One last kiss | Протокол «Зеркало»

Дверь в кабину закрылась с тихим, мягким щелчком. С одной стороны был яркий, безжалостный свет науки, гул аппаратов, запах озона и стерильной стали. С другой — полумрак, тишина и холодная, узкая койка, обещавшая временную передышку от самого факта существования. Лололошка стоял посередине крохотной комнаты, не в силах сделать следующий шаг. Физическое напряжение, сжимавшее его все эти семь минут пути и долгие минуты процедуры, ушло, рассосалось, на смену пришла пустота. Она была легкой, почти невесомой, и оттого более зловещей. Как будто вместе с ядом из него вынули некий стержень, пусть и отравленный, и теперь внутренности грозили обрушиться внутрь самих себя. Он медленно опустился на край койки, затем посмотрел на руки, лежащие на коленях — те были бледными, казались чужими. Эти руки держали Араэля. Этими пальцами он когда-то настраивал тонкие механизмы интерфейса, ловя сосредоточенный, одобрительный взгляд Джона. Этими же руками он швырнул чашку в стену, и осколки фарфора разлетелись, как хрустальный дождь. В груди, там, где раньше гнездился холод, теперь было тепло. Вернее, слабое, едва уловимое, похожее на память о тепле, а не оно само. Золотая Искра тлела где-то в глубине, заваленная обломками. Он пытался к ней прислушаться, найти опору — и натыкался на тишину. За тонкой стеной слышался мерный, убаюкивающий гул лабораторного оборудования. Его альтер-эго было там, среди этих звуков. Лололошка лег, не раздеваясь, холод простыни впился в кожу. Он уставился в серый потолок, и мысли, вялые и тягучие, поползли по кругу. Эбардо. Цепочка. Сладковатый запах тления в подземельях, где были дети. Араэль. Его сын, со своими слишком чуткими ушами и слепым взором, обращенным в мир, который Ло не мог ему дать. Мироходец закрыл глаза. Сон не приходил. Вспышка — он и друзья в Междумирье, давно, до всего. Мерцающий свет голубых огней, падающий на каменную мостовую, и смех, такой легкий, что он теперь казался выдумкой. Ло ворочался, простыня сбивалась в комок. Тепло в груди пульсировало, напоминая о себе слабыми, далекими ударами, как сердце далекого зверя, запертого в пещере. За дверью Харрис не двигался с места. Он стоял перед главным экраном, на котором застыла итоговая картина: энергетический скан, в центре — тусклое золотое пятно, едва теплящееся. Вокруг — черные, корявые шрамы, следы некроза, оставленного антискинтом. Карта его собственной несостоятельности. Боль была острой, ясной, знакомой. Учёный всегда ценил ясность. Но та, которая открылась ему сейчас, была сродни падению в ледяной колодец. Он пропустил антискинт. Пропустил! Он искал чужую душу и не увидел яд, разъедающий плоть и дух вместе. Самый примитивный, самый грубый вид саботажа, и он, гений, прошел мимо. Протокол "Зеркало". Какой идиотизм. Он смотрел на отражение и думал, что видит искажение, которое можно исправить. Что он, реставратор, может очистить картину от наслоений времени и насилия, а на самом деле зеркало было отравлено изнутри, и его попытки что-то проявить лишь ускоряли процесс разрушения основы. Он взглянул на свинцовую капсулу, лежащую на столе рядом с клавиатурой. Внутри — та самая песчинка. Физическое воплощение его провала. Эбардо действовал с варварской простотой. Приковать. Оскопить. Отравить. Джон же пытался действовать с точностью: исцелить травму, вернуть память, воскресить свет. И все это время они оба, каждый по-своему, убивали одно и то же существо. Чем он был лучше? Джон медленно выдохнул, разжал кулаки. На ладонях остались красные следы от ногтей. Он должен был действовать. Анализ не окончен. Стабилизация — лишь первый этап. Нужно было рассчитать курс поддерживающей терапии, предугадать возможные откаты, подготовить нейростимуляторы на случай, если золотая искра потухнет под натиском шрамов. Он работал несколько часов. Время в лаборатории текло иначе, измеряемое не минутами, а циклами вычислений. внешний мир, цитадель с ее интригами и угрозами, отступил, сжался до размеров этой комнаты. Когда первоначальные модели были построены, учёный откинулся на спинку кресла. Тело горело от усталости, но мозг, перегруженный адреналином и виной, отказывался отключаться. Ноги сами понесли его к двери кабины. Мужчина остановился, не решаясь постучать. Что он скажет? Как ты себя чувствуешь? — бессмысленно.

