"Шов на сердце"

Утро просочилось тихо, почти украдкой, будто боялось спугнуть то хрупкое, что поселилось в этой комнате за ночь.Без тревоги. Просто… свет.Солнце лениво, сонно пробиралось сквозь щель между шторами и ложилось на кровать тёплой, медовой полосой — как большая, мягкая ладонь, которая гладит и шепчет: «Сегодня можно ничего не доказывать. Сегодня можно просто быть». Юнги проснулся первым ,медленно ,это ощущение было таким новым, таким хрупким, что он боялся пошевелиться, боялся сделать лишний вдох — вдруг это сон, вдруг реальность не выдержит такого счастья.Он просто лежал и слушал.Дыхание рядом — ровное, глубокое, спокойное.Тёплое.Живое.Чонгук спал лицом к нему, чуть поджав ноги, свернувшись калачиком — та самая поза, в которой засыпают люди, привыкшие защищаться даже во сне. Рука его лежала между ними на подушке, пальцы чуть согнуты, будто он и во сне искал Юнги, тянулся к нему, не желая терять контакт даже в бессознательном состоянии.Юнги смотрел на него и не мог отвести взгляд.Не потому что «надо запомнить». А потому что это само запоминалось — каждой клеткой, каждым нервным окончанием, каждой замершей в груди секундой.У Чонгука во сне лицо было другим.Исчезла эта вечная, привычная маска. Разгладились складки между бровями, которые появлялись, стоило ему открыть глаза. Губы, обычно сжатые в тонкую, волевую линию, сейчас были чуть приоткрыты, расслаблены, по-детски беззащитны.Просто… парень. Красивый до невозможности. Слишком настоящий для этой жестокой жизни. Слишком живой для человека, который столько лет убеждал себя, что не имеет права на жизнь.Луч утреннего солнца, скользнув по подушке, добрался до его лица и лёг на ресницы. Длинные, чёрные, густые — они дрогнули, поймав свет, и от этого  у Юнги внутри что-то перевернулось. Боже. Он осторожно, затаив дыхание, протянул руку. Не касаясь сразу — как будто перед ним была не просто кожа, а самая хрупкая вещь в мире. Пальцы нашли прядь волос у виска, мягко убрали её назад, заправили за ухо.И от этого простого, крошечного жеста в груди стало так тесно, что Юнги едва не рассмеялся. « Мин Юнги. Серьёзно? Ты, который видел кровь, смерть и самое дно человеческой природы… ты сейчас сидишь и любуешься ресницами? Ты ли это?» Он тихо, беззвучно выдохнул сквозь улыбку. Улыбка вышла тёплая. Счастливая. Совершенно, абсолютно нелепая на его обычно бесстрастном лице.А потом он наклонился и почти невесомо — как дуновение ветра, как падение лепестка — коснулся губами виска Чонгука.Поцелуй длился секунду. Меньше.Но Чонгук во сне едва заметно вздохнул — глубже, спокойнее, будто ему вдруг стало уютнее, теплее, безопаснее. Будто он чувствовал это прикосновение даже сквозь сон.Юнги замер. Сердце его стукнуло так громко, что, казалось, разбудит весь дом. — Господи… — прошептал он едва слышно, в самое ухо спящему. — Ты мой конец, Чон Чонгук. И в этот самый момент — будто услышав, будто почувствовав — Чонгук начал просыпаться.Сначала дрогнули ресницы. Потом брови слегка нахмурились — знакомая складка между ними, та самая, с которой он встречал каждый новый день. А потом веки медленно, нехотя приподнялись.Глаза — тёмные, сонные, абсолютно беззащитные — сфокусировались на Юнги.И замерли.Чонгук смотрел на него секунду. Две. Три. Как будто его мозг, только что вынырнувший из сна, пытался обработать реальность: «Это он. Это правда. Это не сон».    А потом, совершенно неожиданно, резко схватил край одеяла и натянул себе на лицо.Полностью.Как страус, который прячет голову в песок от настигающего счастья.Юнги моргнул.