"Шов на сердце"

                                     Чонгук переступил порог спальни, словно ступал на минное поле. Не страх разбудить Чимина сковывал его, а страх разбудить в себе ту тихую, гулкую пустоту, что зияла на месте совести. Он не щёлкнул выключателем. Лунный свет, холодный и безжалостный, лежал на кровати точной, разрезающей полосой.Чимин спал. Но это не был сон. Это было бегство. Его тело было скрючено в неестественной позе, пальцы вцепились в тёмную ткань. Не в подушку. Не в одеяло. В худи Чонгука. В его запах, впитавшийся в хлопок, его тепло, которого уже не было, его призрачное присутствие, которое Чимин пытался удержать во сне.Чонгук замер у двери, и внутри у него что-то обрушилось с тихим, ледяным треском. Вот она. Не абстрактная «цена», а её физическое воплощение. Скомканная ткань в тонких пальцах. Следы слёз, высохшие на ресницах, делая их тёмными и тяжёлыми. Он подошёл, сел на край кровати, не смея дышать. Смотрел, как грудная клетка Чимина поднимается прерывисто, неровно. И тогда Чимин во сне шевельнулся, прижал худи к щеке и выдохнул, едва слышно, сдавленно: — Чонгук…    Одно слово. Имя. Мольба. Обвинение. Чонгук закрыл глаза, и боль ударила в солнечное сплетение — настоящая, тупая, удушающая. Она сдавила лёгкие. Потому что его счастье, то ослепительное, жгучее пламя, что разожглось на крыше в объятиях Юнги… Оно было нечестным. Оно выросло не на пустом месте. Оно проросло сквозь трещины в фундаменте, который с такой нежностью и терпением выстраивал Чимин. Чимин верил в него, как верят в закон тяготения — безоговорочно, как в данность. Что он будет. Что их «мы» — это константа в хаотичном мире. А Чонгук… Чонгук уже стоял одной ногой в другом измерении. В том, где воздух пах иначе, где ориентиром был не север, а тёплый взгляд конкретных глаз. Он наклонился, механически, будто во сне, и осторожно убрал прядь волос со лба Чимина. Его пальцы задержались на тёплой коже на секунду дольше, чем нужно — немое, бесполезное извинение. — Прости… — сорвалось с его губ шёпотом, таким тихим, что его поглотила тишина комнаты. Слово было пустым. Оно ничего не весило. Оно ничего не меняло. Внутри бушевала буря. «Юнги»   Он был под кожей.В ритме собственного пульса. Это не было выбором. Это было открытием, как обнаружение давно забытого, но жизненно важного органа. Любовь к нему была шрамом, частью ДНК. Чимин. Рядом. Дышащий. Настоящий. Его любовь была домом, пледом, чашкой чая, оставленной на столе. За это надо ответить. Не как глава. А как человек. Просто как человек, которому доверили сердце.Чонгук сжал кулаки, чтобы не выдать дрожь, пробивавшуюся до кончиков пальцев. Логика вела в тупик с тремя выходами, каждый из которых был гибелью: Правда — убийство Чимина. Ложь — самоубийство Бездействие — массовое поражение. Он поднялся, будто тело стало свинцовым, и подошёл к окну. Прижался лбом к холодному стеклу. Холод немного притупил пожар в висках. Но даже здесь, в эпицентре его предательства, в комнате, наполненной дыханием того, кого он предал, в голове гудело, навязчиво и властно, одно-единственное имя. «Юнги» Чонгук стиснул челюсти до боли. — Чон Чонгук… — прошипел он сам себе, и в этом шёпоте звучала настоящая ненависть. — Ты… чудовище.   Его захлестнула волна отчаяния такой силы, что подкосились ноги. Хотелось рухнуть на пол. Завыть. Вырваться отсюда обратно, на ту крышу, в тот вырезанный из времени миг, где не было последствий. Хотелось раствориться, исчезнуть, чтобы не выбирать. Хотелось всего и сразу, но жизнь предлагала только одно — платить по счетам. Он обернулся, бросил последний взгляд на спящего Чимина. И с леденящей, окончательной ясностью осознал: он любит Чимина. Да. Искренне. Но уже не так. А Юнги он любит так, что отсутствие этого человека ощущается как физическая нехватка кислорода. От этого стало дурно. Прямо здесь, в тишине спальни, его вывернуло наизнанку от стыда и невозможной правды.