Прости — неправда и оскорбление.

Вместо стука Харрис тихо прислонился к стене рядом с дверью, скользнув вниз, пока не сел на холодный пол. Из-за двери не доносилось ни звука. Оставалось только ждать и застыть в этой лабораторной тишине, разбитой на две неравные части. Джон знал – его расчеты верны, стабилизация достигнута, но цифры на экране были лишь малой частью от процесса, который теперь происходил. Пальцы коснулись холодной, гладкой поверхности двери и в тот миг контакта сквозь стальную отделку, словно слабый электрический разряд, прошел толчок. Джон замер. Разум тут же выстроил баррикаду из логики: остаточный резонанс, эхо стресса, нейронный отклик на пережитый шок. Но рука на двери не дрогнула, ведь чувствовала ответную вибрацию по ту сторону. Медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, он нажал на ручку. В кабине царил полумрак. Единственный источник света — тусклая синева экрана планшета, брошенного на пол. На койке, отвернувшись к стене, лежал Ло. Он не спал. Джон видел это по неестественной скованности его плеч, по прерывистому ритму дыхания, которое тот пытался заглушить. Он стоял на пороге, и пространство между ними было наполнено не воздухом, а густой, тягучей субстанцией из всего непроговоренного, из всей боли, из всей лжи. Он должен был что-то сказать. Слова роились в голове, плоские, мертвые, звучащие фальшью еще до того, как учёный их произнесет. Тогда Ло пошевелился. Не стал поворачиваться, но рука, лежавшая поверх одеяла, медленно, с видимым усилием разжалась. Ладонь легла на край койки, пальцы слегка свесились вниз, будто бы... ожидающе. Джон сделал шаг. Холод лабораторного пола сменился чуть более теплым покрытием кабины. Он остановился в сантиметре от протянутой руки. Его собственная рука поднялась будто сама собой, движимая импульсом, более древним, чем разум. Вспышки не было, никакого слепящего света, выворачивающего реальность наизнанку. Все произошло в момент, когда его кончики пальцев коснулись кожи Ло, и мир… перевернулся внутрь. Звуки лаборатории — ровный гул, тиканье приборов — отодвинулись, а на передний план вышло сначала физическое ощущение: холод простыни под спиной, тупая, разлитая по всем клеткам слабость, легкое головокружение от недавней борьбы. Его слабость, но ощущаемая изнутри, как своя собственная. И поверх этого — тонкий, золотой ручеек тепла где-то в глубине груди. Рядом с ней ложилось тёмное, болезненное пятно воспоминания: холод металла на коже, чувство предательства, острые осколки фарфора на полу. Боль Ло, но теперь лишённая той всепоглощающей остроты. Она была словно старая, подробно изученная карта раны – известны все ее изгибы, вся глубина. Ее можно было обойти и больше не бояться. А потом пошли мысли. Образы. Вспышка: волшебная Поэна, смех, от которого щемит в груди, но этот смех был другим, женским, знакомым до боли — Саша. И тут же, накладываясь, другой образ: он сам, Джон, в белом халате, склонившийся над схемами, его лицо сосредоточено, но в уголках глаз – тень того же самого, невысказанного горя. Они текли рекой — его воспоминания и боль. И в них вплетались другие: страх темного тоннеля, тепло маленькой руки в своей, первый крик Араэля, леденящий ужас в ядовитых глазах Эбардо. Две жизни, два потока страдания и редких проблесков света, сливались в один, не создавая хаоса. Они просто… признавали и узнавали друг друга. Он не знал, где заканчивался он и начинался Ло. Существовало единое, цельное сознание, вмещающее в себя двойной объем памяти, двойной