Потом приподнял бровь. — …Ты серьёзно? — в его голосе боролись изумление и  нежность. — Чон Чонгук… ты сейчас пытаешься спрятаться от меня? Из-под одеяла донеслось глухое, неубедительное: — Я не прячусь. — Конечно не прячешься, — Юнги усмехнулся. — Ты просто проводишь  операцию «я — одеяльный ниндзя». Одеяло дёрнулось. Из-под него вырвался сдавленный звук — не то смех, не то возмущённое фырканье. Юнги придвинулся ближе, нависая над этим импровизированным коконом, и заговорил нарочито серьёзным тоном: — Гуки. Я напоминаю тебе, что видел тебя в таких ипостасях, которые даже перечислять неприлично. Ты думаешь, несколько сантиметров ткани меня остановят? Одеяло замерло.Потом медленно, миллиметр за миллиметром, сползло вниз ровно настолько, чтобы показать один глаз.Этот глаз — огромный, тёмный, ещё влажный от сна — смотрел на Юнги с таким немым, откровенным «ты сейчас серьёзно вот это сказал», что Юнги пришлось прикусить губу изнутри, чтобы не расхохотаться в голос.Одеяло сползло ещё чуть-чуть. Показались губы.И эти губы… надулись.Без шуток. По-настоящему. Как у ребёнка, которому сказали, что конфет больше нет. — Ты… — Чонгук выдохнул, всё ещё сонный, всё ещё пытающийся собрать остатки достоинства, — ты сейчас… пошутил? — Нет, — спокойно, с убийственной честностью ответил Юнги. — И я вижу, у меня серьёзные проблемы. — Огромные, — буркнул Чонгук и демонстративно, с драматизмом, достойным театральной сцены, отвернулся к стене, уткнувшись носом в подушку. Юнги замер.Он смотрел на эту сцену — на этого великого, страшного, непобедимого главу клана, который сейчас дулся, как обиженный котёнок, зарывшийся в подушку, — и внутри него окончательно, бесповоротно все расплавилось. «Вот. Вот он. Не монстр. Не оружие. Не символ власти. А просто… мой. Мой мальчик. Моя уязвимость. Моё сердце.» Он осторожно, подполз ближе и ткнулся лбом в плечо Чонгука. Прижался щекой к тёплой коже . — Ладно, — протянул. — Я виноват. Это было лишнее. Прости. Чонгук молчал. Но плечо под щекой Юнги чуть дрогнуло. — Ты красивый, — продолжил Юнги уже мягче, тише. — Я просто… смотрел на тебя и забыл, как шутить нормально. У меня от тебя мозги отключаются, ты знал? Чонгук чуть повернул голову. — …Не знал. — Ага. Теперь знаешь. — Юнги вздохнул, утыкаясь носом в его плечо. — Так что можешь пользоваться. Я официально признаю: Мин Юнги теряет способность к связной речи при виде твоих ресниц. Чонгук дрогнул — всем телом, от макушки до пят. Было видно, как он борется с собой: обида ещё теплится где-то в уголке сознания, но внутри уже всё тает, течёт, разливается горячим, сладким сиропом. — Я не… красивый, — пробормотал он в подушку, и это прозвучало настолько неубедительно, настолько по-детски, что Юнги физически захотелось его укусить.В самое нежное место. В щёку. В губу. Куда угодно. — Ага, — Юнги хмыкнул и устроился поудобнее, прижимаясь к его спине грудью, обвивая рукой талию. — Давай так: ты продолжаешь врать, а я продолжаю смотреть на тебя и любоваться. Чонгук резко развернулся.В его глазах горел вызов, но губы уже предательски подрагивали в попытке сдержать улыбку. — Ты вообще умеешь просить прощения? По-настоящему? Юнги сделал самое невинное, самое ангельское лицо, на которое только был способен. — Конечно. Я прямо сейчас прошу. Официально. — Он чуть приподнялся на локте, нависая над Чонгуком, и заговорил торжественным, почти церемониальным голосом: — Мин Юнги, грешный и недостойный, приносит свои глубочайшие извинения… Он наклонился ниже. Ещё ниже. Почти касаясь губами уха Чонгука. — …его высочеству Чон Чонгуку. Чонгук вздрогнул. Мурашки побежали по шее, по ключицам, спрятались где внизу. Он дёрнулся, пытаясь сохранить остатки невозмутимости, но уши уже предательски горели алым. — И что… — голос его сел. — Что ты готов сделать, чтобы я тебя простил? Юнги улыбнулся. Медленно. Опасно. — Всё, что скажешь, — прошептал он, глядя прямо в глаза. — Принцесса. Чонгук завис.