***

   Юнги вошёл в свою комнату на цыпочках. Физическая боль была фоном, привычным спутником. Настоящая буря бушевала внутри. Он ждал увидеть Хосока. Ждал хотя бы натянутой тишины, тяжёлого дыхания, любого знака жизни. Но комната встретила его пустотой. Идеальной, выверенной, бездушной. Постель была застелена. Воздух был неподвижным, стерильным, будто здесь не жили, а лишь временно размещались. Ни одной личной вещи на виду. Ни одного намёка на присутствие. Юнги застыл на пороге. В горле встал ком — не страха, а холодного, беспристрастного понимания. Он бесшумно прошёл по комнате, проверяя ванную, шкаф. Каждый шаг лишь подтверждал догадку. Молчание было ответом. Ясным и неумолимым.Он вышел в коридор. Дом дремал. Юнги двинулся к дальней гостевой комнате и остановился у двери. Из-под неё сочилась тонкая полоска света ночника. Юнги приоткрыл дверь. Хосок лежал на боку, лицом к стене. Одеяло было натянуто до самого подбородка, руки спрятаны. Он не спал. Юнги знал это по ритму его дыхания — слишком ровному, слишком контролируемому. Он прятался. Не телом. Сердцем. Душой. Юнги не стал входить. Он просто стоял в дверном проёме и смотрел. Смотрел на эту сгорбленную спину, на эту немую демонстрацию принятого решения. И понял. Хосок был здесь не случайно. Это был тихий, взрослый, окончательный уход.Решение освободить место. Не мешать. Самое страшное и самое благородное решение из всех возможных. Юнги медленно, беззвучно выдохнул. — Прости, — прошептал он в полумрак комнаты. Он не ждал ответа. Не хотел его. Просто констатировал факт — факт причинённой боли, факт неизбежности. Он так же тихо закрыл дверь и отвернулся.Его ноги сами понесли его на балкон. Там было холодно, и ветер срывал с губ остатки тепла. Но этот холод был честен. Он не притворялся уютом. Он был таким, каким и должен был быть — резким, отрезвляющим, беспристрастным.Юнги упёрся руками в холодные перила, закрыл глаза. И внутри, под рёбрами, где заживала рана, открылась другая, более глубокая. Вопрос, на который не было ответа: «Мы только что обрели всё…Но пока спасали свои сердца, не растоптали ли мы чужие?»    Он так и стоял, не зная, что в той самой гостевой комнате Хосок лежал, уставившись в стену широко открытыми глазами и ждал, когда правда, наконец, перестанет быть призраком в коридорах и станет тем, с чем придётся жить всем.

***

   Тир пах не просто порохом и сталью. Он пах порядком. Честной, безжалостной математикой: угол, скорость, спуск. Пуля летела точно туда, куда её направили. Мишень не спорила, не предавала, не смотрела глазами, полными разбитой веры. Здесь не было «возможно» или «кажется». Был только чёткий результат: попал или промазал. Юнги стоял на позиции, наушники глушили грохот, но не внутренний шум. Его тело работало на автомате: вдох, прицел, выстрел. Гильзы звенели, падая на бетонный пол, как сброшенные звенья ненужной теперь брони. Каждый выстрел был попыткой выбить из памяти кадры: белый пар от дыхания на террасе, красный след на губе Чонгука, молчаливую спину Хосока в гостевой комнате. И самое страшное — тихий, сдавленный шёпот Чонгука: «Люблю». Слово, которое прозвучало не как признание, а как приговор им обоим. Он не считал выстрелы. Сменил магазин в пятый или в пятнадцатый раз — неважно. Руки знали своё дело. Тело пыталось через физическую нагрузку, через резкую отдачу в плечо, сжечь ту адскую смесь вины, стыда и яростного, запретного счастья, что бушевала внутри.Он остановился только тогда, когда в ушах, поверх оглушённого слуха, зазвенела тишина. Не внешняя, а внутренняя. Та самая, что наступает, когда эмоции выгорают дотла, оставляя после себя только тяжёлый пепел осознания. Его дыхание было неровным, злым. Он снял наушники, опустил оружие на стол. И увидел, что его правая ладонь мелко дрожит. Не от усталости мышц. От того, что даже эта железная дисциплина, даже этот храм контроля оказались бессильны против правды, которая теперь жила в нём, как вторая душа.    В этот момент дверь тира бесшумно отъехала в сторону.