груз боли, двойную силу выживания. Тело под этой единой волей пошевелилось и они сели на койке. Движение было странным, но не неуклюжим. Руки поднялись перед лицом — одну подняли ладонью вверх, изучая линии. В этих пальцах заключена аккуратность хирурга и чуткость художника. Они вышли в основное пространство лаборатории. Свет уже не резал и был просто светом, и в его спектре они различали больше оттенков, чем когда-либо прежде. Они подошли к главному экрану, где все еще висела карта энергетического поля. И видя ее теперь их взглядом, они поняли ее по-настоящему. Каждый излом, каждый разрыв был знаком, руной, повествующей о годах яда, страха, подавления. А золотое ядро в центре дышало медленно, в такт их общему, спокойному сердцебиению. Искра Джона, его Вспышка, как чистый, мощный ток, обтекала эти шрамы, не стирая их, но заставляя мерцать по их краям живым, голубым светом Искры Ло. Их общая рука потянулась к клавиатуре, пальцы замерли над клавишами. Понимание пришло цельным, как озарение — они чувствовали следующий необходимый шаг. Нужен был покой и позволение этому новому, хрупкому балансу устояться, дать двум потокам привыкнуть течь вместе в одном русле. Вскоре они отвернулись от экрана и посмотрели вокруг. Лаборатория, всегда бывшая для Джона храмом логики и контроля, а для Ло — местом надежды, обернувшейся ловушкой, теперь стала просто пространством, где произошло это чудо-катастрофа-возвращение. В этой цельности наконец растворилась та ледяная пустота, что сковала грудь Ло. Растворился и тяжелый камень вины, давивший на плечи Джона. Их не стало. Осталось только "мы". И в этом "мы" впервые за долгие-долгие годы обрела покой та одинокая, израненная душа, что так долго скиталась между двумя зеркалами, искажающими ее облик. Она нашла свое отражение.

─────────────────

Лазарет всегда пах одним и тем же: резкой перекисью, горькими антисептиками, а под ними — сладковатым, приторным запахом страха и боли. Воздух здесь был густым, неподвижным, будто впитал в себя слишком много стонов, которые теперь висели тихим эхом под сводами. Обычно это место было безлюдным, пустынным коридором с закрытыми дверями, и сейчас оно казалось еще более зловещим в своей пустоте. Дверь с шипением отъехала в сторону, впуская троих подростков. Они вошли как уцелевшие после кораблекрушения, выброшенные на незнакомый берег. Араэль плелся первым, его рука с белыми костяшками впилась в предплечье Реми, сенсорный обруч на его глазах мерцал от перегрузки. Обычно безупречный вид его возлюбленного был разрушен: дорогой плащ в пыли и темных, засохших брызгах, лицо бледное, под правым глазом расходился сине-багровый отек. Он был молчалив, что пугало больше любой его язвительной реплики. Между ними, опираясь на обоих, двигалась Норико, одна рука грубо перевязана окровавленной тканью, движения были скованными и медленными. Но не физическая боль сгибала ее плечи. Взгляд, обычно такой дерзкий и горящий, был устремлен внутрь себя, в ту пустоту, где еще секунду назад звучал голос брата, произносящий последние, чудовищные слова. Она смотрела в пол, и по ее запыленным щекам текли ровные, беззвучные слезы. Они шли, чтобы найти бинты, антисептик, что-то, что возможно даст им хоть немного оправиться от шока. Чтобы залатать видимое, пока неясно было, как подступиться к невидимому. Они не думали ни о ком, кроме себя и той тьмы, что принесли с собой из-под земли. Поэтому фигуры в дальнем конце коридора, у открытой двери кладовой с медикаментами, сначала просто не