Секунду. Две. Три.Воздух между ними стал густым, тягучим, как мёд. Сердце Чонгука колотилось где-то в горле, пальцы непроизвольно сжали край одеяла.И вдруг — тихо, почти неслышно, смущённо уткнувшись взглядом куда-то в район ключицы Юнги: — Поцелуй меня. Юнги даже не сомневаелся.Он наклонился и коснулся губами уголка его рта. Мягко. Коротко. Как пробу.Чонгук замер, не дыша.Юнги отстранился на миллиметр — и поцеловал снова. Теперь чуть дольше, чуть увереннее. Его губы — тёплые, сухие, такие знакомые — медленно, смакуя, прошлись по нижней губе Чонгука.И ещё раз. Уже требовательнее. Уже с нежностью, от которой внутри всё переворачивается и тает даже самый стойкий лёд.Чонгук выдохнул — длинно, прерывисто, будто только что всплыл после долгого ныряния, — и вцепился пальцами в футболку Юнги на груди. Притянул ближе. Ещё ближе. Чтобы ни миллиметра воздуха между ними не осталось.Но тут же, спохватившись, отстранился на сантиметр и пробормотал, глядя куда-то в сторону: — Я всё ещё обижен. Юнги фыркнул прямо в его губы. — Конечно.Конечно…. Поэтому ты меня держишь, как любимую игрушку, которую боишься потерять. — Я не… — Чонгук попытался возмутиться, но пальцы его не разжались. Наоборот — впились в ткань ещё крепче. — И не отпускаешь, — добавил Юнги тихо. — Ни на секунду. Чонгук покраснел. Ярко, от шеи до кончиков ушей. Его взгляд заметался, ища пути к отступлению, спасению, любой лазейке.Но Юнги не дал ему спрятаться.Он поймал его лицо в свои ладони — осторожно, но неумолимо. Большие пальцы легли на скулы, приподнимая голову, заставляя смотреть прямо. — Не прячься, — сказал он. Очень тихо. Очень серьёзно. — Утро. Это наше первое утро. Он сделал паузу, вглядываясь в эти тёмные, влажные, такие уязвимые глаза. — Без вины. Без бегства. Без страха, что это отнимут. Просто… мы. Чонгук смотрел на него долго. Очень долго.В его взгляде сменяли друг друга страх, недоверие, надежда. И наконец — тихая, робкая, но такая искренняя вера. «Я верю тебе».Я верю этому утру».Я верю, что имею право на счастье». Он кивнул.И улыбнулся. — Тогда… — прошептал он, и голос его звучал так тихо, что у Юнги защипало в носу, — давай просто полежим. Юнги не ответил.Он просто притянул его ближе, укрыл одеялом, зарылся носом в мягкие волосы.Чонгук уткнулся лицом в его грудь, слушая, как ровно и спокойно бьётся сердце человека, который двадцать лет ждал.И это биение было лучше любых слов.Солнце поднималось выше.Свет заполнял комнату — медленно, не торопясь, как будто тоже наслаждался этим моментом. Тени от штор танцевали на стенах, на полу, на сплетённых в объятии телах.А мир — огромный, жестокий, требующий мир за стенами этого особняка — впервые не требовал от них ничего.Не надо было вставать. Не надо было быть сильными. Не надо было защищаться, доказывать, выживать.Можно было просто лежать.Дышать.Чувствовать тепло друг друга.И знать, что завтра будет такое же утро.И послезавтра.И через год.И через двадцать лет.Потому что они наконец нашли друг друга в этой бесконечной темноте.

