One last kiss | Протокол «Зеркало»

В золотой клетке своих старых покоев Лололошка покоя не находил. Роскошь здесь была иной, чем в кабинете Эбардо — более личной, более изощренной в своем насилии над памятью. Здесь всё напоминало о времени, когда он был не только пленником, но и "любимцем", игрушкой, которой восхищались и методично ломали. Шелковые покрывала, которые он терпеть не мог; тяжелые портьеры, глушившие любой звук снаружи; духовая кабина с идеально отрегулированной температурой, которая всегда казалась ему слишком холодной. Он сидел на краю огромной кровати, пальцы бессознательно терли грудь, чуть ниже ключицы. Там, под тонкой тканью рубахи, лежал холодный, маленький металлический зубец на тонкой цепочке. Он носил её так долго, что перестал чувствовать вес. Подарок, но скорее очередной ярлык собственности, врученный Эбардо в один из первых годов его плена.

Носи. Чтобы не забывал, чей ты.

И он действительно носил, сначала с отвращением, потом с равнодушием, а потом и вовсе перестал замечать, как не замечают шрам. Но сейчас… Под пальцами кожа казалась особенно чувствительной, странно онемевшей, будто легонько обожженной холодом. И эта онемевшая, холодная точка, казалось, пульсировала в такт его собственному затухающему сердцебиению, вытягивая изнутри что-то теплое, каждую крупицу живого. Он списал это на стресс, окончательный крах, ледяное прикосновение той новой реальности, в которую он себя загнал. Его Искра, и без того приглушенная годами страха и подавления, теперь едва теплилась где-то глубоко внутри, слабая и беззащитная. Он даже не пытался к ней обратиться. Зачем? Чтобы почувствовать, как она угасает еще сильнее? Он лег на спину, уставившись в замысловатую лепнину потолка. Внутри была та самая вата, вернее, онемение, которое началось в каморке и теперь лишь углубилось. Но к нему примешивалось новое, физическое ощущение — тяжесть, вполне реальная, как будто в костях замедлился обмен веществ, а кровь стала гуще и темнее. Дышать было не трудно, но… бессмысленно. Каждый вдох не приносил облегчения, лишь констатировал факт существования. А в голове, поверх ваты, тикала одна мысль, холодная: Он во всем прав. Я выбрал это. Я заслуживаю это.

─────────────────

В лаборатории Джон сидел перед чистым экраном терминала. Слезы высохли, оставив после себя лишь опустошенную ясность — ясность катастрофы. Он составил в уме список необратимых потерь. Доверие Ло. Возможность помочь. Право быть рядом. Все пункты вели к одному выводу: система разрушена по вине оператора. Но его ум, выдрессированный годами научного поиска, отказывался полностью отключаться. Даже в аварийном режиме он продолжал сканировать данные, искать аномалии, пытаться понять... Что-нибудь. Бессмысленная активность, чтобы не сойти с ума. Он вызвал архивные записи — старые, из той реальности, что была до Эбардо. Данные по уникальным минералам, взаимодействующим с энергией ОПМ. Учёный листал их рассеянно, пока взгляд не зацепился за знакомое, забытое слово в одном из отчетов по побочным эффектам длительных экспедиций в аномальные зоны.

«Скинтонит».

