One last kiss | Протокол «Зеркало»

Приказ пришёл, как и всё от Эбардо, — без предупреждения, безапелляционно и с леденящей душу точностью. Два стража в чёрной форме появились в лаборатории Джона и, не говоря ни слова, установили новые замки на дверь, ведущую в жилые покои. Одновременно с этим, Лололошке был передан новый, "усовершенствованный" график. В котором не было ни единого окна, совпадающего со свободным временем Джона. Запрет был тотальным. Никаких встреч. Никаких "случайных" пересечений в коридорах. Никаких передач книг, еды, даже взглядов через порог. Эбардо, с присущей ему проницательностью, понял, что для этих двух даже мимолётный контакт мог быть опасен. Первые дни были похожи на ломку. Джон стоял в своей лаборатории, залитой искусственным светом, и чувствовал себя ампутантом. Его пальцы, привыкшие к тонкой работе, теперь казались неуклюжими деревяшками. Он ронял инструменты, расчёты давали сбой — не хватало той самой, едва уловимой интуитивной поправки, что всегда приходила от Ло. Тишина в его голове, к которой он так стремился годами, теперь оглушала его. Она была мёртвой. В ней не было того тихого, тёплого фона присутствия, к которому он успел привыкнуть. Он ловил себя на том, что мысленно обращается к пустоте: Посмотри на этот график, здесь аномалия... И в ответ — лишь гулкая тишина. Он в ярости швырял планшет в стену, но это не помогало. Пустота оставалась пустотой. Лололошка же вернулся в своё прежнее состояние, но с одним ужасным отличием. Раньше он был просто пуст и напуган. Теперь он был пуст, напуган и... тосковал. Его каморка, и без того убогая, теперь казалась ему камерой пыток. Он сидел на койке, обхватив себя руками, и чувствовал, как по его коже бегут мурашки — эхо прикосновений, которых больше не было. Ему было физически холодно без присутствия, которым Джон его так часть одаривал. Но даже не это было главным. Главным было ощущение незавершённости. За эти недели слияний он заново научился чувствовать своё тело, которое могло двигаться с невероятной грацией, держать инструмент с ювелирной точностью, танцевать. А теперь это тело снова стало чужим, непослушным, тяжёлым грузом. Он пытался повторить то плавное движение, что получалось у «них», и его нога предательски подкашивалась, а рука дёргалась. Он снова был разбитой куклой, но теперь он знал, каково это — быть целым. Однажды ночью Джон, не в силах уснуть, вышел в коридор. Его ноги сами понесли его по знакомому маршруту — к каморке Ло. Он стоял в нескольких метрах от запертой двери, чувствуя себя идиотом, но не в силах заставить себя уйти. Он знал, что за ним наблюдают камеры, что этот поступок безумен. Но он стоял. Просто стоял, пытаясь уловить сквозь толстую дверь хоть какой-то признак жизни, дыхания, чего угодно. А за дверью, прислонившись лбом к холодной поверхности, стоял Лололошка. Он не видел Джона, не слышал его, но чувствовал. Ощущение было смутным, как фантомная боль в ампутированной конечности — мозг отказывался верить, что её нет, и посылал сигналы. Он чувствовал пульсацию там, где её не могло быть. Тихое, настойчивое эхо другого сознания, тоскующее по соединению. Они не виделись. Не общались. Но разлука была громче любого крика. Она витала в воздухе цитадели — тяжёлое, невидимое облако тоски, которое чувствовали, возможно, даже другие. Араэль, навещавший отца, видел его потухший взгляд и понимал. Реми, замечавший, как Джон стал ещё более язвительным и резким, догадывался. Эбардо добился своего. Он разделил их. Но он не учёл одного — создав между ними эту вынужденную пустоту, он лишь сильнее скрепил их невидимыми нитями. Они были как два химических элемента, которые, единожды вступив в реакцию, уже не могли существовать прежним образом. Теперь они были двумя половинками расщеплённого атома, и их тоска по воссоединению была не эмоцией, а фундаментальным законом их нового естества. И тишина, что воцарилась между ними, была обманчива. Под ней бушевала буря — буря фантомных чувств и тихого, отчаянного ожидания. Рано или поздно эта буря должна была найти выход. Система была гениальной в своей сложности и абсолютно безумной в своей рискованности. Джон потратил на её разработку три бессонные ночи, отлаживая код и проверяя расчёты. Он использовал флуктуации в энергосети цитадели, вызванные плановыми проверками охранных сенсоров. В моменты кратковременного падения напряжения, длившиеся менее 0.3 секунды, специально модифицированный сервисный дроид-уборщик, чьи алгоритмы Джон взломал и переписал, совершал "ошибку" — заезжал в каморку Лололошки и оставлял в условленном месте (под плиткой