***

Они спускались вниз уже другими.Просто за дверью спальни начинался другой мир. А в этом мире Чон Чонгук был главой клана, и никто не должен был знать, что всего полчаса назад этот самый глава клана зарывался носом в чужое плечо и шептал «ещё пять минут». В этом мире Мин Юнги был его правой рукой, и никто не должен был догадываться, что эта самая правая рука делала с Чонгуком такое что не каждому в самых смелых фантазиях может прийти в голову..Чонгук первым вышел в коридор. Плечи расправлены, подбородок приподнят, лицо — спокойное, холодное, привычно-непроницаемое. Маска надета идеально, ни единой трещины.Юнги шёл следом.На лестнице Чонгук машинально замедлился — ровно на полшага, чтобы Юнги оказался рядом, а не за спиной. Тело двигалось быстрее разума: «он должен быть там, где ему место—рядом».Юнги, проходя мимо зеркала в холле, едва заметно поправил воротник Чонгука — будто случайно.И оба сделали вид, что вообще ничего не произошло.Но дом… дом всё видел.    Внизу уже пахло едой.Тосты. Кофе. Яичница. Что-то тёплое, домашнее, почти неприличное для людей, у которых на руках слишком много крови, чтобы спокойно сидеть за столом и наслаждаться утром.Чонгук сел первым. Юнги — напротив. Как будто так и надо. Как будто это не они час назад лежали в обнимку и делили одну подушку на двоих.Чонгук взял чашку, отхлебнул. Обжигающе горячо — он даже бровью не повёл. Глава клана не морщится от бытовых неудобств.Юнги открыл планшет, пробежал глазами отчёты. Классика: мы деловые, мы серьёзные, мы вообще не целовались сегодня на рассвете так, будто хотели съесть друг друга». Только вот…Чонгук поймал взгляд Юнги на секунду дольше, чем положено.Юнги слегка приподнял бровь. Без слов, одним движением: «Не смотри так. Здесь люди. Нас спалят». Чонгук демонстративно отвернулся — и уголок его губ предательски дёрнулся вверх.Он смотрел в окно, но видел там только отражение Юнги, пьющего кофе. Чёрт.В этот момент на кухне материализовалась госпожа Хан.Экономка, которая знала их ещё тогда, когда они только начинали свой путь . Которая штопала их порванные куртки и делала вид, что не замечает синяков. Которая умела молчать о том, о чём нельзя говорить вслух.Она поставила на стол тарелку с тостами.И… улыбнулась.Так, как улыбаются мамы, когда сын наконец привёл в дом «того самого человека».Чонгук заметил эту улыбку — и поперхнулся кофе. —Черт … — Осторожнее, господин Чон. — Горячо. Юнги сделал вид, что ничего не видит. Его лицо было абсолютно бесстрастным. Только пальцы, сжимающие кружку, побелели чуть сильнее.Госпожа Хан чуть наклонилась к Чонгуку: — Вам ещё сахару? — Нет, — отрезал Чонгук. — А… воротник поправить? — спросила она с убийственно невинным лицом. Чонгук замер.Юнги медленно, очень медленно поднял на неё взгляд.Госпожа Хан аккуратно поставила ложечку на блюдце. Звякнуло. Точка. Конец предложения. Приговор.И ушла.Оставив после себя гулкую тишину и абсолютную, стопроцентную уверенность: «Я всё знаю. И я очень рада». Чонгук выдохнул: — Они… что, издеваются? Юнги, не поднимая глаз от планшета: — Не издеваются. Радуются. — Чему?! — Тому, что ты наконец выглядишь как человек, а не как похоронная процессия. Чонгук открыл рот, чтобы огрызнуться. Чтобы сказать что-то колкое, язвительное, вернуть себе контроль над ситуацией.Но не смог.Потому что это была правда. Потому что он правда выглядел иначе. Потому что внутри у него что-то оттаяло, разжалось, перестало кровоточить — и это читалось на лице, как открытая книга.И от этого хотелось одновременно зарычать и улыбнуться до ушей. И тут на кухню вошёл Тэхён.И он был… при параде.Рубашка сияла белизной. Пиджак сидел как влитой — ни складочки. Волосы уложены так, что хоть на обложку. Взгляд — собранный, дисциплинированный, идеальный. — Доброе утро. — Утро, — буркнул Чонгук в кружку. Юнги кивнул. Тэхён сел. Расправил манжеты. Поправил запонки.А потом перевёл взгляд на них.Медленно. Внимательно. Пауза затянулась. Стала густой, вязкой, как патока.Тэхён опустил взгляд на шею Чонгука.Потом — на шею Юнги.Чонгук схватил вилку.Юнги сделал глоток кофе. Лицо — каменное, невозмутимое. Только кадык дёрнулся.