One last kiss | Протокол «Зеркало»

Воздух в гроте за водопадом снова стал их воздухом — лёгким, свободным, наполненным смехом и тихими признаниями. Но теперь, после всех страхов и откровений, в нём появилась новая нота — трепетная, сладкая, пьянящая. Нота юной, только что распустившейся любви. Они стали мастерами ворованных моментов. Каждая встреча была тщательно спланированной операцией, каждое прикосновение — украденным у вселенной сокровищем. И в этой вынужденной тайне была своя, странная прелесть. Реми, обычно такой болтливый и насмешливый, рядом с Араэлем становился другим. Его язвительность смягчалась, превращаясь в нежные подколы, от которых у Араэля горели щёки. Он мог часами просто смотреть, как Араэль возится с каким-нибудь прибором, и в его янтарных глазах было такое неподдельное восхищение, что учёному становилось трудно дышать. – Ты так морщишь лоб, когда сосредоточен, – как-то раз сказал Реми, лёжа на животе и подпирая голову руками. Они сидели на разложенном на полу старом одеяле, окружённые схемами. – Прямо вот вся твоя учёная мощь собралась в одну точку между бровей. Страшно выглядишь. Араэль фыркнул, не отрываясь от пайки микросхемы. – Если мешаешь, можешь идти развлекать Норико и Кацуо. Уверен, они оценят твоё чувство юмора. – Не-а, – Реми беззастенчиво перекатился ближе и упёрся подбородком ему в плечо, заглядывая в руки. – Мне тут нравится. Тепло. И пахнет озоном и тобой. Лучше любого концерта. Араэль замер, чувствуя тепло его щеки сквозь тонкую ткань рубашки. Его пальцы, такие точные и уверенные за секунду до этого, вдруг стали деревянными. Сердце застучало где-то в горле. Эти простые, такие искренние слова сражали его наповал куда вернее, чем любые поэтические оды. Он медленно отложил паяльник и повернул голову. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Дыхание Реми было тёплым и чуть сладким от съеденного яблока. – Ты... – начал Араэль и запнулся, теряясь в этих янтарных глубинах так близко. – Ты сегодня особенно невыносим. – Это моя врождённая черта, – прошептал Реми, и его губы растянулись в той самой, сногсшибательной ухмылке, которая сводила Араэля с ума. – Принимаешь как есть? В ответ Араэль просто закрыл расстояние между ними и поцеловал его. Уже не так отчаянно, как в первый раз, а медленно, глубоко, с наслаждением, словно пробуя на вкус каждое мгновение. Это было их личное, тайное таинство. Поцелуй, в котором растворялся весь ужас цитадели, все отцовские угрозы. Оставались только они — два мальчика, нашедшие друг в друге спасение. Когда они наконец разомкнули губы, Араэль, ловя дыхание, проговорил, прижимая лоб к его плечу: – Я никогда не думал, что... что так можно. Чувствовать. Бояться и... и так сильно радоваться одновременно. Реми обнял его, его пальцы вписались в прогиб его спины с такой естественностью, будто всегда должны были там находиться. – Это потому что ты раньше был повёрнут на своих схемах и кристаллах, – он задумчиво покрутил прядь его белых волос. – А я... на самом себе. А теперь мы... – он не нашёл слов и просто сжал его в объятиях сильнее. Иногда они просто молчали. Сидели, прижавшись друг к другу спинами, каждый занят своим делом: Араэль — расчётами, Реми — чертежами истребителя. Но даже в тишине между ними тянулись невидимые нити понимания. Достаточно было Раэлю вздохнуть поглубже, и Реми, не глядя, откладывал планшет и поворачивался к нему: – Что? Опять голова болит? Или Реми начинал что-то насвистывать,и Араэль, не отрываясь от работы, улыбался, потому что узнавал мелодию — ту самую, что играли рядом с гротом в день их первого поцелуя. Они были двумя половинками, которые, наконец, нашли друг друга. И в этом нахождении было что-то волшебное и пугающее. Волшебное — потому что каждый день приносил что-то новое: новое открытие в характере другого, новую, ещё более нежную интонацию, новое прикосновение, от которого перехватывало дух. Пугающее — потому что они понимали, насколько это хрупко. Насколько их счастье зависит от бдительности стражей, от настроения Эбардо, от простой случайности. Но пока грохот водопада заглушал их шёпот, а стены пещеры скрывали их от всего мира, они позволяли себе забыть о страхе. Они