у плинтуса) микроскопический капсульный накопитель. Это было безумием. Одна ошибка, одно неверное вычисление — и дроид, или сама капсула, были бы обнаружены. Но альтернатива — полная, оглушающая тишина — была для Джона невыносима. Невыносима не только эмоционально, но и интеллектуально. Он чувствовал себя учёным, лишённым самого ценного инструмента. Первое письмо было, в общем-то, не письмом, а схемой. Чистой, безэмоциональной схемой улучшенного стабилизатора, над которым они работали до разлуки. В уголке, вместо подписи, был начертан крошечный, идеально ровный знак ∞ — символ бесконечности, их молчаливый знак слияния. Это был безопасный, рациональный жест. Констатация: Я помню. Мы всё ещё одна мысль. Ответ пришёл через два дня. На обратной стороне той же схемы, дрожащей рукой (Джон мысленно поморщился от неточности линий) был нарисован... цветок. Голубой, неумелый, похожий на детский рисунок. Но это была та самая лилия. Их лилия. Ответ был ясен: Я тоже помню. Что-то дрогнуло в ледяной крепости Джона. Он сидел в лаборатории, сжимая в пальцах тот клочок бумаги, и чувствовал, как по его щеке, против его воли, катится единственная, яростная, непозволительная слеза. Он стёр её с таким жестоким усилием, что кожа заныла. Второе послание было сложнее. Он сидел перед чистым листом, и его острый, быстрый ум, способный оперировать многомерными уравнениями, вдруг оказался беспомощным. Как описать пустоту? Как выразить то, что он ощущал их разлуку не как отсутствие человека, а как потерю части собственного когнитивного аппарата? Слова казались ему грубыми, неточными инструментами. Он начал, как всегда, с логики. Стабильность энергопотока в секторе 7-Г снизилась на 4,2% после коррекции расписания. Вероятно, следствие отсутствия синхронизации. Он посмотрел на написанное и с силой зачеркнул. Это была правда, но не та правда. Он порвал лист. Новый подход. Метод дедукции при анализе ксенобиологических образцов даёт сбой. Не хватает... альтернативной перспективы. Снова мимо. Слишком абстрактно. Слишком безопасно. Он провёл рукой по лицу, чувствуя нарастающее раздражение. Почему это так сложно? Он, Джон Дейви Харрис, может описать квантовую entanglement, но не может описать... Он заставил себя начать снова. Медленно. Невыносимо медленно, будто выдавливая слова из окаменевшей глины. Без нашего диалога мои вычисления становятся шумными. Я допускаю ошибки, которые раньше были немыслимы. Это... неэффективно. Он сделал паузу, дыхание спёрло. Это было уже ближе к истине. Но это всё ещё была правда учёного, а не человека. И тогда, движимый импульсом, о котором он потом пожалеет, он добавил в самом низу, уже не своим чётким почерком, а быстрым, сбившимся штрихом: ...и невыносимо одиноко. Он чуть не вырвал лист и не уничтожил его. Эта слабость, эта уязвимость... она была опаснее любого взломанного дроида. Но он не сделал этого. Он свернул записку и вложил в капсулу. Рука дрожала. Ответ пришёл быстрее, чем он ожидал. На клочке обёрточной бумаги было всего три слова, выведенные тем же неуверенным почерком: Мне тоже. Очень. И под ними — ещё один рисунок. Два контура, едва намеченных, сливающихся в один волнистой линией. Попытка изобразить слияние. Джон просидел над этой запиской всю ночь. Он анализировал её с таким же пристрастием, с каким изучал голограммы Саши. Он видел в этих трёх словах и детском рисунке не наивность, а отчаянную, чистую попытку достучаться. Ответить на его собственную, такую же неумелую попытку. Их переписка продолжалась. Это были крики двух людей, запертых в одиночных камерах, которые стучали в стуки кодами, понятными только им двоим. Джон писал о звёздах, которые наблюдал через телескоп, и добавлял: Без тебя их свет кажется более холодным. Ло описывал, как пробился росток у того растения, что Джон ему принёс, и рисовал его рядом с их общим знаком бесконечности. Они учились говорить о чувствах, не называя их, облекая в формулы, схемы и метафоры. Это был их тайный язык, их собственная, спрятанная от всех вселенная, существовавшая в щелях между плиток и в кратковременных провалах напряжения. Джон всё ещё не мог выразить всё. Слова по-прежнему давались невероятно трудно. Но теперь, глядя на новый, дрожащий рисунок Ло — два силуэта, сидящих спиной к спине, но соединённых волнистой линией, — он понимал: им и не нужны были идеальные слова. Достаточно просто знать, что другой есть. Что он тоже чувствует эту боль, эту пустоту, и что в тишине между ними по-прежнему течёт невидимая, но неразрывная связь. И это знание было опасным, запретным и единственным, что мешало им сойти с ума.