Память, холодная и техническая, вбросила справку. Редкий, искусственно синтезируемый в лабораториях JCompany минерал-поглотитель. Нестабильный изотоп, способный годами, десятилетиями, в микроскопических дозах, подавлять энергетические поля, близкие к ОМП-излучению. Использовался для изоляции особо опасных артефактов. Побочные эффекты при хроническом контакте с носителем Искры: прогрессирующая апатия, атрофия "духовных" центров (устаревший термин, означавший, по всей видимости, зоны мозга, ответственные за подключение к ОПМ), физическая слабость, снижение когнитивных функций, внешне имитирующее глубокую депрессию. В терминальной стадии — полное "затухание" Искры и смерть носителя от резкой и необратимой формы иммунодефицита. Джон замер. Его пальцы зависли над клавиатурой. Хроническая апатия. Атрофия. Слабость. Имитация депрессии. Он откинулся на спинку кресла, и комната поплыла перед глазами. Не просто эмоциональный срыв. Не просто последствия травмы. Симптомы, которые он наблюдал у Ло все эти недели, месяцы… Они идеально ложились на клиническую картину хронического отравления скинтонитом. Всё это могло быть не (или не только) психологической травмой, а самый настоящий яд. Его охватила паника нового рода — профессиональная и жуткая в своей точности. Если это правда, если на Ло буквально надет источник медленного убийства, то все его, Джона, попытки "вылечить" его психологически будут обречены с самого начала. Он пытался лечить последствия рака мозга аспирином и разговорами по душам. Он вскочил. Нужны данные. Нужны сканы. Нужно подтверждение. Но как их получить? Он теперь у Эбардо. Подойти невозможно. Любые попытки диагностики будут тут же пресечены. Разве что… дистанционно. Старые, общие сканеры цитадели, которые снимали базовые показатели всех жителей на предмет угроз. В их данных не было детализации, но они фиксировали общий уровень аномального энергетического фона. Уровень Искры. Джон обрушился на терминал, его пальцы летали по клавиатуре. Он взламывал архивы, искал данные по биометрии Лололошки за последние несколько лет. Это заняло время. Часы. Но он нашел. График был однозначным — медленная, но неуклонная нисходящая кривая. Падение энергии не было резким, как при травме или блокировке. Оно было плавным, экспоненциальным, как разрядка батареи с внутренним коротким замыканием. И в последние недели кривая сделала крутой пике вниз. Совпадая по времени с их ссорой? Нет. Начавшись незадолго до нее. Яд работал исправно. А стресс, эмоциональное потрясение и окончательная потеря надежды лишь ускорили процесс, ослабив и без того истощенный организм. Джон отодвинулся от экрана, дыхание перехватило. Он смотрел на график, эту бездушную диаграмму чьей-то медленной смерти, и понимал, что его собственная ошибка, его чудовищные слова, стали не причиной, а катализатором финальной стадии. Он умирал. Физически. И Джон был так ослеплен своим проекцией, своим желанием "исправить" душу, что не увидел отравленного тела. Новая мысль, острая и леденящая: а знает ли сам Ло? Вряд ли. Эбардо не стал бы рассказывать. Для него это идеальное оружие — невидимое, неизвлекаемое (если только сам носитель не снимет артефакт добровольно, а кто добровольно снимет "подарок" хозяина, о котором все давно забыл?). Ирония была в том, что, вернувшись к Эбардо, мироходец добровольно подставил себя под усиленную дозу. Близость к источнику яда, ко всей этой империи, построенной на извращенной сагвимантии, могла лишь ускорить процесс. Харрис закрыл лицо руками. Паника сменилась решимостью. Это уже была задача по обезвреживанию мины замедленного действия, и на ее решение, возможно, оставались не недели, а дни. Он грубо, непростительно ошибался, но ошибка дала ему ключ — теперь он знал, и знание было его единственным шансом что-то исправить. Даже если Ло будет ненавидеть его до последнего вздоха. Даже если тому будет все равно. Нужно было действовать. Обойти Эбардо. Достучаться до его узника через стену его апатии и недоверия. И найти способ удалить яд, пока тот не удалил саму жизнь. Он поднял голову. В его темно-оранжевых глазах, помутневших от усталости и горя, снова вспыхнул огонь. Но на этот раз это был холодный, ясный свет диагноста, увидевшего болезнь и бросившего ей вызов. Пусть даже пациент и не верит в доктора. Холодная решимость, заменившая панику, была подобна хирургическому скальпелю — острая, стерильная и отделяющая все лишнее. Боль, вина, отчаяние — Джон мысленно отсек их и отложил в сторону, как помехи в эксперименте. Теперь перед ним стояла чистая, пусть и чудовищная, проблема со многими неизвестными, жесткими ограничениями и смертельным исходом в случае провала. Неизвестное №1: Конкретный носитель. Где именно находится артефакт? Цепочка на шее? Браслет? Имплант? Старые сканеры общей биометрии не давали такой детализации. Нужно было увидеть. Лично. Или получить данные сканера высокого разрешения, который в цитадели был, возможно, один — в его же, Джона, лаборатории. Неизвестное №2: Физиология отравления. Теория теорией, но как именно скинтонит взаимодействует с Искрой Ло сейчас? Какая стадия? Насколько повреждены не только энергетические каналы, но и сопряженные с ними нейронные сети? Резкое удаление артефакта могло бы вызвать коллапс — как резкое снятие гипса с атрофированной конечности. Или, наоборот, спровоцировать непредсказуемый выброс компенсаторной энергии. Нужны были свежие, глубокие сканы. Опять же, невозможные. Неизвестное №3: Воля пациента. Самый сложный фактор. Ло, судя по всему, не просто не доверял ему, а находился в состоянии глубокой апатии, усиленной действием яда. Он мог физически не иметь сил или желания сопротивляться, сотрудничать, спасаться. Попытка силового вмешательства со стороны Джона будет воспринята как очередное насилие, пресечена охраной Эбардо или просто проигнорирована. Нужно было найти ключ. Такой хрупкий, такой ненадежный, как паутина. Харрис начал действовать по протоколу кризисного исследования. Шаг 1: Сбор всех доступных данных. Он углубился в архивы, но уже не цитадели, а в свои личные, зашифрованные, привезенные из старого мира файлы. Искал всё по скинтониту: первоначальные отчеты по синтезу, исследования полураспада, медицинские отчеты о несчастных случаях (их было мало — вещество считалось слишком опасным для испытаний на людях). Он нашел одно: запись о технике, случайно подвергшейся хроническому облучению микрочастицами. Клиническая картина — та же. Лечение? Изоляция от источника и длительная, многолетняя поддерживающая терапия для стимуляции естественной регенерации ОПМ-связей. Годы. У них их не было. Шаг 2: Разработка гипотезы вмешательства. Силовой вариант отпадал сразу. Даже если бы он смог обезвредить охрану и добраться до Ло (фантастика), что дальше? Насильно тащить его в лабораторию? Вызывало бы только отпор и усугубление состояния. Нужен был доступ, который не выглядел бы как доступ. Контакт, который не выглядел бы как контакт. Его взгляд упал на проектор, на котором еще висели схемы нейронных связей Араэля. Араэль. Сын. Единственное живое существо, ради которого Ло, даже в состоянии полной апатии, мог пошевелиться. Единственная нить, связывающая его с миром помимо Эбардо и… его самого, Джона. Но Араэль был внизу, со своими друзьями, впутанный в историю с культистами. Поднимать его сюда, к Эбардо, было смертельно опасно для самого мальчика. Но что, если не поднимать физически? Что, если использовать их связь? Шаг 3: Поиск инструмента. У Араэля был интерфейс. Созданный им, Джоном, и доработанный Ло. Это был мост между ними. Интерфейс считывал нейронную активность Араэля и проецировал ее в звук и тактильные сигналы. А что, если запустить процесс в обратную сторону? Не просто считывать, а передавать? Послать через этот канал… не слова и не образы (слишком сложно и заметно), а простейший, базовый импульс. Код. Сигнал бедствия, зашифрованный в паттерне, который Ло, работавший над системой, мог бы подсознательно узнать. Как маяк. Это было безумно. Рискованно. Могло привлечь внимание систем безопасности цитадели. Могло напугать Араэля. Но это был единственный канал, который Эбардо, вероятно, не контролировал и не понимал. Он презирал «технические костыли». Это было слепое пятно. Шаг 4: Подготовка "лечения". Допустим, чудо случится. Допустим, Ло каким-то образом окажется в его лаборатории. Что дальше? Нужен был протокол. Джон начал его набрасывать.