Тэхён медленно, очень медленно, улыбнулся. — Что? — голос Чонгука прозвучал ниже, чем обычно. — Ничего, — Тэхён поднял ладони в примирительном жесте. — Просто… хороший день. — Ты опять что-то задумал. — Я? — Тэхён моргнул с такой искренней невинностью, что даже святые усомнились бы в своей правоте. — Я просто ем. Он откусил кусочек тоста. Прожевал. Проглотил.И добавил, небрежно, будто между делом: — Хотя странно… При таком «хорошем дне» вы оба вдруг решили надеть водолазки. Юнги поперхнулся.Кофе пролился на планшет, пошёл рябью по экрану, но Юнги даже не заметил — он смотрел на Тэхёна так, будто прикидывал, где закопает тело.Чонгук уставился на брата . — Это стильно, — процедил он сквозь зубы. Тэхён кивнул. Очень серьёзно. — Конечно. Стиль «я точно не прячу шею от любопытных глаз». Очень модно. Очень актуально. Тебе идёт. Чонгук стукнул вилкой по тарелке. — Тэхён. Юнги, наконец отдышавшись, прочистил горло и сухо вставил: — Он издевается. — Я? — Тэхён прижал руку к груди в театральном жесте оскорблённой невинности. — Да я вообще ангел. Просто… удивительно, как у некоторых людей резко улучшилось настроение. Он посмотрел на Чонгука. Потом на Юнги. Потом снова на Чонгука. — Прям сияете. Не ослепнуть бы. И тут, в самый неподходящий момент, охранник у двери — тот самый, что служил ещё с тех времён, когда Юнги с Чонгуком были еще только начинали свой путь в мире мафии и  криминала, — тихо кашлянул в кулак.Кашель явно пытался замаскировать улыбку.Но улыбка прорвалась. Даже через кашель. Чонгук медленно повернул голову: — Ты тоже? Охранник вытянулся по струнке. Лицо мгновенно стало бесстрастным, каменным, идеальным. — Никак нет, господин Чон. И добавил, чуть тише — Ничего не вижу. Ничего не знаю. — Господин…Рад за вас. Чонгук закрыл глаза.Он проиграл. «Всё. Эту правду уже не спрячешь.» Юнги наклонился к нему чуть ближе — ровно настолько, чтобы его слова услышал только Чонгук. — Я же говорил, — пробормотал он. — Дом всё видит. — Я тебя убью, — выдохнул Чонгук. — Попробуй. — Юнги откинулся на спинку стула. — Только сначала спрячь засосы получше, глава клана. Чонгук посмотрел на него. Вот так — в упор, не отводя взгляда.И в этом взгляде вдруг не осталось ни злости, ни раздражения. Только тот самый, тёплый, живой блеск, который был сильнее любой маски, любого статуса, любого «так нельзя».Он был сильнее всего.Тэхён наблюдал за ними, как зритель в первом ряду на премьере фильма, который он ждал очень долго.И наконец сказал — спокойно, без подколок: — Ладно. Шутки шутками. Он отложил тост. Посмотрел на Чонгука. Потом на Юнги. — Я правда рад — Вы оба слишком долго жили так, будто счастье вам запрещено. Будто вы не имеете права. Будто за него надо платить чем-то, чего у вас уже нет. Он сделал паузу. — А платить не надо. Просто живите. Чонгук посмотрел на Юнги — Юнги на Чонгука.И никто не сказал ни слова. Тэхён взял новый тост, намазал маслом и добавил : — А теперь ешьте давайте. У нас сегодня много дел. — И мне плевать, кто кому ставил засосы.На плацу все равны. Юнги фыркнул. — Идиот, — пробормотал Чонгук. — Ага, — согласился Тэхён. — Семейное.    Прислуга делала вид, что занята своими делами, но украдкой переглядывалась и улыбалась. Охранник у двери смотрел прямо перед собой, но в его выправке появилось что-то неуловимо расслабленное.Госпожа Хан, стоя у плиты, тихо вздохнула.А двое мужчин за столом — сидели напротив друг друга и делали вид, что ничего не происходит.Но их руки на столе лежали так близко, что разделял их всего миллиметр.И никто не спешил этот миллиметр преодолевать. Когда завтрак закончился и все разошлись, госпожа Хан сняла фартук, посмотрела на дверь, за которой скрылись «мальчики», и сказала в пустоту: — Наконец-то.