Юнги повернул голову с привычной, мгновенной реакцией. И замер. В проёме стоял Чонгук. Без верхней одежды, в простой тёмной футболке. Волосы были всклокочены, будто он провёл по ним пальцами много раз. Но главное — лицо. Оно было бледным, почти прозрачным в тусклом свете тира. А глаза… глаза были огромными, мокрыми, полными такой бездонной, боли, что у Юнги внутри всё сжалось в ледяной комок. Чонгук сделал один неуверенный шаг вперёд и остановился, будто боялся пересечь невидимую границу. — Я… я знал, что ты здесь, — его голос был хриплым, сорванным, едва слышным сквозь звон в ушах Юнги.   Юнги не ответил. Он просто смотрел. Смотрел на это лицо, на эти глаза, в которых отражалось всё его собственное отчаяние, умноженное на два. Медленно, с преувеличенной аккуратностью, он положил пистолет на стол.Потом, одним плавным, стремительным движением, закрыл расстояние между ними. Он не думал. Действовал. Взял лицо Чонгука в свои ладони — тёплые от недавней стрельбы, сильные, но не сжимающие, а скорее обрамляющие. Его большие пальцы легли на скулы, пальцы впустили в себя пряди волос у висков. Он держал его, как держат самое хрупкое и самое важное в мире. — Гуки… — имя вырвалось у Юнги не как обращение, а как заклинание, молитва, якорь. Его собственный голос звучал непривычно тихо, почти срываясь. — Что случилось? Что… что с тобой? Чонгук моргнул, и ещё одна тяжелая капля скатилась по щеке прямо на палец Юнги. Он попытался отвернуться, стыдясь этой слабости, но Юнги не позволил. Он мягко, но неуклонно вернул его лицо к себе. — Ты плакал? — спросил Юнги. Чонгук попытался улыбнуться. Получилась кривая, болезненная гримаса. — Я… не знаю, что со мной, — прошептал он, и каждое слово давалось ему с трудом, будто он вытаскивал их из самой глубины, где было темно и страшно. — Я вернулся в комнату. Увидел… его. Он спал. Обняв мою кофту. Как будто я… как будто я всё ещё его. А я… — голос его оборвался, стал сиплым. — А я уже нет. И от этого… мне так стыдно, Юнги. Невыносимо стыдно. Юнги почувствовал, как его собственные пальцы на лице Чонгука непроизвольно сжались, но он тут же ослабил хватку, боясь причинить боль. — Я счастлив, — продолжил Чонгук, и в этом слове не было радости, была только мука. — Счастлив здесь, с тобой. А он там… страдает. Из-за меня. Из-за нас. И я понимаю это. Я всё понимаю. Но… — он резко, судорожно вдохнул, будто ему не хватало воздуха в этом просторном, холодном тире, — но я не могу. Не могу отмотать назад. Не могу заставить себя не хотеть тебя. И от этого… я чувствую себя чудовищем.    Юнги закрыл глаза на долю секунды. В его голове пронеслись все правильные, умные, успокаивающие фразы. Но ни одна из них не подходила. Не была достаточно честной. Он открыл глаза и посмотрел прямо в эти мокрые, полные самоистязания глаза. — Я тоже, — выдохнул он. — Я всё понимаю. И мне тоже… невыносимо тяжело. И я тоже не могу перестать.   Это признание, такое же голое и беспомощное, заставило Чонгука замереть. Его глаза расширились, в них мелькнул ужас и что-то вроде облегчения — страшного, горького облегчения от того, что он не один в этом аду. — Не говори так… — прошептал Чонгук, его губы задрожали. — Я не вынесу, если мы оба… — Тогда держись, — перебил его Юнги, и его голос окреп, в нём зазвучала та самая, привычная сталь, но направленная теперь не против врага, а против их общего страха. — Держись за меня. Как всегда держался. Только теперь… не отпускай.   Чонгук вздрогнул всем телом. Эти слова, сказанные так просто, были сильнее любого «я люблю тебя». Они были обещанием.Он шагнул вперёд, сломав последние сантиметры дистанции, и уткнулся лбом в грудь Юнги.Он искал не комфорт, а точку опоры. Доказательство реальности. И Юнги обнял его. Крепко. Так крепко, что Чонгук наконец позволил себе обмякнуть, доверив ему весь свой вес, всю свою дрожь. — Я боюсь, — выдохнул Чонгук прямо в его футболку, голос приглушённый тканью. — Боюсь, что разрушу всё. Потеряю Чимина. Потеряю… Хосока. Потеряю тебя. Потеряю себя в этом кошмаре. Юнги не спеша, ритмично гладил его по затылку, по напряжённой шее. Его прикосновения были твёрдыми, успокаивающими. — Послушай меня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово было слышно сквозь стук сердца Чонгука. — Я знаю, что это ад. Знаю, что больно разбивать