One last kiss | Протокол «Зеркало»

Воздух в одной из малых библиотек цитадели был особенно густым и неподвижным. Лололошка пришёл сюда по просьбе Араэля — найти описание архаичных систем энергоснабжения, которые могли бы помочь в доработке сенсорного интерфейса. Он перебирал фолианты на высокой полке, погружённый в задачу, когда услышал за спиной бесшумные, но отчётливые шаги. Он обернулся. В проходе между стеллажами стоял Саймон Солус. Розовый пиджак и цилиндр выглядели сюрреалистично в этом царстве пыли и древности. Его лицо, всегда хранящее вежливую, чуть отстранённую улыбку, было обращено к Ло. – Господин Лололошка, – произнёс тот, голос был гладким, как отполированное стекло. – Прошу прощения за вторжение. Я заметил ваш интерес к доимперским энергосетям. Возможно, я могу быть полезен? В наших архивах есть кое-что, чего нет в общем доступе. Ло слегка кивнул, по привычке опустив взгляд, но затем заставил себя поднять его. Старые страхи отступали, сменяясь осторожным любопытством. Эти автоматоны... они были частью Джона. Значит, косвенно — и частью его нового, хрупкого мира. – Я... буду благодарен за помощь, – тихо сказал он. Саймон жестом пригласил его следовать и повёл вглубь библиотеки, к узкой винтовой лестнице, ведущей на закрытый балкон. Там, в уединении, стоял один-единственный терминал с матовым экраном. – Джон всегда ценил эффективность, –заметил автоматон, запуская машину. Его пальцы летали по клавиатуре с пугающей скоростью. – Но его методы... были своеобразными. Особенно в начале. Ло молчал, понимая, что это не просто любезность. Это — предложение. Предложение заглянуть за кулисы. – Он создал меня первым, – продолжил Солус, не глядя на него. На экране замелькали схемы, непохожие на имперские — более изящные и сложные. – Это было в реальности 994. В подвале дома, который должен был быть продан за долги. У него не было почти ничего. Только ярость. И невероятная, всепоглощающая тоска. Ло замер, впитывая каждое слово. Он видел этого Джона — юного, озлобленного, одинокого. Не всесильного учёного, а почти такого же затравленного существа, как он сам когда-то. – Он говорил с вами? – не удержался он. Мужчина на секунду остановил пальцы и повернул к нему голову. Его глаза, всегда такие ясные, на мгновение стали глубже. – О да. Постоянно. В основном, это были технические характеристики, чертежи, расчёты. Но иногда... иногда, глубокой ночью, когда он работал до изнеможения, он говорил с ней. Объяснял ей принципы работы моего ядра. Спрашивал её мнение, как будто та сидела в углу и слушала. В груди у Ло что-то болезненно сжалось. Он понимал это. Понимал до дрожи. – Он... очень её любил, – прошептал Ло. – Любовь — это слишком простое слово для той преисподнии, что горела в нём, – парировал Саймон, его голос сохранял ровную, почти механическую интонацию, но слова были обжигающими. – Это была одержимость. Попытка создать жизнь там, где он её не смог сохранить. Я был не просто автоматоном. Я был первым камнем в мосту, который он пытался перекинуть через пропасть её потери. Он снова обратился к экрану. – Дилан стал второй попыткой. Более совершенной. Более... эмоционально гибкой. А Дженна стала попыткой создать того, кто видел бы не логику, а связи между людьми. Три руки Просперо. Три аспекта одного разума, пытающегося собрать себя заново. Ло смотрел на спину Саймона, и вдруг его пронзила мысль: этот изящный автоматон в розовом пиджаке был не просто машиной. Он был живым архивом самой тёмной и самой болезненной части Джона. Хранителем его часового механизма — того, что отмеряло тиканье его вечного горя. – Почему вы рассказываете это мне? – спросил Ло, и голос его дрогнул. Саймон наконец закончил с терминалом и повернулся к нему. Его улыбка стала чуть менее формальной, чуть более... человечной. – Потому что вы — первое, что появилось в его вселенной после нас, что не было его собственным творением. Первое, что он не спроектировал, не рассчитал, а... обнаружил. Как аномалию. Как комету, врезавшуюся в выверенную орбиту его мира. – Он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. – И эта аномалия... кажется, заставляет шестерёнки внутри него вращаться иначе. Менее предсказуемо. Более... жизненно. Он протянул Ло маленький кристалл-накопитель. – Запрошенные вами данные. И кое-что ещё. Небольшой фрагмент. Аудиозапись одной из тех... ночных бесед. Думаю, вам стоит это услышать. Чтобы понять, с чем вы имеете дело. Ло взял кристалл. Он был холодным и гладким, но жёг ладонь, как раскалённый уголь. – Спасибо, – снова прошептал он, но на этот раз это было благодарностью за доверие, за предупреждение, за страшную и необходимую правду. Солус кивнул, поправил цилиндр и бесшумно удалился, оставив Ло наедине с гулом серверов и тяжестью кристалла в руке. Тот стоял, глядя в пустоту, и понимал, что его отношения с Джоном — это не просто связь двух одиноких душ. Это была встреча двух вселенных, каждая со своими чёрными дырами, своими незаживающими ранами. И он, сам того не желая, стал новой гравитационной аномалией в системе, которая десятилетиями стремилась лишь к одному — контролю над хаосом. А где-то в лаборатории Джон, ничего не подозревая, вносил правки в схему нового датчика для Араэля, на мгновение позволяя себе улыбнуться при мысли о том, что скоро увидит Ло.