1. Экстренное сканирование всего тела на предмет источника подавления Искры и оценки урона.

2. При подтверждении — безопасное (насколько это возможно) удаление артефакта под контролем поля, гасящего возможный энергетический всплеск.

3. Немедленное введение поддерживающего вещества — нейротропных стимуляторов, препаратов, усиливающих клеточный метаболизм, и, самое рискованное, мизерной, точно выверенной дозы очищенной энергии скинта (противоположность яду), чтобы "подтолкнуть" угасающую Искру.

4. Длительная реабилитация… которой, скорее всего, не будет, потому что Эбардо не даст.

План был зыбким, как паутина над пропастью. Каждый шаг мог убить. Бездействие убивало наверняка. Джон откинулся в кресле. Впервые за много часов он почувствовал адреналин холодной, отчаянной гонки. Он снова был ученым перед величайшим вызовом. Только на кону была не теория, а жизнь того, кого… он разрушил. Он посмотрел на схему интерфейса Араэля. Затем перевел взгляд на график угасания Искры Ло. Кривая упрямо стремилась к нулю. Нужно было рискнуть. Послать сигнал. Запустить цепь событий, последствия которой он не мог просчитать. Но иного выхода не было. Он подошел к главному компьютеру, его пальцы замерли над клавишами. Он должен был написать код. Не для машины. Для человека. Крик о помощи, зашифрованный в языке, который поймет только тот, кто уже, возможно, разучился слушать. Он начал печатать. Код, который набирал Джон, не был похож ни на одну программу, которую он создавал прежде. Это была попытка вдохнуть душу в машину, заставить холодные строки кода вибрировать отзвуком общей боли, общих воспоминаний. Он писал письмо в бутылке, которую собирался бросить в самую бурю. Основой стал паттерн базовой калибровки. Тот самый простой ритмичный сигнал — точка-тире, точка-тире, — который они с Ло использовали, когда впервые настраивали сенсорную сеть для Араэля, пытаясь найти общий язык между магией и технологией. Это был их первый, шаткий мост. Джон встроил этот паттерн в сердцевину послания, как опознавательный знак. Вокруг этого ядра учёный начал плести более сложные структуры. Он взял данные энцефалограммы Араэля — старые, самые первые, где чистая, неискаженная мозговая активность ребенка напоминала устойчивые, мягкие волны. Преобразовал их в простейший звуковой ряд и наложил поверх калибровочного ритма. Это должен был быть голос сына, сама его суть, неврологический "отпечаток пальца". И затем — самое сложное и рискованное. Джон создал слой-контрпункт. Взял график угасания и превратил его в нисходящую, затухающую звуковую спираль. Она шла на заднем плане, едва слышная, как далекий стон. Это был диагноз, крик системы о повреждении. Предупреждение. Вся эта сложная конструкция кодировалась не для сознательного восприятия. Она должна была проникнуть напрямую в подсознание Ло, в те самые атрофирующиеся нейронные пути, связанные с Искрой, и в память, связанную с сыном. Джон установил передачу на цикличное повторение с минимальной мощностью, чтобы снизить риск обнаружения. Сигнал должен был идти постоянно, как навязчивая мелодия, которую нельзя выкинуть из головы. Он подключил передатчик к интерфейсной сети Араэля. Мальчик этого не почувствует — сигнал был ниже порога сознательного восприятия, как фоновый шум. Но интерфейс и усиленный слух станут идеальным ретранслятором, вещающим в эфир, который, как надеялся Джон, может уловить только один человек в цитадели. Он нажал "Запуск". На экране замигал индикатор: "Передача активна". Тихий, невидимый маяк начал свой немой крик в ночи. Теперь нужно было готовить "операционную". Джон превратил свою лабораторию из места исследований в место потенциальной реанимации. Он отодвинул столы, освободив пространство в центре. Придвинул к стене сканер высокого разрешения, настроив его на режим экстренного полного сканирования. Из хранилищ он извлек редкие реактивы: ампулы с синтезированным нейротрофином (стимулятором роста нервной ткани), стабилизированный ионный раствор для поддержания электролитного баланса при возможном коллапсе, и, наконец, маленький, тяжелый свинцовый контейнер. Он открыл его с почти религиозной осторожностью. Внутри, в магнитном поле, лежал кристалл чистого скинта размером с горошину. Он излучал мягкое, тёплое золотистое сияние — сама суть энергии ОПМ, кристаллизованная и безопасная в малых дозах. Использовать ее было чудовищным риском. Ввести ее носителю, чья Искра повреждена и подавлена, — все равно что пытаться разжечь мокрые дрова бензином. Можно получить взрыв. Или просто пепел. Но без этого толчка угасание было необратимым. Джон подготовил инъектор с микроскопической, тщательно рассчитанной дозой. Он поставил его на стол рядом со сканером, рядом с успокоительными и стимуляторами сердечной деятельности. Рядом лежали хирургические инструменты для возможного извлечения артефакта, если тот окажется имплантированным. Харрис осмотрел комнату. Все было готово. Как для казни, или как для спасения. Часто в медицине эти понятия разделяет один неудачный вдох. Осталось ждать, и это было самым тяжелым. Его научный ум, сделавший все, что мог, теперь был безоружен перед тикающими секундами. Он сел перед мониторами, которые показывали биометрию цитадели. График Искры Ло продолжал свое медленное, неумолимое падение. Маяк работал. Но доходил ли сигнал?