то, что было целым. Но жить в «нормально», которое на самом деле гниёт изнутри… это медленное самоубийство. Для всех. Чонгук всхлипнул, глухо, по-детски. Юнги слегка отстранил его, снова взяв лицо в ладони. Он смотрел на него прямо, не позволяя спрятаться. — Ты живой, Гуки. Не статуя. Ты — человек. А живым людям бывает больно. Бывает стыдно. Бывает невыносимо. — Он провёл большим пальцем по мокрой щеке, сметая следы слёз. — Но я рядом. Как… человек, который любит тебя. И который прошёл через тот же ад, что и ты. Мы в этой яме вместе. А значит, будем выбираться вместе. Ну или сдохнем вместе. . Чонгук улыбнулся сквозь новые, навернувшиеся слёзы. Улыбка была сломанной, но настоящей. — Ты уже говорил мне что-то подобное… кажется, в детдоме, когда я разбил нос тому старшекласснику. Юнги хмыкнул, и в уголках его глаз на миг появились лучики морщинок. — И буду говорить, пока не добьюсь. Пока ты, наконец, не поверишь, что имеешь право быть живым. Даже если это больно.    Он наклонился и коснулся губами его виска. — Гуки, — прошептал он ему прямо в ухо, так тихо, что это было слышно только им двоим в этом огромном, пустом зале. — Не убегай больше. Не от меня. Не от этого. Доведи до конца. Мы начали — мы и закончим. Как всегда.   Юнги ещё держал его лицо в ладонях — тёплое, хрупкое, размытое слезами — когда Чонгук сломался. По-настоящему. Но тут Чонгук поднял взгляд и отстранился Это было не постепенно. Это был резкий, судорожный рывок, будто внутри него оборвалась последняя струна. Он отстранил руки Юнги — сбросил, словно их прикосновение стало обжигающим. Отступил на шаг. На два. Спина упёрлась в холодный бетон стены тира. И прежде чем Юнги успел среагировать, Чонгук развернулся и ударил. В стену. В самого себя, в ту невидимую преграду, что отделяла его от осознания. Удар кулаком прозвучал глухо, безнадёжно. — Монстр… — выдохнул Чонгук, и это слово было не оскорблением, а диагнозом, вынесенным самому себе. — Я чёртов монстр. Второй удар. Сильнее. Юнги рванулся вперёд, инстинктивно хватая его за плечо. — Гуки, хва….. — НЕ ТРОГАЙ! — голос Чонгука взорвался в тишине, дикий, сорванный. Он дёрнулся, высвобождаясь, и ударил снова. И ещё. Теперь это не было попыткой что-то пробить. Это был ритуал самонаказания. Каждый удар — расплата за чужую боль. — Я… — его дыхание стало рваным, хриплым, как у раненого зверя. — Я обрёк его на это! Я вообще не должен был… не должен был подпускать Чимина так близко! Он пришёл, когда мне было темно, и дал свет! А я… я теперь этот свет гашу! Он тонет, Юнги! Прямо сейчас, во сне, он тонет, а я… я даже руку не могу протянуть! Он засмеялся — горько, истерично. — А моё сердце… мой идиотский, тупой орган! Оно не понимает слова «нельзя»! Оно не принимает «не нужно»! Оно предательское! Оно хочет тебя, а не его, и от этого мне хочется его вырвать и растоптать!    Ещё удар. И Юнги услышал тот самый, мерзкий, щелчок — звук разбивающейся о бетон кожи. Чонгук даже не взглянул на окровавленные костяшки. Он занёс руку для нового удара. — Я должен был быть благодарным! — крикнул он в пустоту, и в его голосе звучала ярость, направленная внутрь. — У меня было всё! Дом! Преданность! Любовь, которую не надо выгрызать ! Я должен был ценить это! Должен был! А вместо этого… Голос его надломился, сорвавшись на хриплый шёпот. — …вместо этого я хочу тебя, Мин. До тошноты. До безумия. И я ненавижу себя за эту жажду сильнее, чем когда-либо ненавидел кого-либо другого. Юнги вцепился ему в плечи, пытаясь остановить этот маятник саморазрушения. — Чонгук, остановись, блин! — Я НЕ МОГУ! — вырвалось у Чонгука, и в этом крике была вся его агония. Он дёрнулся, вырываясь. — Не понимаешь?! Мне больно так, будто мне рёбра ломают изнутри! Каждое дыхание — это стекло! Каждая мысль о нём — нож! А мысль о тебе… мысль о тебе — это яд, от которого нет противоядия, и я скучаю по тебе, даже когда ты рядом! Он снова поднял кулак. И тогда в Юнги что-то порвалось. Голос, который всегда был ровным инструментом, взлетел, перекрывая всё, разрезая истерику. — ЧОНГУК!!! Имя прозвучало как выстрел, приказ, отданный на поле боя, когда отступать уже некуда. Чонгук замер. Его кулак завис в воздухе. Всё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Спина, обращённая к Юнги, выгнулась, плечи ходили ходуном. Он снова был тем мальчишкой — напуганным, яростным, стоящим над бездной собственного отчаяния. Юнги подошёл. Не спеша. — Посмотри на меня, — сказал он, и голос его был низким, густым от сдержанных эмоций. Чонгук медленно, будто против воли, повернулся. Его лицо было искажено гримасой боли и стыда. Глаза, красные и мокрые, смотрели не с вызовом, а с немой, животной мольбой: «Спаси. Останови это».   