***

   Они выехали из особняка почти молча.Не потому что нечего было сказать — наоборот, слов скопилось столько, что они распирали грудную клетку, давили на горло, просились наружу горячим, сбивчивым потоком. Но их нельзя произносить вслух, когда впереди — стеклянные офисные двери, камеры наблюдения, чужие уши и город, который питается слухами так же жадно, как кровью.Чонгук сел за руль. Перчатки обтянули пальцы — тонкая чёрная кожа, привычная, как вторая кожа. Часы на запястье отбивали секунды с хирургической точностью. Дыхание ровное, спина прямая, взгляд — вперёд, на дорогу. Маска встала на лицо легко, без единой морщинки. Он носил её годами — она срослась с ним, стала частью скелета.Юнги сидел рядом. Он смотрел в окно, делая вид, что оценивает маршрут, просчитывает риски, сканирует возможные угрозы.А на самом деле — слушал Чонгука.Слушал, как он дышит. Как ровно, без запинки, переключает передачи. Как молчит — так, будто в этом молчании спрятана целая жизнь, которую нельзя достать наружу, потому что она сразу рассыплется.И всё равно… что-то было иначе.Раньше между ними в машине жила дружба. Крепкая, выкованная в огне, проверенная пулями и кровью. Та, которой не нужны слова. Та, которой достаточно просто быть рядом.А теперь — появилась ещё и невидимая нить. Она тянулась под кожей, пульсировала в такт сердцу, и от неё невозможно было избавиться.Она не требовала слов. Она просто была. Юнги вдруг заметил: Чонгук всё время — на автомате, бессознательно — проверяет его боковым зрением. Юнги хотел пошутить. Сказать что-то язвительное, привычное, чтобы разрядить эту густую, сладкую тишину.Но вместо этого тихо произнёс: — Не загоняйся Гуки. Чонгук даже не повернул головы. Только пальцы чуть крепче сжали руль. — Я и не загоняюсь. Юнги приподнял бровь. Одна. Самая его убийственная. — Конечно. Так я тебе и поверил. Чонгук дёрнул уголком губ. — Ты… — начал он и замолчал, будто слово застряло где-то между горлом и языком. Юнги терпеливо ждал. — Что я? Чонгук сжал челюсть. Светофор горел красным, и у него было ровно тридцать секунд, чтобы не сорваться. — Ничего, — выдохнул он. — Потом. Юнги не стал давить. Он просто кивнул и снова уставился в окно.Но между ними в салоне стало теплее. Всего на градус. Но в их мире этого было достаточно, чтобы почувствовать.    Офис встретил их привычным, выверенным холодом.Стекло. Хром. Чёрные машины во дворе, выстроенные в идеальную линию. Охрана, которая держит дистанцию, но видит всё. Люди в костюмах — лица без эмоций, взгляд «мы в курсе всего, но молчим, потому что хотим жить».Когда Чонгук вошёл в холл, воздух словно собрался в тугой кулак. — Господин Чон, — один из подчинённых тут же материализовался слева с раскрытой папкой. — Встреча с портовыми поставщиками через двадцать минут. И… был звонок из международного отдела. Просят подтвердить маршруты. Чонгук кивнул — коротко, отрывисто, не замедляя шага. — Пусть ждут. — Юнги, со мной. Юнги пошёл рядом. Обычно в этом не было ничего особенного — они всегда так ходили. Глава и его правая рука. Стратег и исполнитель. Два человека, которые понимают друг друга без слов.Но сегодня даже охрана бросила взгляд чуть внимательнее, чуть дольше, чуть проницательнее. Потому что Чонгук… Чонгук иногда, сам того не замечая, едва заметно смещал корпус в сторону Юнги. Будто привычно «прикрывал» его от чужих глаз, от чужого внимания.Слишком близко.Слишком естественно.

***

   Лифт.Зеркальная стена отражала их обоих — и это отражение было почти невыносимым.Чонгук — холодный, идеальный, выточенный из гранита. Ни одной лишней эмоции, ни одного расслабленного мускула.Юнги — спокойный, собранный, с взглядом, который режет правду как скальпель.И всё равно… если смотреть внимательнее, если знать, куда смотреть, — в отражении было ещё кое-что.Притяжение. Тяжёлое, плотное, как воздух перед грозой. То самое, которое не выключишь кнопкой «рабочий режим». Которое не спрячешь под пиджаком и не задушишь служебными обязанностями.Лифт мягко дёрнулся и поплыл вверх.Юнги смотрел прямо перед собой. В зеркало. На губы Чонгука. — Здесь будет сложнее, — сказал он тихо. Чонгук ответил так же — одними губами, без голоса: — Я знаю. — Ты сможешь держать лицо? — Я когда-то не справлялся? Юнги фыркнул. Тихо, почти нежно. — Это да. С лицом у тебя всегда было… приемлемо. — А вот глаза… — Юнги чуть наклонил голову, рассматривая их отражение. — С глазами хуже. — Не смотри на меня так, — голос Чонгука сел на октаву ниже. — Наши люди не слепые. Они «видят», даже когда отворачиваются. Юнги медленно перевёл взгляд с отражения на реальность. На живого Чонгука, стоящего в полуметре. — Не смотри на меня вообще, — выдохнул Чонгук. Это мольба. Юнги шагнул ближе.