─────────────────

В своих покоях Лололошка лежал, уставившись в одну точку на потолке. Ощущение тяжести и холода из центра груди стало привычным фоном, звуком тишины в его личной вселенной. Мысли двигались медленно, вязко, как через патоку. Иногда всплывал образ Араэля. Сына. Далекого. Яркого. Как звезда, которую видишь со дна колодца. Дотянуться невозможно. Да и зачем? Звезде хорошо на небе. На дне колодца — своя, тихая, холодная правда. Он даже не пытался анализировать свое состояние. Анализ требовал энергии, а ее не было. Все было сведено к простейшим ощущениям: холодный металл под пальцами (он снова теребил цепочку), давящая тишина, тупая тяжесть в костях. И постоянный, едва уловимый фоновый шум в самой глубине восприятия. Не звук. Скорее… вибрация. Как остаточное эхо после громкого звука, которое уже не слышно, но чувствуется костями. И вот, сквозь этот шум, сквозь вату апатии и лед яда, начало просачиваться что-то еще. Сначала это было похоже на сбой. На миг показалось, что тяжесть в груди дрогнула, отозвавшись на какой-то далекий, ритмичный толчок. Точка-тире. Точка-тире. Знакомый до боли, до тошноты ритм. Калибровка. Комната Араэля. Запах олова, пластика и детского волнения. Собственные пальцы, дрожащие от концентрации, поправляющие электрод на виске сына. И голос Джона, спокойный, деловой, без той ядовитой примеси, которая появится позже: Пробуем базовый паттерн. Лололошка, скажи ему, чтобы слушал не ушами, а… всем сразу. Ло медленно перевел дыхание. Галлюцинация. Стресс. Память, вырвавшаяся на свободу в разлагающемся мозгу. Но ритм не уходил и нарастал где-то за ушами, в пространстве за черепом. Точка-тире. Точка-тире. И поверх него — что-то широкое, спокойное, теплое. Океанская волна. Ровное, убаюкивающее дыхание. Араэль. Ощущение его присутствия, сути, очищенной от страхов и боли, каким он был в самом начале. Чистый сигнал жизни. И тогда, контрпунктом, как темная подложка под этот светлый образ, поползло другое. Нисходящая спираль. Тихий, пронзительный вой угасания. Он не слышал его, но чувствовал его всем своим существом. Это был звук его собственной Искры. Той, что когда-то могла раздвигать миры. Теперь это был слабый, предсмертный писк, заглушаемый тяжелым, холодным камнем на груди. Холодный камень. Цепочка. Его пальцы сами сжали кулон. Металл, всегда казавшийся просто холодным, теперь ощущался иначе. Он был активным холодом. Вакуумом. Черной дырой, которая не просто давила, а высасывала что-то из самого центра его существа. Мироходец всегда это чувствовал, но списывал на душевную боль и усталость. Теперь, на фоне этого странного сигнала, эта метафора обрела чудовищную, физическую ясность. Сигнал… Он нес в себе отчаянную, сжатую в цифровой код, просьбу вспышкой памяти о том, как они вместе что-то чинили. Они были командой. Краткий, яркий миг союза против общего хаоса. А что, если этот хаос — не только снаружи? Что, если он здесь, на его груди, пожирающий его изнутри? Что, если апатия, тупость, это желание сдаться — не его истинная воля, а симптом? Как лихорадка при болезни. Мысль, тугая и медленная, как росток сквозь асфальт, начала пробиваться через морок. Это была не надежда. Надежды не было нигде. Это понимание устройства ловушки. Если это яд, то его ношение — это не просто покорность, а самоубийство с отсрочкой. А он… он ведь уже выбирал смерть раз. В каморке, после слов Джона. Он принял её. Но тогда это был выбор от боли. А это… это было бы просто констатацией факта. Глупой, безвольной констатацией. Сигнал снова усилился. Ритм калибровки, волна Араэля, вой угасания. Три слоя. Прошлое, настоящее и… будущее, которого не будет. Ло медленно, с титаническим усилием, поднял другую руку и накрыл ею ту, что сжимала кулон. Его пальцы нащупали застежку цепочки. Простую, петельную. Щелчок. Звук был крошечным, но в тишине комнаты он прозвучал громче, чем хлопок разбитого стакана. Цепочка ослабла, соскользнула с шеи и упала ему на колени. Маленький металлический зубец лежал на ткани халата, безжизненный и странно незначительный. Не произошло ничего. Ни вспышки света, ни прилива сил, ни облегчения. Тяжесть в груди никуда не делась. Фоновый шум и сигнал продолжали звучать в его голове. Но что-то изменилось. Это было похоже на то, как в заложенном ухе после зевка на секунду прорывается настоящий звук, а потом снова наступает глухота. На долю мгновения, на один вдох, сквозь толщу яда и отчаяния прорвалось что-то острое и жгучее. Одна-единственная, простая воля: не дать этому черному камню снова коснуться своей кожи. Он смотрел на кулон, лежащий у него на коленях. Это был уже не украшение, не символ. Это было вещественное доказательство. Доказательство долгого, медленного убийства. И доказательство того, что он только что совершил первый, крошечный акт неповиновения. Сигнал в его голове внезапно изменился. Ритм калибровки участился, превратившись в настойчивую, повторяющуюся последовательность. Точка-точка-точка. Пауза. Точка-точка-точка. Это был другой код. Координаты. Не географические. Сетевые. Идентификатор приемного устройства. Его старого, личного планшета, который Эбардо когда-то позволил ему оставить в этих покоях, считая безопасной игрушкой. Планшет был отключен от общей сети цитадели, но имел локальный приемник. Ло медленно поднял голову. Его глаза, все ещё пустые, уже не были полностью остекленевшими. В их синей глубине, как далекий отблеск на дне ледниковой трещины, мелькнуло отражение того самого острого, жгучего импульса. Он знал, что сил у него нет. Что каждый шаг будет даваться как восхождение на гору. Что это, возможно, ловушка JDH, очередная манипуляция. Но он также теперь знал, что на его груди лежал яд. И он только что снял его. И в тишине, оставшейся после щелчка застежки, зазвучал голос сына, смешанный с воем его собственной умирающей души. Он оттолкнул кулон на пол. Металл звякнул о паркет. Затем, двигаясь как очень старый больной человек, Лололошка поднялся с кровати. Его ноги почти подкосились. Мир поплыл перед глазами. Он ухватился за спинку кресла, отдышался. Тяжесть никуда не делась, но теперь у нее было имя. С ней нельзя сражаться. Игнорировать тоже. Но можно было, стиснув зубы, попытаться обойти. Он сделал шаг. Потом еще один. Цель была в трех метрах: старый деревянный комод, в ящике которого лежал планшет. Три метра, которые сейчас казались марш-броском через выжженную пустыню. Он шел, и сигнал в его голове звучал настойчивее, превращаясь в пульсирующий дорожный знак, ведущий из одного ада — в другой, неизвестный. Но в том, неизвестном, хотя бы не было этого тихого, холодного, высасывающего вселенную щелчка яда на цепи. Три метра до комода стали для Ло дистанцией марафона. Каждый шаг отдавался глухой, пульсирующей болью в висках и ледяной дрожью в мышцах. Казалось, не яд покидал его тело, а наоборот — снятие его обнажило чудовищные разрушения, как снятие давящей повязки с гниющей раны. Воздух, который он вдыхал, казался жидким и вязким. Сигнал в голове — ритмичный, настойчивый — теперь был единственным маяком, указующим направление в этом плывущем мире. Он ухватился за ручку комода, чтобы не упасть. Пальцы почти не слушались, скользили по полированному дереву. Сил хватило лишь на то, чтобы выдвинуть ящик. Внутри, среди немногих личных вещей, которые ему оставили — сменное белье, пара книг, которые он так и не смог дочитать, — лежал старый планшет в защитном чехле. Пыльный. Безжизненный. Ло взял его. Устройство показалось невероятно тяжелым. Он отшатнулся назад и медленно, как в замедленной съемке, опустился на пол, прислонившись спиной к комоду. Планшет лежал у него на коленях. Он уставился на черный экран, и на миг ему показалось, что это зеркало, отражающее его собственную пустоту. Сигнал в его сознании изменился. Ритмичная последовательность сменилась ровным, монотонным тоном, который затем разбился на серию быстрых, цифровых импульсов. Это был не звук. Это был... номер порта. Адрес. Прямой запрос на соединение по локальной, незаметной сети, которую, как он теперь смутно припоминал, Джон когда-то, вроде бы в шутку, встроил в прошивку этого планшета.