были просто Реми и Раэль. Два юных сердца, отчаянно бившихся в унисон в такт их украденной, запретной, но оттого такой желанной любви. Идиллия не могла длиться вечно. Они знали это, но подсознательно надеялись, что кража их счастья будет хоть немного милосердной. Что это будет разлука, заключение, что угодно. Но не это. Никогда не это. Эбардо вошёл в грот без стука. Он возник из-за водяной стены, как материализовавшаяся тень, в тот самый момент, когда Араэль, смеясь, пытался стряхнуть с волос Реми капли воды, а тот, в свою очередь, держал его за запястье, и в его янтарных глазах плясали озорные искры. Смех застыл на устах. Воздух вымер. Даже грохот водопада казался на мгновение приглушённым. Эбардо стоял и смотрел. Его лицо было спокойным, почти задумчивым. Но в чёрных глазах бушевала такая бездна холодной, спокойной ярости, что от неё стыла кровь. – Араэль, – его голос был ровным, без единой эмоции. – Эль-Мориан. Как трогательно. Реми инстинктивно встал, оттесняя Араэля за свою спину. Его поза стала защитной, агрессивной, как у молодого волка, готовящегося к драке. – Повелитель... – начал он, но голос его сорвался. – Молчи, – Эбардо не повысил тона, но эти два слова прозвучали хлестче удара плети. Его взгляд скользнул с Реми на сына. – Я же предупреждал, Раэль. Словами. Кажется, ты не воспринял их всерьёз. Возможно, тебе нужна... более наглядная демонстрация. Араэль стоял, не двигаясь, парализованный ужасом. Он видел в глазах отца не гнев, а нечто худшее — решимость. Холодную, выверенную, как математическая формула. – Отец... – прошептал он, и это был голос маленького, затравленного мальчика. – Пожалуйста... Эбардо медленно достал из складок своего мундира предмет. Длинный, тонкий, отполированный до зеркального блеска металлический стилет. Его острие было не просто острым. Оно было раскалённым докрасна, и от него исходил лёгкий, зловещий дымок. Он подошёл ближе. Реми бросился вперёд, но частицы пустотной магии отшвырнули его к стене грота. Он ударился головой о камень и на мгновение затих, оглушённый. – Не мешай, щенок, – бросил ему Эбардо, не глядя. – Или ты хочешь посмотреть? Араэль отступал, пока не упёрся спиной в холодный камень. Белые волосы слиплись на его лбу от страха. Он видел приближающееся раскалённое остриё. Видел пустые глаза отца. – Нет... – это был уже не шёпот, а хриплый, предсмертный стон. – Нет, пожалуйста... Я буду послушным... Я сделаю всё... – Слишком поздно, – тихо сказал Эбардо. – Я упорно терпел твои наглые выходки, но терпение — вещь, имеющая свойство иссякать. Урок должен быть усвоен раз и навсегда. Он двинулся с пугающей, молниеносной скоростью. Одна рука вцепилась в волосы Араэля, запрокидывая его голову. Другая, со стилетом... Раздался короткий, влажный, ужасающий звук. И тихий, сдавленный вопль, который тут же перешёл в немой, беззвучный крик. Араэль не видел, что произошло дальше. Мир погрузился в кроваво-алую, пронзённую невыносимой, всепоглощающей болью тьму. Он рухнул на колени, схватившись за лицо, из-под пальцев которого сочилась что-то тёплое и липкое. Его тело сотрясали беззвучные конвульсии, горло сжимал спазм, не позволявший даже крикнуть. Где-то рядом Реми пришёл в себя и издал звук, нечеловеческий, полный такого отчаяния и ярости, что камни, казалось, задрожали. Он рванулся вперёд, но Эбардо уже отступил, спокойно вытирая стилет о край своего мундира. – Теперь, наследник, – его голос прозвучал так же ровно, как если бы он комментировал погоду, – ты никогда больше не посмотришь на него неподобающим образом. Поздравляю. Урок усвоен. Он развернулся и ушёл, оставив за собой грот, наполненный запахом палёной плоти, кровью и двумя сломанными юношами. Реми подполз к Араэлю, его тело тряслось. – Раэль... Боже, Раэль, нет... – он пытался оттащить его руки от лица, но тот только сильнее вжался в камень, беззвучно рыдая, его стройное тело содрогалось в шоковых конвульсиях. Кровь заливала его белые волосы, лицо, руки. Там, где ещё минуту назад сияли лазурные, полные жизни глаза, теперь были две ужасные, дымящиеся раны. Реми смотрел на это, и его собственная душа разрывалась на части. Он обнял Араэля, прижал к своей груди, не в силах