зарегистрировались сознанием, пока Араэль не замер. Его голова резко повернулась, уши, чуткие и острые, вздрогнули. Он не видел, но слышал ритм двух сердцебиений, но таких странно синхронизированных, что на секунду они сливались в один, мощный, ровный удар. — Папа? — его голос сорвался, хриплый и неуверенный. Он отпустил руку Реми и сделал шаг вперед, его незрячий взгляд пытался пробить туман интерфейса. Эль-Мориан и Нориэти подняли головы. У открытой двери, в луче холодного света с потолка, Джони Лололошка стояли вместе, плечом к плечу, но это было нечто большее, чем просто физическая близость, ведь пространство между ними казалось не пустотой, а чем-то наполненным, напряженным и живым, как воздух перед грозой. Джон не был скованным. Его осанка, всегда идеально прямая, теперь несла в себе спокойную, почти тихую уверенность. Ло же стоял прямо, плечи не были сведены, голова не опущена. Синие глаза, всегда такие глубокие и печальные, теперь смотрели ясно. Он посмотрел на их окровавленные руки, синяки и общее состояние шока. – А вы… что случилось? Где Кацуо? При имени брата Норико вздрогнула, как от удара. Ее слезы потекли быстрее, губы сжались в белую нить. Она попыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь сдавленный звук. Араэль ответил за всех. Его голос, всегда такой мягкий, теперь был плоским, лишенным эмоций, как голос интерфейса, зачитывающего страшный отчет. – Его нет. Их нет. Всех. Они… они сделали это сами. Все сразу. Кацуо был... — Он замолчал, сглотнув ком в горле. — Там ничего нет. Только… эхо и этот запах. Молчание повисло в коридоре, густое и тяжелое. Джон и Ло снова обменялись взглядом. На этот раз в нем читалась не просто понимающая грусть, а мгновенная, беззвучная оценка угрозы, перекличка двух умов, схватывающих суть катастрофы. Джон заговорил первым, обращаясь уже не к детям, а к Ло, но так, будто включает всех в круг своего внимания. – Массовая ритуальная суицидальная синхронизация. Жертвоприношение с высвобождением накопленной энергии. – Нас не спросили, – хрипло выдавила Норико, наконец найдя голос. Он был полон яда и боли. – Он… он даже не посмотрел на меня. В конце... Ло сделал шаг вперед, но этого хватило, чтобы сократить дистанцию, не нарушая их личное пространство. Он смотрел на Норико, и в его взгляде не было пустой жалости. Было признание. Глубокое, бездонное понимание того, как предает тот, кого любишь. – Знаю, – сказал он просто. И в этом одном слове была вся его собственная, недавняя история. Вся горечь, все отчаяние. И странным образом — это стало мостом. Норико замерла, ее ярость на миг уступила место изумлению перед этой разделенной болью. Джон тем временем уже двигался. Его действия были экономичными, точными. Он вошел в кладовую, и через мгновение вернулся с антисептиками, бинтами, упаковкой стерильных салфеток. Каждое движение было выверенным, необходимым. – Ремилиус, давай посмотрим твое лицо. Араэль, твой интерфейс фиксирует тахикардию и признаки острого стресса. Норико, руку нужно обработать сейчас, нет времени ждать, пока сгустки затвердеют. Он говорил как… как кто-то, кто взял на себя ответственность. И в его тоне не было прежнего металлического оттенка. Была ровная, спокойная сила. Сила, которая не давила, а поддерживала. Ло взял бинты и антисептик из его рук — опять же, движение было плавным, синхронным, без лишних слов. Он подошел к Норико. – Дай посмотреть. И она, к собственному удивлению, подчинилась, потому что в его тихом, твердом присутствии не было места для спора.