На случай, если захочешь почитать в одиночестве, не светясь в общей сети.

Ло сглотнул. Горло было сухим и болезненным. Его палец, дрожа, потянулся к кнопке включения. Он нажал. Ничего. Батарея сдохла. Ирония не вызвала в нем ничего, кроме еще большего истощения. Он потянулся к зарядному устройству, валявшемуся тут же в ящике, с трудом попал разъемом в порт. Маленький индикатор на планшете загорелся тусклым красным светом. Он ждал, закрыв глаза, опираясь головой о дерево. Тяжесть в груди, теперь лишенная своего материального источника, не исчезла. Она диффузно растекалась по всему телу, будто отравленная кровь достигла каждой клетки. Через несколько вечных минут индикатор сменился на зеленый. Ло снова нажал кнопку, и экран вспыхнул холодным синим светом, заставив его зажмуриться от боли. Когда он снова открыл глаза, на экране не было привычного меню, мигала лишь одна иконка — простой мессенджер с символом зашифрованного соединения и строка ввода. Запрос на подключение висел в воздухе. Сигнал в его голове стих, превратившись в тихое, настойчивое ожидание. Его палец завис над экраном. Принять? Это мог быть прямой путь в ловушку. Джон мог работать на Эбардо. Все это могло быть изощренной проверкой лояльности. Но тогда зачем показывать ему график угасания? Зачем заставлять снять цепочку? Эбардо получал удовольствие от более простых, наглядных страданий. Эта... клиническая точность, цифровой крик о помощи — в стиле Джона. Отчаянном, напористом, слепом ко всему, кроме своей цели. Ло коснулся экрана. Тот потемнел, а затем на нем всплыло окно с низким разрешением. Только данные, столбики цифр, график сердцебиения (его собственного, он с удивлением это понял), показатели неврологической активности, и — самое главное — карта энергетического поля в псевдоцветах. На ней, в области его груди, зияло холодное сине-черное пятно, от которого расходились паутиной трещины по всему виртуальному телу. Это было нагляднее любых слов. Карта его умирания. В чате появилось первое сообщение. Без обращений и извинений, сухие, сжатые факты, как отчет.

Считываю данные с планшета. Картина соответствует острой хронической интоксикации скинтонитом (антискинт). Источник: металлический артефакт. Ты его снял?

Ло с трудом заставил пальцы двигаться по виртуальной клавиатуре. Да. Пауза. На другом конце, видимо, оценивали данные.

Хорошо. Первичный источник удален. Но остаточное поле и нейронные поражения критические. Скорость угасания увеличилась. Это стандартная реакция системы после снятия блокады — начинается лавинообразный коллапс ослабленных структур.

Ло с трудом понимал термины, но смысл был ясен: стало только хуже. Так зачем заставлять снимать? —напечатал он. Ответ пришел почти мгновенно.

Чтобы ты не умер во сне, не понимая почему. И чтобы был шанс. Минимальный. Ты должен дойти до моей лаборатории.

Ло задохнулся от внезапной, дикой вспышки чего-то, похожего на смех. Но звука не вышло. Не могу.

Физически или морально?

Оба варианта.

Понимаю. Альтернатива: смерть через 24-48 часов. Полное затухание Искры и отказ жизненных функций. Безболезненно. Похоже на глубокий сон.

Эта ледяная, безжалостная честность была, как ни странно, менее отвратительна, чем ложная нежность. Джон не утешал, а ставил диагноз. Эбардо...