Юнги без слов взял его окровавленные, дрожащие руки в свои ладони. — Ты думаешь, я не проходил через это? — спросил он тихо. — Думаешь, я по утрам просыпался и выбирал: «Вот сегодня буду любить Чон Чонгука»? Нет! Это не выбор, Гуки. Это приговор. Сердце вынесло его без нашего ведома. Чонгук сглотнул, пытаясь вдохнуть, но воздух словно не шёл в лёгкие. — Тогда что… — его голос стал шёпотом, — что мне сделать? Что ты от меня хочешь?! Юнги резко выдохнул. Он ударил себя. Кулаком сильно, отчётливо, прямо в грудь, поверх бинтов, туда, где под рёбрами бушевало его собственное, не менее предательское сердце. — Что ты хочешь от меня?! — его голос сорвался, в нём е зазвучала ярость и беспомощность. — Вырвать его, что ли?! Хочешь — вырву! Ещё удар. Он поморщился от боли — и от физической раны, и от той, что рвалась наружу. — Ладно! — крикнул он, глядя Чонгуку прямо в глаза. — Я его вырву и выброшу, раз оно мешает нам жить «правильно»! Но знаешь что?! — Он вцепился в воротник футболки Чонгука, притянув его так близко, что их дыхание смешалось. — Оно всё равно будет любить тебя! Даже лёжа на этом полу! Даже когда перестанет биться! Потому что это — не прихоть! Это — факт!   Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Она вобрала в себя эхо криков, звон крови в ушах, всю ту бурю, что только что пронеслась. Чонгук стоял, не в силах пошевелиться. Он дрожал, но уже иначе. Не от истерики, а от шока. От того, что его собственная боль нашла зеркало и отразилась — такой же дикой, такой же безумной. Юнги отпустил его воротник. Его дыхание тоже сбилось. Он снова взял окровавленные руки Чонгука, но теперь уже мягче, и прижал их к своей груди, к тому месту, куда только что бил. — Ты не монстр, — прошептал он, и голос его стал тише, но не потерял силы. — Монстры не страдают из-за чужой боли. Монстры не ненавидят себя за любовь. Ты — человек, который слишком долго притворялся сильным. Ты — чувствуешь. Всё. Слишком сильно. И да, от этого больно. Не потому что ты плохой. Потому что ты, наконец, живой. Чонгук смотрел на него, и слёзы текли по его лицу уже беззвучно, непрерывным потоком. — Я не хочу… ломать их, — выдохнул он, и в этой фразе не было больше ярости, только усталая, бесконечная печаль. — Чимина… Хосока… Я не для этого их встретил. Юнги кивнул. Одним коротким, понимающим движением. — Я тоже не хочу. Никто не хочет. Он крепче сжал его руки, удерживая их на своём сердце, как бы передавая через прикосновение свой ритм, свою устойчивость. — Но ломает не правда о том, кого ты любишь. Ломает ложь о том, кого не больше е любишь. А ты… ты уже устал врать. И я — тоже. Мы оба устали.   Чонгук наконец выдохнул.Его плечи, всё ещё напряжённые, медленно, тяжело опустились. Борьба со стеной закончилась. Потому что стена оказалась его собственным отражением.Юнги выдержал паузу, давая ему прийти в себя. Потом, уже своим обычным, слегка раздражённым тоном — чтобы вернуть их обоих на землю, чтобы не дать снова сорваться в пропасть, — сказал: — А теперь пошли. Обработаем эти твои художества. И хватит изображать трагического героя из дешёвой мелодрамы, а то я сейчас реально засмеюсь. А мне, с моей-то дырой в груди, смеяться больно.    И в этом сухом, почти ворчливом замечании была любовь. Не та, что поётся в балладах. Та, что стоит у постели, когда тебе плохо. Та, что берёт за руку и ведёт из темноты, даже если сама едва держится на ногах. Любовь не всегда красивая. Любовь — бывает и болезненная.   Юнги развернулся, уже сделав шаг к выходу.