Один шаг. Расстояние исчезло.Его дыхание коснулось губ Чонгука — горячее, ровное, обжигающе родное. — Не получится, — прошептал он. И поцеловал.Юнги целовал его так, будто хотел не просто коснуться — врасти, раствориться, оставить свой отпечаток на каждой клетке, на каждом нервном окончании, на каждом вздохе. Его губы — жадные, ненасытные — впивались в губы ЧонгукаЧонгук замер. Всего на секунду.А потом — ответил.Он вцепился пальцами в пиджак Юнги, притягивая его ближе, ещё ближе, чтобы ни миллиметра воздуха, ни сантиметра сомнений не осталось между ними. Его язык нашёл язык Юнги — и это было не столкновение, а слияние. Две половины, которые наконец перестали притворяться целыми.Юнги застонал — низко, гортанно, прямо в поцелуй.Его руки скользнули по спине Чонгука, сминая ткань, нащупывая позвонки, вжимая его в себя. Он не ласкал — он забирал. Каждое прикосновение было требованием, каждое движение — заявлением прав. — Юн… — выдохнул Чонгук в его губы. Юнги оторвался на миллиметр, чтобы посмотреть ему в глаза. Тяжело дыша, с расширенными зрачками, с влажными от поцелуя губами. — Тсс, — прошептал он. И его губы двинулись ниже.По подбородку. По линии челюсти. К тому месту за ухом, от которого Чонгук всегда сходил с ума.Чонгук вцепился в его плечи, запрокидывая голову, открывая шею. Его дыхание сбилось, превратилось в рваные, короткие всхлипы. — Юнги…… камеры… —Они не работают, — выдохнул Юнги ему в кожу. — Уже неделю.    Его язык провёл по пульсирующей жилке на шее Чонгука — медленно, смакуя, дразня. Чонгук вздрогнул всем телом, пальцы судорожно впились в ткань на спине Юнги. — Ты…знал…да. — Ага, — Юнги прикусил мочку его уха — несильно, но достаточно, чтобы по позвоночнику пробежала электрическая волна. — Я всегда все знаю. Его рука скользнула вниз. Медленно, мучительно медленно. По груди, по животу, к пряжке ремня.Чонгук закусил губу, чтобы не застонать в голос. — Мы не успеем… — Успеем, — голос Юнги был хриплым, тёмным, обещающим всё и сразу. — Я быстрый. И его ладонь накрыла то, что уже давно требовало внимания. Член Чонгука требовал незамедлительного внимания и действия.Чон выгнулся дугой, вжимаясь в его руку. Его лоб уткнулся в плечо Юнги, дыхание срывалось на короткие, сдавленные выдохи. — Юн… — это было больше похоже на стон, чем на имя. — Юнги, пожалуйста… — Что «пожалуйста»? — Юнги двигал рукой в медленном, сводящем с ума ритме. Его губы не отрывались от шеи Чонгука — целовали, кусали, зализывали. — Скажи. —Блять! — выдохнул Чонгук. —… не останавливайся… И Юнги ускорился. Его пальцы — умелые, терпеливые, знающие — доводили Чонгука до самого края и снова отступали, играя, дразня, растягивая удовольствие.Чонгук уже не сдерживал звуки. Короткие, рваные стоны срывались с его губ, уткнувшихся в ткань пиджака Юнги. Его пальцы вцепились в ремень Юнги, ища опору в этом тонущем мире. — Юнги , — выдохнул он. — Ещё…   Юнги прижал его к стене лифта — всем телом, всем весом. Его поцелуи стали глубже, рука — быстрее, дыхание — стало таким же сбитым, как у Чонгука. — Я тебя люблю, — прошептал он в его губы, между поцелуями. — Всегда. Только тебя. И через пару движений волна сильнейшего оргазма накрыла Чонгука, кидая его в конвульсии — горячая, ослепляющая, разрывающая на атомы, — он простонал прямо в поцелуй.Юнги держал его. Не давал упасть,не давал опомниться. Его рука всё ещё сжимала член Чонгука, помогая продлить мгновение, ощущения, а губы шептали что-то бессвязное, тёплое, бесконечно нежное. Лифт остановился.Двери разъехались с тихим, вежливым шорохом.Чонгук уже стоял ровно. Пиджак застёгнут, дыхание выровнено, лицо — идеальная маска. Только на скулах выступил лёгкий румянец, да в глазах всё ещё плескалась та самая, тёмная, влажная страсть.Юнги поправил манжеты. Воротник. Ремень. — Идём, — сказал он ровно. Чонгук кивнул. И они вошли в конференц-зал.За длинным столом сидели «партнёры».Те, кого нельзя назвать друзьями, потому что в этом мире «друг» — непозволительная роскошь. Только конкуренты, временные союзники и люди, которые улыбаются ровно до того момента, пока не увидят твой затылок.Чонгук вошёл первым. Не давая никому шанса почувствовать власть, перехватить инициативу, усомниться в том, кто здесь главный.Юнги — рядом. Теперь только так. Всегда только так.Потому что если кто-то рискнул бы поднять на Чонгука руку — первым выстрелил бы Юнги.А если кто-то рискнул бы тронуть Юнги… Чонгук стёр бы весь квартал вместе с фундаментом. — Чон, — один из мужчин поднялся навстречу. Слишком улыбчивый. Слишком расслабленный. — Давно не виделись. — И хорошо, — ровно, без интонаций ответил Чонгук. — Когда мы видимся часто — значит, где-то пахнет проблемой. Смех. Натянутый, осторожный, с привкусом нервного адреналина.