вымолвить ни слова, кроме бессвязных, отчаянных "нет" и "прости". Он чувствовал, как горячие слёзы катятся по его собственному лицу, смешиваясь с кровью на щеке Араэля. Они сидели так, среди осколков их разбитого мира. Один — ослеплённый и раздавленный. Другой — с разорванным сердцем, в котором ярость смешалась с всепоглощающим чувством вины. И грохот водопада больше не был символом свободы. Он стал похоронным маршем по их любви, по их свету, по всему, что было хорошим и тёплым в этом чёртовом месте. Боль была всепоглощающей. Не просто физической — хотя её хватало, пульсирующей, жгучей, невыносимой — но и душевной. Это была тьма. Настоящая. Абсолютная. Не та, что приходит с закрытыми глазами, а та, что проникла внутрь, в самый мозг, выжигая всё на своём пути. Он ничего не видел. Только вспышки кроваво-красного от боли и чёрное, густое, как смола, ничто. Но Араэль шёл. Руки, окровавленные, дрожащие, шарфали по холодному камню коридоров. Ноги подкашивались, он бился плечом о выступы, спотыкался о незаметные для глаза, но хорошо знакомые неровности. Он не видел, но он помнил. Каждый поворот, каждый шаг до покоев отца. А от них — считанные метры до той единственной двери. До двери с особой гравировкой. Он дошёл. Из последних сил, оставляя за собой кровавый след, он поднялся на колени и постучал. Слабый, царапающий звук, больше похожий на предсмертный хрип. Дверь отъехала. Лололошка, бледный и испуганный, замер на пороге. Сначала он не понял. Увидел лишь окровавленную, сгорбленную фигуру, белую маску волос, слипшихся от крови. И запах... запах палёной плоти и меди. – Раэль? – его голос сорвался до шепота. Услышав его, Араэль обмяк, его тело безвольно рухнуло вперёд. – Папа... – это был не крик, а выдох, полный такой бездонной боли и беспомощности, что у Ло похолодело внутри. – Темно... Мне так темно... И тогда Ло увидел. Увидел, что струйки крови текут не из пореза на лбу или щеке. Они текли из глаз. Из двух ужасающих, обугленных впадин, на месте которых ещё несколько часов назад сияли его лазурные глаза — глаза, так похожие на его собственные когда-то. Ужас, охвативший Лололошку, был настолько всепоглощающим, что на секунду парализовал его. Это была та самая, знакомая до боли жестокость, та самая беспомощность, то самое чувство, когда у тебя отнимают всё, что ты любишь. Но в тысячу раз хуже, потому что на этот раз это случилось с его сыном. Паника сменилась срочным желанием действовать. – Тише, тише, я здесь, – его голос, обычно такой тихий и надломленный, вдруг приобрёл несвойственные ему твёрдые нотки. Он подхватил Араэля, почти втащил его в каморку и захлопнул дверь. Его руки, годами знавшие лишь собственную боль, теперь двигались с поразительной ловкостью и уверенностью. Он рвал на полосы свой халат, находил спрятанную капсулу с примитивным антисептиком, который ему выдавали для мелких ран. Всё это — с одной рукой, постоянно лежащей на плече Араэля, как бы подтверждая: Я здесь. Ты не один. – Будет больно, – предупредил он, и его голос дрогнул, когда он начал промывать страшные раны. – Держись. Араэль скулил, сжимая руку отца, его тело напрягалось от каждого прикосновения. Но он держался. Потому что в этой тьме прикосновение отца было единственным якорем. Ло работал молча, сквозь слёзы, которые текли по его собственному лицу и капали на руки. Он видел, насколько ужасны эти ожоги. Ни о каком восстановлении зрения не могло быть и речи. Эбардо сделал свою работу на совесть. Он не просто ослепил. Он осквернил. Уничтожил. Когда самые страшные раны были хоть как-то обработаны и перевязаны чистыми (относительно) тряпками, Ло опустился на пол рядом с сыном. Араэль лежал, бледный как смерть, его дыхание было прерывистым. Повязка на его глазах была кривой и неумелой, но она закрывала самое страшное. – Почему? – прошептал Ло, гладя его волосы, не в силах сдержать дрожь. – За что? – Реми... – выдохнул Араэль. – Он... увидел... как мы... Он предупреждал... И всё стало ясно. Ло сомкнул веки, чувствуя, как по его спине пробегает ледяная волна. Он знал эту угрозу. Знал, на что способен Эбардо. Но чтобы так... с его собственным сыном... Он посмотрел на Араэля — на его юное, искажённое