Но тишина за его спиной оказалась пугающей. Она была густой, упругой, полной немого вопроса. Он остановился. Медленно повернул голову. Чонгук не сдвинулся с места. Он стоял у той самой, исхлёстанной бетонной стены, как её часть — окровавленный, сломанный. Руки висели вдоль тела, пальцы были липкими от крови, но это было не главное. Главное были глаза. Они смотрели на Юнги не с мольбой, не с отчаянием. С какой-то первобытной, животной жаждой. С тем самым «хочу», которое сильнее инстинкта самосохранения. С немым криком: «Без этого я не выживу». — Чонгук? — имя сорвалось с губ Юнги само собой. Чонгук сглотнул, и это движение было мучительным. Он выдохнул, и выдох этот прозвучал как предсмертный хрип. — Юнги… — голос его дрогнул, надломился, но не распался. — Поцелуй меня. Юнги замер. Не от неожиданности. От шока. От того, как эти два слова, сказанные таким тоном, ударили его прямо под дых. — Сейчас. Сию минуту, — добавил Чонгук, и это уже не было просьбой. Это была необходимость. — Потому что если ты этого не сделаешь… я задохнусь. Просто рухну здесь и не смогу вдохнуть. Юнги поднял одну бровь, и в его глазах мелькнула целая буря — нежность, ярость, страх. — Ты… — выдохнул он, и в этом одном слове было всё: «Ты идиот. Ты невыносимый. Но ты мой». И в один шаг он преодолел пространство между ними. Оказался рядом. Его рука вцепилась в воротник Чонгука для того, чтобы захватить. И его губы нашли губы Чонгука.Он целовал горячо, глубоко, с такой силой, что срывало последние остатки какого-либо контроля. В нём была ярость за все годы молчания, страх за эту боль, и дикая, всепоглощающая жажда. Чонгук дёрнулся всем телом, как от удара током. А потом… растаял.Его губы ответили с той же жадностью, с тем же отчаянием. Потому что сейчас ему нужны были не слова, не обещание. Ему нужно было доказательство. Физическое, осязаемое доказательство того, что это — он, Юнги, его любовь — реально. Что это сильнее …сильнее вины. Юнги целовал его так, будто пробивался сквозь годы запретов, через стены лжи, через все те барьеры, что сам же и возвёл. Дыхание смешалось, стало общим, горячим и влажным. Вкус Чонгука — соль слёз и что-то неуловимо сладкое и только его — смешался с его собственным вкусом, и это было самым живым, самым настоящим ощущением в мире. Чонгук издал тихий, сдавленный стон прямо в его губы. И этот звук сорвал у Юнги последние тормоза. Он прижал Чонгука к стене всем телом. Ладонь скользнула по его спине, прочувствовала каждый позвонок, каждый напряжённый мускул, и впилась в талию — крепко, властно, без права на отступление. Это была не просто хватка. Это была печать: «Мой. Здесь. Сейчас. Навсегда.» Вторая рука поднялась к затылку, пальцы впустили в себя непослушные пряди волос, притягивая его ещё ближе, ещё глубже в поцелуй. Чонгук отвечал с такой же жадностью, с таким же нетерпением. Ему хотелось раствориться, исчезнуть в этом тепле, в этой силе, чтобы наконец, наконец перестало разрывать грудь изнутри. Он оторвался на секунду, чтобы вдохнуть, его губы были опухшими, влажными, дрожали. — Я… — голос его был хриплым, срывающимся. — Я хочу… принадлежать тебе. Полностью. Юнги замер. Его глаза потемнели, стали бездонными, опасными. В них вспыхнуло что-то древнее и властное. — Что? — он прошептал, будто не веря собственным ушам, хотя слышал прекрасно.   Чонгук сглотнул, и в этом простом жесте было столько обнажённой честности, что стало страшно. Страшно за него. Страшно за ту грань, на которую он сейчас наступал. — Душой, — выдохнул он, глядя прямо в его глаза. — И телом. Чтобы не осталось ни клочка, который был бы не твой. Юнги выдохнул — резко. И снова набросился на него. Но теперь это было исследование, завоевание. Он выцеловал уголок его губ, щёку, линию челюсти… опускался ниже, к шее, к тому месту, где под тонкой кожей яростно стучал пульс. Чонгук вздрогнул всем телом, когда губы Юнги коснулись этой чувствительной кожи. Это было мучительно сладко. Невыносимо. Юнги целовал медленно, осознанно, будто читал карту его тела, которую знал наизусть, но впервые позволил себе прикоснуться. Чонгук запрокинул голову, отдаваясь этому, дыхание его сбилось, стало прерывистым. Его руки вцепились в плечи Юнги, пальцы впились в ткань футболки, будто это был единственный якорь в море ощущений.