***

Юнги открыл папку, разложил документы на столе.Один из мужчин посмотрел на него чуть дольше, чем «прилично». Чуть наглее, чем «безопасно». И сказал: — Мин. Слышал, ты выбыл на время. Проблемы со здоровьем? Юнги поднял взгляд. Ледяной. Спокойный. Такой, от которого у нормальных людей подкашиваются колени. — Я не выбываю, — сказал он. — Я иногда отдыхаю от чужих глупостей. Чонгук не улыбнулся. Ни одна мышца на его лице не дрогнула.Но Юнги увидел. Уголок губ дрогнул на миллиметр. И этого было достаточно. Встреча началась.Цифры. Маршруты. Контроль портов. Поставки. «Ошибки» конкурентов. Проценты, которые нужно выбить, и условия, которые нельзя нарушать.Всё как всегда.Только теперь между репликами, между цифрами и угрозами, проскальзывали микромоменты.Чонгук, не глядя, придвинул Юнги стакан воды ближе, когда тот коротко кашлянул в кулак.Юнги чуть сместился на стуле, закрывая Чонгука плечом от слишком пристального взгляда одного из гостей. Чисто инстинктивно. Тело работало быстрее разума. Чонгук, отвечая на вопрос, чуть дольше задержал ладонь на спинке стула Юнги, когда проходил мимо, чтобы указать на пункт в договоре.Никто не сказал ни слова.Но в этом мире достаточно одной лишней секунды, чтобы родилась легенда. Они закончили встречу жёстко. Как и должны были. — Условия прежние, — Чонгук закрыл папку. — Нарушите — я приеду лично. Все просто кивнули.Потому что это был Чон Чонгук.Когда двери зала закрылись, коридор встретил их пустотой и тишиной.Чонгук выдохнул. Коротко, сдавленно, будто сбрасывая с плеч невидимый груз.Юнги посмотрел на него: — Ты в порядке? — Да. Юнги прищурился. — Это не ответ. Чонгук остановился у огромного панорамного окна. Город шумел внизу — равнодушный, огромный, чужой. — Я справлюсь. Юнги подошёл ближе. Не спрашивая разрешения. Не оставляя выбора. — Ты всегда справляешься, — сказал он спокойно. — Только иногда ты думаешь, что должен справляться один. Чонгук резко повернулся. — А разве нет? Юнги смотрел прямо. Твёрдо. — Нет. — Голос его был тихим, но в нём звенела сталь. — Больше никогда. Ты же обещал. Чонгук шагнул ближе. Один шаг. Расстояние, на котором уже невозможно притворяться. — Я помню, — выдохнул он. — Я всё помню. В коридоре послышались шаги. Чьи-то голоса. Приближающаяся реальность.Чонгук отступил.Юнги — тоже. — Господин Чон, — подошёл помощник, бесшумный и незаметный. — Машины готовы. Порт подтвердил маршруты. Чонгук кивнул.И, проходя мимо Юнги ,тихо — почти незаметно — задел его пальцы своими. Случайно?Да кто их знает.  На улице снова был шум.Машины. Охрана. Люди в наушниках, сканирующие периметр. Неприятный, тяжёлый воздух мегаполиса, смешанный с выхлопными газами и дорогим парфюмом.Они шли каждый своим шагом. Как положено в этом мире. Глава клана. Его правая рука.Но внутри — внутри они шли связанные одной нитью.И никто не мог сказать точно: изменилось ли всё?Или просто правда, которая всегда жила между ними, наконец перестала прятаться в тени?Потому что да — внешне всё оставалось «как раньше».Враги, разборки, контрабанда, встречи в стеклянных башнях.Но внутри, где-то глубже кожи, под рёбрами, в том самом месте, где сердце бьёт не по правилам и не подчиняется приказам……у них уже не было «как раньше».Было только «теперь».И это «теперь» требовало от них быть сильнее, чем когда-либо.