One last kiss | Протокол «Зеркало»

Грот за водопадом больше не был убежищем, он стал ареной для тихой, изматывающей войны, которую вёл Араэль против самого себя, своей воли и Реми. Он стал мастером отстранённости. Научился отвечать односложно, не поднимая глаз от схем, пропускать мимо ушей самые забавные истории Реми о проделках Норико и Кацуо, встречать его язвительные подколы ледяным молчанием. Каждая их встреча была для него пыткой. Он видел, как тускнеют обычно сияющие янтарные глаза, как улыбка на нахальном лице становится всё более натянутой, как от встречи к встрече Реми зажимается, становится тише, ожесточённее. Но оттолкнуть его не получалось. Реми, словно назло, становился только настойчивее. Его интерес перерастал в одержимость, а одержимость — в глухую, непонятную для него самого обиду. В тот день Араэль был особенно мрачен. Ночью ему снова снился отец. Снилось, как тот выжигает ему глаза раскалённым шилом, а на заднем плане, безучастно наблюдая, стоял Реми с пустым, безразличным лицом. Он проснулся в холодном поту и с тех пор не мог избавиться от липкого, тошного страха. Реми вломился в грот с привычным уже для него вызовом. Но сегодня в его глазах не было привычного огонька. Была усталость и подавленная злость. – Что, опять мировые проблемы решаешь? – бросил он, швыряя свой планшет на камень. – Или просто решил, что общаться с быдлом ниже твоего достоинства? Араэль даже не взглянул на него. – Если ты имеешь в виду доработку стабилизатора, то я почти закончил. Без тебя. Это было жестоко. Несправедливо. И абсолютно не похоже на правду — все их последние разработки были плодом совместных усилий. Реми замер. Тишина повисла между ними, густая и тяжёлая, рев водопада лишь подчёркивал её. – Ясно, – тихо сказал он. Голос его потерял всякое выражение. – То есть я тебе вообще не нужен. Так бы и сказал. Он повернулся, чтобы уйти. И в этом повороте, в этой внезапной сломленности было что-то такое, что переполнило чашу терпения Араэля. Он не мог больше этого выносить. Не мог видеть, как ранит того, кого так отчаянно пытается защитить. – Реми, стой! – его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко. Реми обернулся. На его лице было написано не ожидание, а уже готовая, горькая насмешка. – Что, наследник? Нашёл ещё какую-нибудь работу для "винтика"? – Прекрати! – крикнул Араэль, и в его голосе вдруг прорвалась та самая, долго сдерживаемая боль. – Прекрати так говорить! Ты не винтик! Ты... Ты... Он задыхался. Слова, которые он так тщательно скрывал, рвались наружу, подгоняемые месяцами страха и отчаяния. – Я что? – Реми сделал шаг навстречу, его глаза сузились. – Я что, Араэль? Неудобство? Проблема? Назови уже наконец, что я для тебя такое, раз ты вот уже который месяц смотришь на меня как на говно на своём идеально отполированном полу! – Ты — опасность! – выкрикнул Араэль, и это прозвучало так громко, что даже заглушило на мгновение водопад. Он сам испугался сказанного, но остановиться уже не мог. – Понимаешь? Опасность! Для себя! Для меня! Реми застыл с открытым ртом. Все его подозрения, вся обида разом улетучились, сменившись полным, абсолютным недоумением. – Я... что? — он прошептал. – Какая опасность? О чём ты? – Он видит! – закричал Араэль, и слёзы, наконец, хлынули из его глаз, смывая всю напускную холодность. Он трясся как в лихорадке. – Он всё видит! И если он узнает... если он подумает, что ты для меня... что ты... что ты не просто друг... он... он... Он не смог договорить. Не смог произнести вслух ту чудовищную угрозу. Просто стоял, содрогаясь от беззвучных рыданий, маленький и беспомощный в своём ужасе. Реми смотрел на него. Смотрел на слёзы, катящиеся по бледным щекам. Смотрел на искажённое страхом лицо. И вдруг всё встало на свои места. Все эти недели отстранённости, грубости, ледяного приёма. Это был страх. – Отец? – тихо, почти беззвучно, спросил он. Араэль лишь бессильно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Реми медленно, как бы опасаясь спугнуть, подошёл к нему. Он не обнимал его. Не пытался утешить. Он просто стоял рядом, пока тот плакал, и внутри у него всё переворачивалось. Гнев, обида, непонимание — всё это растворилось, уступив место шоку и пронзительной, щемящей жалости. – Что он сказал? – наконец спросил Реми, и его голос был непривычно мягким. – Что... что выколет мне глаза, – прошептал Араэль, сжимая кулаки. – Раскалённым шилом. Если... если в моём сердце шевельнётся что-то кроме целесообразности. Если я посмотрю на другого мужчину не как на союзника. Тишина снова натянулась, но теперь она была другой. В ней не было непонимания. В ней было совместное, ошеломлённое осознание