Знаю. Маршрут проложен. Охранные системы на твоем участке будут отключены на 7 минут ровно. Камеры — в цикле повтора старых записей. Это все, что я могу сделать. Дальше — твоя воля.

Воля. У него не было воли. Было только животное, примитивное нежелание умирать вот так, тихо и глупо, на полу у комода, после того как только что узнал, что его десятилетиями травили. Это... не воля, а инстинкт, выживший под толщей яда. Что будешь делать?

Сканирование. Оценка урона. Попытка стабилизации. Протокол рискованный. Может убить. Но вероятность смерти без вмешательства — 100%.

Шанс против неизбежности. Даже если этот шанс — в руках того, кто его предал. Почему? – это был главный вопрос, вырвавшийся сам собой. На экране долго не было ответа. Цифры его биометрии продолжали ползти вниз. Наконец, сообщение пришло.

Потому что я был слеп. Потому что не увидел болезнь, когда искал чужой характер. Потому что использовал тебя как суррогат, а не видел пациента. А пациенту нужна помощь. Даже если врач — чудовище. Это мой долг и моя вина.

Это, возможно, и было единственной формой раскаяния, на которую способен Джон Харрис. Лололошка посмотрел на свои руки. Они дрожали. Он снова посмотрел на карту своего умирающего энергетического тела на экране. Черная дыра на месте сердца.

Маршрут.