─────────────────

Кристалл-накопитель лежал в потайном кармане халата Ло, словно раскалённый уголёк. Он жёг не кожу, а самое нутро, напоминая о той ноше, которую на него возложили — ношу чужой, невыносимой боли. Каждый раз, глядя на Джона, который теперь бывал в его каморке почти что как дома, Ло видел за ним призрак девочки. Их странные, осторожные отношения продолжали крениться в сторону какой-то новой, неустойчивой нормы. Джон приходил, приносил детали, чертил схемы прямо на столе, ворча на отсталость имперских технологий. Но теперь в его ворчании не было прежней язвительности. Это было скорее… совместное решение проблемы. Он мог, не задумываясь, протянуть Ло паяльник или попросить подержать микросхему. Физический контакт из редкого, взрывного события превратился в нечто обыденное, рабочее. Однажды поздно вечером, когда Араэль уже спал, а они сидели на полу, склонившись над очередным усовершенствованием обруча, Джон неожиданно отложил инструменты. – Довольно на сегодня, – заявил он, потирая переносицу. – Его нейронные связи и так на пределе. Перегружать — нерационально. Ло кивнул, убирая со стола. Движения его были плавными, привычными. Он чувствовал на себе взгляд Джона — тяжёлый, изучающий. – Что? – спросил Ло, не поднимая глаз. – Ничего, – ответил Джон, но не отвёл взгляда. – Просто… интересно. У тебя врождённая склонность к тонкой работе. Такое чувство материала. У неё… – он запнулся, сделав крошечную, почти незаметную паузу, – …у Саши, были такие же руки. Она могла починить всё что угодно. Чувствовала металл, будто он живой. Сердце Ло сжалось. Комплимент? Или очередное измерение его по шкале сходства с призраком? Он промолчал, просто кивнув, и продолжил уборку. Но внутри что-то ёкнуло — тревожный, предостерегающий звонок. Джон, не получив ответа, встал и подошёл к узкому оконному проёму, в который упиралась койка. Он смотрел в чёрное, беззвёздное небо цитадели, на отражение которого ложился их сдвоенный силуэт. – Знаешь, она ненавидела, когда я уходил в себя, – сказал он вдруг, голос прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. – Говорила, что я строю стены между нами. Что я слишком много думаю и слишком мало чувствую. – Харрис обернулся, и в его оранжевом глазе в полумраке плескалась странная, непривычная грусть. – Она пыталась эти стены сносить. Вломиться с дурацкими шутками, с вопросами, с какими-то своими проектами… Ло замер с тряпкой в руках. Он слушал, затаив дыхание. Это была не просто ностальгия. Это было… признание. Попытка объяснить себя. – А ты? – тихо спросил Ло. – Ты пускал её? Джон усмехнулся, коротко и беззвучно. – Нет. Не всегда. А потом… потом стало некому ломиться. Он подошёл к Ло, встал совсем близко. Его пальцы потянулись к его волосам, но не коснулись их, а просто повисли в воздухе, словно ощупывая невидимый барьер. – А ты… не ломишься, – прошептал Джон. – Ты просто… здесь. И в этих словах не было разочарования, скорее изумление. Почти благодарность. Но Лололошка слышал и другое. Слышал немой вопрос: Почему ты не как она? Почему ты не шумишь, не кричишь, не заставляешь меня чувствовать? Он посмотрел в глаза Джону — в те самые, горящие холодным огнём одиночества, и понял, что для Джона его тишина, его терпение, его способность просто быть — это не его, Лололошкины, качества. Это ещё одно, удобное сходство. Спокойная гавань после бури, которую представляла собой Саша. Джон наклонился и поцеловал его. Медленно, глубоко. В этом поцелуе была не только страсть, но и отчаянная попытка найти в нём утерянное. Ло ответил, позволив ему это. Потому что что ещё он мог сделать? Ломиться? Он уже пробовал ломать стены — и это привело к тому, что его сын лежит с повязкой на лице. Когда они разомкнулись, Джон прижал лоб к его плечу. – Спасибо, – хрипло выдохнул учёный. — За что? – прошептал он, чувствуя, как по его спине бегут мурашки. – За то, что не ушёл. Ло закрыл глаза. Кристалл в кармане внезапно показался ему тяжелее свинца. Он стоял, обнимая этого сложного, сломанного, блестящего человека, и знал, что их идиллия построена на зыбком песке. На его молчаливом согласии быть тенью на стене, отбрасываемой другим светом. Он не был Сашей. Он был самим собой — человеком, прошедшим через ад и научившимся ценить тишину. Но Джон всё ещё не видел этого. Он видел то, что хотел видеть. И Ло, боясь разрушить этот хрупкий мир, позволял ему оставаться в заблуждении. Ради Араэля. Ради этих редких моментов покоя. Ради той искорки тепла, что пробивалась сквозь ледяную броню учёного.