страданием лицо, на эту ужасную повязку. И в его груди, рядом с болью и ужасом, родилось что-то новое. Что-то твёрдое и холодное. Решимость. Он больше не был просто жертвой. Он был отцом. И его сына только что навсегда лишили света. – Всё будет хорошо, – сказал он, и его голос прозвучал тихо, но с той самой сталью, что когда-то была в голосе мироходца Лололошки. – Я здесь. Я с тобой. И мы... мы что-нибудь придумаем. Это была ложь. Он не знал, что можно придумать. Но он знал, что больше не позволит страху парализовать себя. Араэль нуждался в нём. И это придавало ему сил, каких не было даже в самые тёмные дни его собственного заточения. Глава: Гнев, что разорвал оковы Тишина в каморке была взрывоопасной. Она звенела отчаянными всхлипами Араэля и тяжёлым, ровным дыханием Лололошки. Воздух становился гуще, тяжелее, заряженным чем-то древним и диким, что десятилетиями спало под слоями страха, апатии и сломленной воли. Ло смотрел на повязку на глазах сына. На его бледное, искажённое болью лицо. Он чувствовал на своих руках липкую кровь, ощущал дрожь, пронзавшую тело Араэля. И с каждым вздохом сына, с каждой каплей его крови, что впитывалась в грубую ткань его халата, в Лололошке умирало что-то. Умирал страх. Умирала покорность. Умирал тот сломленный узник, которым он был. На его месте рождалось нечто иное. Он медленно поднялся. Его движения были лишены привычной робости, они стали плавными, точными, наполненными смертоносной грацией. Он не сказал Араэлю ни слова. Просто положил руку на его голову — жест, полный безмолвного обещания, — и вышел за дверь. Стражи у его двери, привыкшие к тому, что эта дверь открывается лишь для того, чтобы пропустить сгорбленную, спешащую прочь фигуру, замерли в изумлении. Лололошка шёл по коридору. Он не бежал. Не крался. Он шёл. Его осанка была прямой, плечи расправлены. Голубой халат, обычно висевший на нём мешком, теперь обрисовывал напряжённые линии тела. Но дело было не в позе, а в глазах. Синие глаза, всегда потухшие и устремлённые в пол, теперь горели. Горели холодным, бездонным, абсолютным огнём. И от этого огня стыла кровь в жилах. Он шёл к тронному залу. К Эбардо. Стражи, попадавшиеся на его пути, замирали, их руки невольно тянулись к оружию, но сделать шаг навстречу не решался никто. Аура, исходившая от него, была осязаемой. Она была как волна давления перед взрывом — тихой, но сокрушающей всё на своём пути. Это была не магия, не угроза. Это была pure, концентрированная воля. Воля, которую годами пытались растоптать, и которая теперь вырвалась на свободу, неся с собой пепел всего пережитого унижения. Дверь в тронный зал была массивной, дубовой, инкрустированной чёрным металлом. Лололошка не постучал. Он ударил в неё с резким, хлёстким движением. Дверь с грохотом отлетела, ударившись о стену. Эбардо сидел в своём чёрном троне-монолите, просматривая голографический отчёт. Он поднял голову, и на его лице на мгновение мелькнуло лёгкое раздражение, которое тут же сменилось... недоумением. Он увидел не своего затравленного "питомца". Это призрак того, кого когда-то знал. Мироходца. Соперника. Ло не дал ему опомниться. Он прошёл через весь зал, его шаги отдавались гулким эхом по мраморному полу. Он не сводил с Эбардо горящего синего взгляда. – Ты... – начал Эбардо, его голос прозвучал резко, но без привычной власти. В нём слышалась лёгкая растерянность. Он не успел договорить. Рука Лололошки, быстрая, как молния, взметнулась и с резким, оглушительным хлопком врезалась в его щёку. Это был удар равного. Удар, вложенный в него годами молчаливого страдания. Удар, который отозвался эхом во всём зале и, казалось, на мгновение поколебал твёрдые стены цитадели. Эбардо откинулся в кресле, его голова дёрнулась от удара. На идеальной коже проступил алый след. Он сидел, ошеломлённый, не веря происходящему. Никто. Никогда. Ни один живой человек не смел... Но Ло на этом не остановился. Прежде чем Эбардо успел среагировать, он вновь оказался рядом. Его рука вцепилась в воротник мундира Повелителя, и с силой, которую невозможно было ожидать от его худого тела, он приподнял его и с размаху прижал к спинке трона. И тогда Эбардо увидел. Увидел, что в свободной руке