На экране тут же всплыла схематичная карта сектора. Зеленой пунктирной линией был отмечен путь от его покоев до лаборатории Джона. Он пролегал по служебным коридорам, через заброшенные кладовые, в обход главных постов охраны. Окно в семь минут. Семь минут, которые отделяли его от возможной смерти в лаборатории — от гарантированной здесь. Он уперся руками в пол и с нечеловеческим усилием поднялся. Мир закачался. Мироходец схватился за комод. Планшет, переведенный в режим карты, он зажал под мышкой, как костыль. Он посмотрел на дверь. За ней — коридор. Пустота. Риск. Ло сделал шаг к двери. Потом еще один. Его дыхание стало громким и хриплым в тишине комнаты. Он дошел до двери, прислушался. Ничего. Рука дрожала, когда он нажимал на кнопку. Дверь со скрежетом отъехала в сторону. Перед ним лежал пустой, слабо освещенный коридор. Зеленый пунктир на планшете вел вправо. Он шагнул за порог. Дверь закрылась за ним, отсекая путь назад. Семь минут пошли. Дверь за его спиной сомкнулась с тихим, окончательным шипением. Звук отсек не просто комнату, а прошлое. Тусклый свет коридора, холодный и безжизненный, лился с потолка, превращая пространство в подводный мир теней. Воздух пах статикой, пылью и далеким эхом чужих шагов. Ло прислонился к стене, позволив шершавой поверхности впитать первый приступ головокружения. Сердце колотилось неровно, рвано, словно пыталось выпрыгнуть через горло. Само движение, простой акт перестановки ног, требовал теперь титанического сосредоточения. Он был пустой скорлупой, и каждый шаг грозил раздавить его изнутри. Планшет излучал слабое тепло. На экране, ярком и безжалостном в полумраке, зеленый пунктир упрямо тянулся вперед. Семь минут. Счет уже пошел. Цифры в углу экрана менялись с неумолимой, механической скоростью. Он оттолкнулся от стены и пошел. Шаги были призрачными, бесшумными, будто Лололошка боялся разбудить само пространство. Но цитадель молчала. Обычные звуки — отдаленный гул генераторов, скрип инженерных систем, мерные шаги патрулей — отсутствовали. Эта тишина была искусственной, натянутой, как струна. Джон выключил системы. Вырезал кусок реальности и подсунул ему, как временный мост над пропастью. Довериться этому мосту было безумием. Остаться — самоубийством. Коридор раздваивался. Планшет показывал налево, в узкий проход между опорными колоннами, ведущий в зону технических коммуникаций. Здесь пахло озоном и маслом. Трубы, оплетенные кабелями, гудели над головой, излучая сухое тепло. Ло двигался, держась за холодные поверхности, его пальцы скользили по конденсату на металле. В глазах темнело. Он останавливался, жмурился, ждал, пока черные пятна отступят. Время текло сквозь пальцы, как песок. Лололошка вышел в заброшенную кладовую. Высокие стеллажи, уходящие в темноту, были завалены бесформенными тентами под пыльными брезентами. Воздух стоял неподвижный, пропитанный запахом старой краски и тления. Он пробирался между рядами, и его шаги поднимали облачка пыли, которые висели в луче света с его планшета, как микроскопические галактики. Здесь, в этой немой гробнице вещей, его собственная хрупкость ощущалась особенно остро. Он был таким же отложенным в сторону предметом, покрывающимся пылью забвения. Внезапно сзади, за пределами кладовой, гулко захлопнулась дверь. Ло замер, вжавшись в тень между стеллажами. Сердце вжалось в горло, перестав биться. Шаги. Твердые, размеренные, не его. Охранник? Патруль, которого Джон не учёл? Он прикрыл ладонью свет планшета, погрузившись в полную, слепую темноту. Шаги приближались, гулко отдаваясь по металлическому полу коридора за дверью кладовой. Они дошли до самой двери… и прошли мимо, не замедлившись. Гул постепенно затих. Ло выдохнул. Воздух вышел прерывистым, дрожащим свистом. Человек разжал ладонь. На экране отсчитывали уже четвертую минуту. Оставалось три. Он почти побежал. Вернее, его тело совершило нечто среднее между падением и броском вперед. Ноги заплетались, грудь горела, каждый вдох обжигал легкие. Он ворвался в следующий коридор — чистый, белый, освещенный яркими панелями. Лабораторный сектор. Запах сменился на стерильный, с оттенком химических реагентов и озона. Здесь было пусто. Искусственно пусто. Его собственные шаги, теперь отдававшиеся эхом, казались кощунственно громкими. Впереди, в конце белого коридора, виднелась матовая дверь с голограммой запрета доступа. Лаборатория Джона. Зеленый пунктир упирался прямо в нее. Последние метры. Ноги стали ватными, подкашивались. Мир начал плыть, края зрения затянулись серой пеленой. Он видел дверь, но она двоилась, троилась, отдалялась. Он протянул руку, словно пытаясь дотянуться сквозь толщу воды. Пальцы нашли холодную поверхность сканера. Система молчала секунду, две — вечность. Потом раздался мягкий щелчок, и дверь беззвучно отъехала в сторону. Свет хлынул навстречу. Яркий, белый, безжалостный свет настоящей науки. Ло шагнул за порог, и дверь сразу же закрылась за ним, отсекая коридор и его семь минут тишины. Он стоял, ослепленный, шатаясь, и видел перед собой лишь размытые силуэты оборудования. Потом силуэт обрел форму. Джон Дейви Харрис стоял у центрального стола, заваленного аппаратурой. Его лицо было бледным, исчерченным тенями бессонницы, но абсолютно сосредоточенным. В его оранжевом глазе не было ни раскаяния, ни тепла. Была только хирургическая внимательность. – Тридцать семь секунд в запасе, – произнес он ровным, лишенным интонаций голосом. – Ложись. Он указал на плоскую платформу в центре комнаты, рядом с которой стоял огромный, похожий на кольцо сканер. Ло не двигался. Он просто дышал, с трудом втягивая воздух, пытаясь устоять на ногах. Все силы ушли на этот путь. Теперь он был здесь, и внутри оставалась только пустота. Джон, не дожидаясь, шагнул к нему. Его движения были быстрыми, точными, без лишней суеты. Он взял Ло под локоть — не поддерживая, а направляя — и подвел к платформе. – Тебе нельзя терять сознание. Не сейчас. Пока мы не оценим урон. Ло позволил себя уложить. Холодная поверхность платформы просочилась сквозь ткань одежды, заставив содрогнуться. Над ним зажглись лампы, ослепительные и бездушные. Джон склонился над ним, его пальцы быстро и профессионально пристегивали мягкие ремни на запястьях и лодыжках — не для ограничения, как он тут же пояснил монотонно, а чтобы предотвратить непроизвольные движения во время сканирования. – Первичное сканирование займет девяносто секунд. Оно будет глубоким. Может вызвать дискомфорт. Постарайся не двигаться. Ло кивнул, не в силах говорить. Его взгляд скользнул по потолку, по сложным узорам из проводов и излучателей. Он чувствовал себя лабораторным животным, и в этой мысли не было уже ни унижения, ни гнева, лишь усталость и смутная, далекая надежда, что, может быть, здесь, под этим холодным светом, его наконец перестанут мучить кошмары. Джон отошел к консоли. Раздалось тихое гудение. Кольцо сканера пришло в движение, поплыв над его телом с неспешной, зловещей грацией. Свет в комнате приглушился. По телу Ло пробежала волна покалывания, будто миллионы иголок касались его изнутри. Затем появился звук — низкий, вибрирующий гул, который входил в резонанс с костями. Он закрыл глаза. Изображение строилось на главном экране. Джон смотрел, не моргая. Сначала проступил скелет — призрачный, белый, хрупкий. Потом слои тканей, сосуды, нервные пути… И наконец, то, что он искал. Энергетическое поле Искры. Оно было похоже на угасающую туманность. Бледное, разорванное, с огромной черной дырой в центре, в