Юнги поднял взгляд. Их глаза встретились. И в глазах Юнги Чонгук увидел такое желание, такую звериную жажду, что у него бы подкосились ноги, если бы не эта стена за спиной и не эти руки, державшие его так крепко. — Ты даже не представляешь… — прошептал Юнги, его губы снова скользнули по коже шеи, оставляя горячие, влажные следы, — как я тебя хочу. Сколько ночей… сколько лет… Чонгук зажмурился, не в силах выдержать интенсивность этого взгляда, этого признания. — Тогда… возьми, — выдохнул он, и это была уже не просьба, а согласие на всё. Но Юнги остановился. Резко. Как человек, сорвавшийся в свободное падение и в последний момент ухватившийся за край. Всё его тело было напряжено до предела, дыхание — тяжёлое, как после изнурительного боя. Губы влажные, глаза тёмные, но в них уже горел не только огонь желания, но и холодный свет рассудка. Он снова поднялся к его губам, поцеловал — коротко, глубоко, так, чтобы мир на секунду перестал существовать. А потом… заставил себя отстраниться. Его руки всё ещё держали Чонгука, но теперь в этой хватке была не только сила, но и невероятная сила воли. — Нет, — выдохнул Юнги. Это прозвучало тихо. Чонгук открыл глаза — растерянный, обиженный. — Почему?.. — в его голосе прозвучала обида. Юнги провёл большим пальцем по его опухшим, влажным губам. Жест был бесконечно нежным. — Потому что я люблю тебя, — сказал он так же тихо, но каждое слово было весомо, как клятва. — И если мы сейчас перейдём эту черту… если мы сделаем это здесь, в этом холодном тире, на фоне нашей боли и вины… мы не просто соединимся. Мы — сломаем что-то. В себе. И в том, что нам ещё предстоит сделать. Мы разрушим не только себя. Мы похороним шанс всё сделать хоть сколько-нибудь правильно для других. Он наклонился и поцеловал Чонгука в лоб. Очень нежно. Потом в висок. Ещё раз — в тот самый, дрожащий уголок губ. — Я люблю тебя, Гук, — повторил он, и голос его на секунду сорвался, выдавая всю силу сдерживаемой эмоции. — Сильнее, чем боялся когда-либо. Больнее, чем мог представить. До дрожи в руках. До безумия. Чонгук задрожал , его пальцы сильнее впились в плечи Юнги. — Я хочу тебя, — продолжил Юнги, не отрывая взгляда. — Хочу так, что мысли путаются, а тело не слушается. Хочу забыть про весь этот мир, про всех этих людей, про всё. — Но сейчас… пока не время. Чонгук смотрел на него, словно пытался удержать, впитать в себя эту решимость, эту невероятную силу воли.Юнги взял его окровавленные, холодные руки и прижал к своей груди. Туда, где под тканью билось его сердце — часто, гулко, неустанно. — Сначала мы расставим точки, — сказал он твёрдо, без права на обжалование. — Чимин. Хосок. Вся правда. И все её последствия. Мы посмотрим им в глаза. Примем любой их выбор. Очистим этот воздух от лжи. Потому что иначе… наше «мы» будет построено на руинах их «мы». И рано или поздно эти руины нас похоронят. Он приблизился вплотную, так что их лбы почти соприкоснулись, и прошептал прямо в его губы, горячо, влажно, обещающе: — А потом… когда всё будет сказано, когда не останется недоговоренностей… — потом я буду только твоим. Каждой клеткой. Каждой мыслью. Каждой секундой. — И ты… ты будешь только моим. Навсегда. Чонгук выдохнул. Долгий, сдавленный выдох, будто ему наконец дали глоток воздуха после долгого удушья. В его глазах появилась не надежда — уверенность. Та самая, что рождается не из пустых обещаний, а из абсолютной, непоколебимой правды. — Обещаешь?.. — прошептал он, и в этом вопросе уже не было страха, только потребность в последнем подтверждении. Юнги наклонился и поцеловал его ещё раз. Невыносимо нежно. Так, будто запечатывал этим прикосновением свою клятву. — Обещаю.    И в этот момент, среди запаха пороха и крови, стоя у стены, изувеченной следами его собственной ярости, Чонгук впервые по-настоящему поверил. Поверил, что любовь — это не только боль, разрывающая изнутри. Это ещё и дорога. Долгая, трудная, порой невыносимая. Но по ней можно пройти. Если идти не в одиночку. Если держаться за руку того, кто любит тебя сильнее собственного страха, сильнее собственного желания, сильнее всего на свете. Если держать друг друга.