Лололошки пляшет, шипит и переливается сгусток чистой, дикой энергии. Энергии цвета ядовитого изумруда, цвета гниющего изнутри света. Пустотная магия. Та самая, доступ к которой, как он был уверен, он у него заблокировал навсегда. – Ты... думал... ты сломал меня, – голос Ло не был криком. Он был низким, хриплым рыком, исходящим из самой глубины его существа. В нём не было истерики. Была ледяная, обжигающая ярость. – Ты думал, что, заперев в четырёх стенах, отняв друзей, дом, жизнь... ты выжжешь из меня всё? Ты ошибался. Ты лишь загнал всё это внутрь. И сегодня... сегодня ты перешёл черту. Он придвинул своё лицо к лицу Эбардо, и Повелитель впервые за долгие годы увидел в этих синих глазах не страх, а ненависть. Такую чистую, такую бездонную, что ей могла бы позавидовать сама пустота. – Он — мой сын! – выкрикнул Ло, и стёкла в высоких окнах задребезжали. – МОЙ! Ты отнял у него всё! Свет! Будущее! Ты отнял у него глаза! ГЛАЗА, ЭБАРДО! Ради чего? Ради своей больной, уродливой идеи о собственности? Ради того, чтобы доказать свою власть? Его взгляд был прикован к лицу тирана. – Я ненавижу тебя, – прошипел он, и каждое слово было похоже на удар кинжалом. – Я ненавидел тебя каждый день, каждую секунду, что был вынужден терпеть твои прикосновения, твои унижения, твоё присутствие! Я ненавидел тебя, когда ты притворялся нежным, и я ненавидел тебя, когда ты показывал своё истинное лицо! Я ненавидел себя за то, что не смог остановить тебя тогда, в Поэне! Но это... это... Он дёрнул его за воротник, и зелёная энергия в его руке вспыхнула ярче, угрожающе приблизившись к лицу Эбардо. – ...это последняя капля. Ты тронул моего сына. И сейчас... сейчас я мог бы всё закончить. Я мог бы впустить в тебя пустоту, которая выест тебя изнутри, как ты выел всё светлое во мне. Я мог бы... Джон... мысль о Джоне, о их слияниях, о тех крошечных островках покоя, что он нашёл, мелькнула в его сознании. Араэль... его слепой, искалеченный сын, нуждающийся в нём. И ярость... отступила. Из-за понимания, что он — не убийца. Он — не Эбардо. Он — Лололошка. Тот, кто верил в мироходцев, в дружбу, в помощь. Тот, кто даже в самом отчаянном бою старался не убивать, а обезвреживать. Он не мог. Он физически не мог переступить через это. Сгусток пустотной магии погас в его руке, словно его и не было. Он разжал пальцы, вцепившиеся в воротник Эбардо, и отступил на шаг. – Но я не стану твоим подобием, – произнёс он тихо, и в его голосе снова была лишь ледяная, беспросветная усталость. – Убийство... это единственный твой язык. Но я отказываюсь на нём говорить. Жди. Жди своего конца от кого-то другого. И знай... знай, что я буду смотреть, как ты горишь в аду, который построил для себя сам. Он развернулся и пошёл прочь. Его спина была прямой, но плечи снова ссутулились под тяжестью невыносимой реальности. Он сделал всё, что мог. Он показал свою ярость. И показал, что он — лучше. Эбардо остался сидеть в своём троне. Щека горела. На губах был вкус крови. А в ушах стоял гул от слов, которые он только что услышал. Он сидел, не двигаясь, и его идеально контролируемое лицо впервые за много лет было искажено не гневом, а... полной, абсолютной оторопью. Что это было? Неповиновение? Да, но не простое. Это было... возрождение. Тень того, кого он уничтожил. И в этой тени была сила, которую он не учитывал. Он поднял руку, коснулся пальцами горящей щеки. Затем посмотрел на дверь, в которую только что ушёл Лололошка. Внутри него бушевал хаос. Ярость — да, она была, всепоглощающая и слепая. Но под ней... под ней было что-то ещё. Что-то холодное и неприятное. Недоумение? Как он посмел? Как он смог? Откуда у него эта сила? Но образ окровавленного Араэля, о котором кричал Ло, стоял перед его глазами. И слова о ненависти отзывались в нём глухим, неприятным эхом. Он остался один в огромном, пустом тронном зале. Повелитель вселенной, у которого только что отняли нечто большее, чем просто достоинство. У него отняли иллюзию абсолютного контроля. И впервые за очень долгое время Эбардо почувствовал себя не богом, а просто человеком. Очень могущественным, очень жестоким, но... уязвимым. И это новое ощущение было для него страшнее любого сражения.