕ ВРЕМЯ. №27 стоит перед зеркалом.Он похож на Чонгука. Почти зеркально.Те же чёрные волосы, густые и тяжёлые. Та же линия челюсти — резкая, будто вырезанная лезвием. Те же глаза…Но в них нет жизни.У Чонгука — боль. Память. Страсть.У №27 — пустота. Холод. Чёткий прицел.Широкие плечи, тело в идеальной форме — не от желания быть красивым, а от механической, выточенной дисциплины. Машина, а не человек.Шрамы на теле. Они — карта его прошлого.На рёбрах — длинный, тонкий, будто от плети. На ключице — аккуратная царапина, в форме цифры: 27.Носит только чёрное. Ткань плотная, не цепляющаяся за оружие.На запястье — металлический браслет с гравировкой. Он не снимает его никогда. Не помнит, откуда он. Но каждый раз, касаясь, замирает на секунду.Иногда — слишком долго. №27 — не человек. Его сделали машиной.Он не задаёт вопросов. Не верит в любовь, семью, выбор. Для него есть цель и результат.Слабость — не грех. Слабость — ошибка конструкции.Но в глубине — что-то… едва живое.Оно просыпается, когда он смотрит на фото Чонгука.Когда слышит, как кто-то зовёт: — Хён… Слово, которое он не понимает, но которое колет изнутри.Он безжалостен. Уверен в себе до последнего патрона. Может проникнуть в любой дом, уйти без следа, убить без колебания.И всё же — впервые не может нажать на курок.Потому что его цель — единственный человек, в котором ещё тлеет пепел того мальчика, которым он когда-то был.У него в руках фотография.Мужчина. Сильный. Опасный. С татуировкой дракона на спине.Чон Чонгук. Хён…? Он не знает, почему это слово иногда всплывает внутри. Он его не чувствует. Не произносит.Но оно — живёт в нём. Где-то под кожей.Он берёт пистолет. Проверяет обойму. Ровно. Чётко. Ни капли дрожи в руках.Сзади кто-то говорит: — Твоя цель