чудовищности происходящего. Реми молчал несколько минут, переваривая услышанное. – Боже правый, – наконец выдохнул он. – Вот почему? Вот из-за чего весь этот... этот цирк? Ты пытался меня оттолкнуть, чтобы... защитить? Араэль снова кивнул, утирая лицо рукавом. – Я не знал, что ещё делать... Он всегда узнаёт. Всегда! И я не мог... я не мог допустить, чтобы он... чтобы с тобой... Он не договорил, но Ремиулус понял. Понял всё. Весь этот абсурд, вся боль последних недель обрели страшный, чёткий смысл. Он медленно опустился на камень рядом с Араэлем. Больше не было ни злости, ни игры. Была только суровая, пугающая реальность. – Слушай, – сказал он тихо. – Дурак. Круглый дурак. Если бы ты сказал мне это сразу... мы бы могли... я не знаю... придумать что-то. – Я боялся, – просто сказал Араэль. И в этих словах была вся его правда. Весь его крик души, наконец-то услышанный. Реми больше не улыбался. Его лицо стало взрослым, серьёзным. Он посмотрел на Араэля — по-настоящему посмотрел — и увидел не наследника империи, не учёного, не колючего неприступного парня. Он увидел мальчика, затравленного до полусмерти, пытающегося спасти единственное, что у него осталось, единственным доступным ему ужасным способом. Тишина, наступившая после признания, была густой, звенящей, но уже не неловкой. Она была наполнена пониманием. Страшным, тяжёлым, но — пониманием. Они сидели рядом на холодном камне, плечом к плечу, и шум водопада отступил на второй план, став всего лишь фоном для бешеного стука их сердец. Слова были сказаны. Самые главные, самые страшные. Но за ними осталось море других — невысказанных, спрятанных, тех, что жгли изнури и рвались наружу, но застревали в горле комом страха и неловкости. Реми первым нарушил молчание. Он не смотрел на Араэля, уставившись на бурлящую воду. – Значит... так, – он произнёс это тихо, без своей привычной язвительности. – Глаза выколет. Жёстко. Араэль лишь кивнул, сжимая пальцы на коленях. Теперь, когда самый ужас был озвучен, он чувствовал странную, ледяную пустоту. – И всё это время... ты вот так... один с этим? – Реми повернул голову, и в его янтарных глазах было что-то новое — уважение, смешанное с диким негодованием. – Да, – прошептал Раэль. Реми покачал головой, резко, как бы отгоняя назойливую муху. – Дурак. Я же говорил. Совсе-е-ем безнадёжный дурак. – Но в его голосе не было упрёка, только какая-то смиренная нежность. Он медленно, давая тому время отпрянуть, протянул руку. Его пальцы коснулись сжатых пальцев Араэля. Прикосновение было лёгким, вопрошающим. Араэль вздрогнул, но не отдернул руку. Наоборот, его пальцы разжались и сомкнулись вокруг пальцев Реми с такой силой, будто он держался за единственную спасительную соломинку в бушующем море. Его рука была холодной, а рука Реми — тёплой, живой, настоящей. – Я не знаю, что делать теперь, – признался Араэль, и голос его снова задрожал, но теперь уже не от слёз, а от чего-то другого. От смирения. Снятия страшной ноши. – Я... я так устал бояться. Реми сдвинулся ближе. Теперь их бёдра соприкасались. Тепло от его тела было почти осязаемым. – А может, не надо ничего делать? – сказал он тихо, почти шёпотом, его дыхание касалось щеки Араэля. – Может, просто... перестать бояться? Хотя бы на сейчас. Хотя бы здесь. Он повернулся к нему. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Араэль видел каждую веснушку на его носу, каждую ресницу, отбрасывающую тень на скулы. Видел, как в янтарных глазах пляшут отсветы воды, и в них не было ни насмешки, ни злости. Воздух между ними зарядился током, густым и сладким. Все невысказанные слова, все месяцы напряжения, вся боль и страх — всё это сплелось в один тугой, невыносимо напряжённый клубок, который вот-вот должен был развязаться. – Реми... – начал Араэль, но слова застряли в горле. – Да? – прошептал тот, губы приоткрылись. Это было последней каплей. Последним барьером, который рухнул под тяжестью всего несказанного. Араэль не помнил, кто наклонился первым. Возможно, они двинулись навстречу друг другу одновременно. Их губы встретились. Неловко, неумело, почти сталкиваясь. Столкновение, выплеск всей накопившейся боли, тоски, злости и той дикой, запретной нежности, что они так долго прятали от самих себя. Поцелуй был солёным от слёз и сладким от страха. Рука Реми отпустила его пальцы и вцепилась в его белую прядь, притягивая ближе, глубже. Араэль ответил с той же яростью, впиваясь пальцами в ткань его куртки, словно боялся, что его вот-вот оторвут и унесёт водопад. Они дышали друг в друга, торопливо, сбивчиво, как будто боялись, что этот миг вот-вот закончится. Что чары рассеются, и они снова окажутся по разные