─────────────────

Прошло несколько недель с начала их тайной переписки. И что-то в Джоне начало медленно, неумолимо оттаивать. Лёд, сковавший его душу десятилетия назад, давал трещины, и сквозь них пробивался странный, почти забытый свет. Его послания менялись. Они всё ещё были полны научных терминов и отточенной логики, но теперь в них появились новые краски. Метафоры. Сравнения. Вещи, которые он раньше считал ненужной сентиментальной шелухой. Вот отрывок из одного его письма, написанного на обороте схемы нового коммуникационного устройства: Сегодня наблюдал интересный феномен в термостатируемой камере. Два кристалла, выращенные в изоляции, при сближении на определённое расстояние начали синхронно менять частоту колебаний. Без физического контакта. Теория говорит о резонансе. Я подумал, что наше общение напоминает этот процесс. Два разума, разделённые стенами, но находящие способ синхронизироваться. Ваши простые рисунки вызывают в моём сознании более сложные конструкты, чем любые голографические модели. Это... эффективно. Он всё ещё прятался за "эффективностью", но сравнение было уже совсем не научным. Это была поэзия, закамуфлированная под отчёт. В другом послании он писал: Анализируя архивные данные по Поэне, нашёл упоминания о местной породе деревьев. Их корни, оказывается, могут простираться на километры и срастаться с корнями других деревьев, образуя единую сеть. Они обмениваются питательными веществами и предупреждают друг друга об опасности. Наша переписка напоминает мне эту сеть. Невидимая, подземная, но живая. И необходимая для выживания. Это было уже почти откровением. Признанием в зависимости. В необходимости. Самым большим прорывом стало письмо, которое он писал, сидя у окна своей лаборатории и глядя на бездушные звёзды: В астрономии есть термин «зона Златовласки». Это область вокруг звезды, где условия не слишком жарки и не слишком холодны для существования жизни. До нашей разлуки моя внутренняя вселенная была либо раскалённой плазмой ярости, либо ледяной пустотой космоса. Сейчас, в эти моменты, когда я пишу тебе, я нахожусь в своей зоне Златовласки. Здесь... достаточно тепло. Он перечитал эти строки и почувствовал, как по его лицу разливается жар. Это была уже не маскировка. Это была наглая, неприкрытая правда. Он не просто констатировал факт — он делился ощущением. Тепла. Ответ Ло на это письмо был безмолвным, но красноречивым. На листке была нарисована маленькая, слегка кривая, но тщательно выведенная планета. А вокруг неё — орбита, по которой летела другая, меньшая планета. И между ними был нарисован не гравитационный луч, а просто волнистая линия, соединяющая их. Как будто он говорил: И ты — моё солнце. Джон сжал этот рисунок в руке и закрыл глаза. В груди у него что-то ёкнуло — болезненно и сладко одновременно. Он больше не пытался анализировать это чувство, раскладывать его на составляющие. Он просто позволял ему быть. Его следующее послание было самым коротким и самым смелым. Всего одна строчка, написанная под схемой, которая изображала интерференцию волн — красивое, гармоничное переплетение линий. Интерференционная картина, которую мы создаём — самая красивая из всех, что я видел. Он не написал "я скучаю" или "мне тебя не хватает". Но в этой одной фразе, соединяющей науку и нежность, было всё. Признание в том, что их диалог, их связь, их резонанс — это не просто необходимость или интересный феномен. Это нечто прекрасное. И он, Джон Дейви Харрис, холодный учёный, способен это прекрасное видеть и ценить. Он научился открываться. Не нараспашку — его раны были ещё слишком свежи, а характер слишком сломан для этого. Но он проделал в своей броне бойницу. И сквозь неё теперь лился не только аналитический свет, но и тёплое, живое сияние его медленно отогревающегося сердца. И для Лололошки, сидевшего в своей каморке с очередным кривым, но полным любви рисунком в руках, этого света было достаточно, чтобы согреться.