***

    Дом встретил их погребальной тишиной. Не той, что бывает после бури, а той, что висит в воздухе перед приговором. Бархатная, густая, почти осязаемая. Коридоры тонули во мраке, лишь редкие ночники отбрасывали на стены мягкие, желтоватые круги — как будто сам особняк затаил дыхание, понимая, что сегодня любое движение, любой звук может стать последней каплей.Они поднялись наверх без слов. Их разговор остался внизу, в тире, выплеснутый криками, кровью и поцелуями. Теперь им оставалось только нести это молчание, как тяжёлый груз, по знакомым ступеням. У развилки, где коридор расходился — они замерли. Это была неловкая, тягостная пауза. Юнги выдохнул, пытаясь натянуть на себя кожух прежнего себя — холодного, расчётливого, непробиваемого. Его сердце колотилось о рёбра с непривычной силой, но он сжал кулаки и сделал лицо каменной маской. — Спокойной ночи, — произнёс он ровно, глухо, почти машинально. Его голос звучал чужим. — И… не делай глупостей. Чонгук, стоя напротив, смотрел на него. Его взгляд был — тёплым, живым, полным такого изумлённого обожания, будто он всё ещё не мог поверить, что всё это произходит наяву. Он усмехнулся одним уголком губ — слабо, но с знакомой дерзостью. — Уже поздно, — мягко парировал он. — Глупости, как ты говоришь, — это самое разумное, что я сделал за последние годы. Юнги поднял бровь, в его глазах вспыхнула знакомая искра раздражения, смешанная с чем-то ещё, более тёплым. — Ты опять за своё… Он не договорил. Потому что Чонгук сделал шаг.Он сократил расстояние между ними до нуля.И наклонился.Его губы опустились на шею Юнги. Точнее, на то идеальное место прямо под линией челюсти, где кожа была особенно тонкой, а под ней яростно, на грани срыва, билась сонная артерия.Прикосновение было мягким. Нежным. Но от него у Юнги вздрогнуло всё тело, как от удара током низкого напряжения. По коже побежали мурашки, дыхание перехватило. — Чонг… — его собственный выдох сорвался в короткий, хриплый, абсолютно неконтролируемый стон. Звук, которого не должно было быть. Он мгновенно прикрыл рот ладонью, зажав его, будто мог таким образом вернуть контроль и над телом, и над этой внезапной, оглушительной волной удовольствия. Его глаза широко раскрылись. В них смешались шок, вспышка дикого, первобытного желания и панический ужас от того, насколько хорошо это было. Насколько он этого хотел. — Чонгук… — он прошептал сквозь пальцы, едва дыша. — Ты… что ты творишь?..    Чонгук не ответил. Он лишь прижался губами к тому же месту снова. Теперь уже сильнее. Горячее. С лёгким, едва уловимым давлением, от которого у Юнги по спине пробежала целая серия судорожных, сладких мурашек. Это было похоже на то, как кто-то провёл ледяным лезвием по самым чувствительным, оголённым нервам, оставляя после себя не боль, а раскалённое наслаждение. Чонгук медленно поднял голову. Их взгляды встретились. Глаза Чонгука были тёмными, полными страсти. — Это тебе, — прошептал он, и его голос был низким, бархатным, таким соблазнительно-сексуальным, что у Юнги на секунду помутилось сознание. — Чтобы знал… как обламывать. И прежде чем Юнги, всё ещё оглушённый, успел что-либо ответить, Чонгук скользнул губами к его уху. Его дыхание стало горячим и влажным на коже. А потом… он легко, почти игриво прикусил мочку уха. Не больно. Но достаточно чётко, достаточно метко, чтобы у Юнги снова, предательски, перехватило дыхание, а внизу это отдалось жаром и возбуждением.. Юнги стиснул зубы под ладонью, вцепившись в собственную кожу, чтобы не выдать ещё один, ещё более позорный звук. Всё его тело было струной, натянутой до предела. — Ты… — прошипел он, но дальше слов не было. Только взгляд, полный немого восхищения. Чонгук отстранился, глядя на него. В его взгляде не было злорадства. Была только та самая, спокойная, уверенная нежность, которая говорит сильнее любых клятв: «Я тебя хочу. И ты — мой».     А потом он просто развернулся. Медленно, плавнои ушёл по коридору. Его шаги были беззвучными, но от них, казалось, вибрировал воздух. Он не оглянулся. Он просто оставил после себя не просто след от поцелуя на коже. Он оставил метку. Немую, жгучую, нестираемую. Словно выжег на самом нутре Юнги своё имя.Юнги остался стоять посреди тёмного коридора. С ладонью, всё ещё прижатой к губам, скрывающей их дрожь. С горящей, пульсирующей отметиной на шее, которая казалась теперь ярче любого прожектора. С сердцем, что колотилось в груди .Он стоял, пока шаги Чонгука не растворились в тишине. Потом медленно, с трудом, опустил руку. Его пальцы сами потянулись к тому месту на шее, коснулись ещё тёплой, чуть влажной кожи. Он выдохнул. Воздух вышел со свистом.И тогда, в абсолютной тишине пустого коридора, он прошептал в темноту, и в его голосе звучала не угроза, а нечто вроде клятвы, смешанной с предвкушением: — Чон Чонгук… ты… ты мне за это ответишь.