стороны баррикады. Мир сузился до точки соприкосновения губ, до тепла руки в волосах, до бешеного стука сердца в ушах, заглушающего всё на свете. Когда они наконец разомкнули губы, чтобы перевести дух, никто не отстранился. Они стояли лоб в лоб, глаза закрыты, дыхание спутано. – Вот и... невысказанные слова, – хрипло выдохнул Реми, его губы тронули уголок рта Араэля. Тот ничего не ответил. Он просто снова притянул его к себе, и на этот раз поцелуй был медленнее, глубже, увереннее. В нём было меньше отчаянной ярости и больше принятия. Они были двумя молодыми, напуганными, яростно желающими жизни мальчишками, которые украли у вселенной одну-единственную, хрупкую секунду. И они были готовы отдать за неё всё. В тот миг, в гроте под грохот вечного водопада, не было ни Эбардо, ни угроз, ни империи. Была только вселенная, чьими богами и одновременно пленниками они были. Они не смогли остаться в гроте. Воздух там стал слишком густым от признаний и первого, отчаянного поцелуя. Им нужно было убежать ещё дальше. Глубже. В место, где даже стены не будут иметь ушей. Таким местом оказалась купальня в личных покоях Араэля — огромное, мраморное помещение с бассейном, наполненным тёплой, почти горячей водой, пахнущей минералами и травами. Пар стелился над водой, скрывая всё в дымчатой дымке, делая очертания размытыми, нереальными. Они молча разделись, не глядя друг на друга, и вошли в воду. Тепло обожгло кожу, стало лекарством для дрожи, всё ещё не покидавшей их тела. Они сидели на подводной скамье, погружённые по грудь, и смотрели в воду, где их ноги, бледные и длинные, казались призрачными. Тишина снова была иной. Она была насыщенной, тяжёлой, как сам пар. В ней плавали обрывки невысказанного. Признание сделано. Поцелуй случился. Но что теперь? Что дальше? Араэль сидел, сгорбившись, его белые волосы намокли и тёмными прядями прилипли к вискам и шее. Он чувствовал взгляд Реми на себе. Тот, казалось, изучал каждую чёрточку его лица, каждую веснушку, каждую каплю воды, скатывающуюся по коже. – Ты... так красиво плачешь, – вдруг тихо сказал Реми. В его голосе было что-то вроде благоговейного ужаса. Араэль не осознавал, что плачет. Слёзы текли сами по себе, без рыданий, смешиваясь с каплями воды на его лице. Он поднял на Реми глаза, полные бездонной, немой тоски. Реми медленно, как бы не спугнув дикое животное, протянул руку под водой. Его пальцы коснулись голени Араэля. Прикосновение было обжигающе тёплым, почти болезненным в своей нежности. Араэль вздрогнул, но не отстранился. Он позволил той руке подняться выше, скользнуть по колену, коснуться бедра. Затем Араэль сделал нечто, от чего у Реми перехватило дыхание. Он взял его руку и мягко, но настойчиво притянул её к себе, приложил ладонь к своему горлу. Эль-Мориан почувствовал под пальцами тёплую, влажную кожу, и главное — сильную, уверенную пульсацию жизни. Раэль смотрел на него, не мигая, лазурные глаза в парной дымке казались почти хрустальными. Жест абсолютного доверия. Безумия. Здесь была игра с жизнью, с той самой хрупкой, незаконной жизнью, что они только что начали. Реми смотрел на свою руку, лежащую на горле Раэля. Он чувствовал, как бьётся его пульс. Ровно. Сильно. Это была реальность. Более реальная, чем все угрозы отца. И от этой реальности по его лицу потекли новые слёзы. Но на его губах дрогнуло что-то. Не улыбка счастья. А горькая, искажённая улыбка обречённости. Улыбка, сквозь которую плачут. — Я просто хочу, – прошептал он, и его голос сорвался, – чтобы это... не было преступлением. Чтобы не нужно было бояться, что за простую... радость... у тебя отнимут всё. Реми наклонился вперёд, пока их лбы снова не соприкоснулись. Вода плескалась вокруг них. – Никто не отнимет, – он сказал это тихо, но с такой железной уверенностью, будто мог дать обещание. – Пока я дышу — никто. Даже твой чёртов отец. Это была наивность. Безрассудство юности. Но в тот миг, в горячей воде, под покровом пара, это звучало как самая непреложная истина. Араэль закрыл глаза, и слёзы текли уже ручьём, смешиваясь с водой в бассейне. Он плакал, плакал от щемящей, невыносимой красоты этого мгновения. Простоты прикосновения. Тяжести руки на горле, которая была не угрозой, а единственной нитью, связывающей его с миром живых. Они сидели так, не двигаясь, пока вода не начала остывать. Двое мальчиков в огромном, пустом бассейне, один — держащий руку на горле другого, как на самом ценном залоге, плача и улыбаясь сквозь слёзы от осознания всей чудовищной и прекрасной незаконности их любви. Другой же — позволяющий это. Это был их личный, украденный у вселенной ритуал. И они не знали, сколько таких ритуалов им ещё отпущено.