области грудины. От этой дыры, как трещины от удара по стеклу, расходились черные жилы, пронизывая все энергетическое тело, душившие слабые голубые искры, которые еще теплились на периферии. Картина была хуже, чем он предполагал. Яд не просто подавлял — он разъедал, оставляя после себя некротические шрамы на самой ткани души. – Вижу источник остаточного излучения, – пробормотал Джон, увеличивая изображение. – Глубже. Микрочастицы… Вросли как заноза. Организм пытался их изолировать, образовал капсулу из соединительной ткани. Вот почему простого снятия недостаточно. На экране, в центре черной дыры, светилась крошечная, ядовито-фиолетовая точка, окруженная коконом из более светлой материи. – Нужно извлечь, – сказал он, уже обращаясь к Ло. – Физически. Это мини-операция. Ло открыл глаза. Он видел отражение экрана в стеклянных панелях потолка. Видел свою собственную смерть в виде черной паутины. – Сделай что должен, – прошептал он. Голос был тихим, но без колебаний. Джон кивнул. Его пальцы снова забегали по клавиатуре. Он подготовил тонкий, длинный инъектор с иглой-манипулятором на конце, подключил его к сканеру для точного наведения. – Буду вводить местный анестетик и нейростабилизатор. Затем манипулятор. Это будет… неприятно. Но необходимо. Ло снова закрыл глаза. Он почувствовал укол в грудь — резкий, холодный. Потом тепло разливающегося анестетика. Затем — новое ощущение, нечто хуже, чем боль. Ощущение вторжения в самое сокровенное, в ту часть себя, которой не должен касаться никто. Он чувствовал, как что-то тонкое и холодное продвигается внутри него, ведомое холодным глазом сканера. Это было похоже на то, как тебе выковыривают душу пинцетом. Джон работал в полной тишине, нарушаемой лишь тихими сигналами аппаратуры. Лицо учёного-медика было покрыто мелкими каплями пота, но руки оставались идеально твердыми. На экране манипулятор, похожий на светящегося червяка, подбирался к фиолетовой точке. Он обхватил ее крошечными щупальцами, осторожно отделяя от окружающих тканей. Процесс был ювелирным, бесконечно медленным. Один неверный рывок — и яд мог рассыпаться, отравив все вокруг. Ло лежал недвижимо, но его тело напряглось до предела. Каждая клетка кричала о нарушении. Дыхание стало поверхностным, прерывистым. – Почти… – прошептал Джон, больше себе, чем ему. – Есть. На экране фиолетовая точка, теперь заключенная в светящийся контур манипулятора, дрогнула и оторвалась от черной паутины. Джон плавно потянул манипулятор назад. Ло почувствовал, как что-то выходит — ощущение, что из центра его существа выдергивают гнилой корень, черный и бесконечно длинный. Это было освобождение и насилие в одном акте. Его тело вздрогнуло, выгнулось в немом крике. Манипулятор вышел. На его кончике, в поле стерильной энергии, мерцала крошечная песчинка — темная, почти черная, поглощающая свет вокруг себя. Скинтонит. Джон быстрым движением поместил ее в свинцовую капсулу и захлопнул крышку. Гулкое щелканье прозвучало как выстрел. На экране черная дыра не исчезла. Но она перестала пульсировать, расползаться. Она замерла, как шрам. Джон выдохнул. Первый этап завершен. Тело на платформе обмякло, дыхание стало глубже, но неровным. – Яд извлечен, но повреждения остались. Вспышка на критически низком уровне. Он подошел к столу, взял подготовленный инъектор с золотистым раствором. Чистый, стабилизированный скинт. Искра в шприце. – Следующий шаг. Нужно дать толчок. Запустить процесс регенерации. Доза рассчитана, но реакция непредсказуема. Может… не сработать. Или сработать слишком сильно. Он подошел к платформе, нашёл вену на внутренней стороне локтя Ло. Его пальцы были уверенны, но на сей раз в них читалась тень сомнения. – Это необходимо. Лололошка открыл глаза. Его взгляд был мутным, но сознание цеплялось за реальность. Он увидел шприц с золотым светом внутри. Увидел лицо своего альтер-эго — сосредоточенное, отрешенное, но с новой, незнакомой чертой в уголках рта. Неуверенность? Страх? Ученый, боящийся результата своего эксперимента. – Вводи, – просто сказал Ло. Ему уже было все равно. Он прошел через слишком многое, чтобы бояться еще одного укола. Джон ввел иглу. Нажал на поршень. Сначала ничего. Потом — волна тепла. Жгучего, стремительного, будто в жилы влили расплавленный металл. Мироходец вскрикнул, дернулся, но ремни удержали его. Тепло нарастало, превращаясь в пожар. Оно бежало по сосудам, достигало сердца, взрывалось в мозгу. Казалось, его сжигают изнутри. Он видел вспышки золотого света за закрытыми веками, слышал гул в ушах, нарастающий до грохота. На экране энергетическая карта взорвалась хаосом. Бледная туманность Искры заклубилась, в ее центре зародилось золотое ядро. Оно пульсировало, пытаясь раздуться, но черные шрамы, оставленные ядом, сжимали его, не давая разрастись. Шла война. Жизнь против смерти, свет против тьмы, вставшей на его же собственной территории. Тело билось в конвульсиях. Джон бросился к консоли, вводил стабилизаторы, нейтрализаторы, пытаясь сгладить реакцию, не дать молодой Искре порвать и без того поврежденные связи. – Держись! – крикнул он, в голосе прорвалось что-то человеческое и отчаянное. – Проклятье, держись! Ло не слышал. Он плыл в огненном океане. Вспышки памяти проносились перед ним, яркие и обрывочные: смех Араэля, холодный блеск осколка на столе Эбардо, синий свет его собственной, давно забытой силы, руки Джона, поправляющие электроды на виске сына… И сквозь весь этот хаос — тонкая, звенящая нота. Чистая. Ясная. Голос его собственной Искры, которую он не слышал много лет. Она была слабой, испуганной, но была. Пожар внутри начал стихать, сменившись глубокой, пронизывающей дрожью. Конвульсии прекратились. Он лежал, весь в холодном поту, дыша прерывисто и громко. На экране картина стабилизировалась. Черные внутренние шрамы никуда не делись, но золотое ядро в центре больше не сжималось. Оно светилось. Тускло, неровно, но — светилось. Как первый уголь в потухшем костре, на который дунули. Харрис откинулся на спинку кресла, провел рукой по лицу. Он смотрел на экран, на биометрические показатели, которые медленно, очень медленно поползли вверх с самого дна. – Стабилизация… наступила, – произнес он хрипло. – Критическая фаза миновала. Он подошел к платформе, расстегнул ремни. Его движения стали менее резкими, почти осторожными. Ло не двигался. Он просто лежал и смотрел в потолок, чувствуя, как внутри него что-то перестраивается. Боль ушла. Осталась глубокая, костная усталость и… тишина. Не та, мертвая тишина яда, а тишина после бури. Пустота, но не безысходная. Чистая, как лист белой бумаги. Джон помог ему сесть. Тело не слушалось, было тяжелым и чужим. Ученый поднес к его губам пластиковый стакан с водой. Ло сделал глоток. Вода казалась невероятно вкусной и живой. Они молчали. Что можно было сказать? Спасибо? За то, что сначала разрушил, а потом собрал? Извиниться? За то, что собрал слишком поздно и слишком грубо? Слова застряли где-то в горле, бессмысленные и ненужные. Джон отвернулся первым. Он подошел к столу, где лежала свинцовая капсула с песчинкой яда. – Ее нужно уничтожить. Правильно. В реакторе материи-антиматерии, – сказал он больше самому себе. – Но не сейчас. Учёный повернулся к Ло. Его лицо снова стало маской, но маска эта дала трещину, и сквозь нее проглядывала усталость всего мира. – Ты не можешь вернуться туда. Сразу поймет. Искалеченное состояние пройдет, появится… нечто новое. Он это заметит. Ло медленно кивнул, смотря на свои руки. Они все еще дрожали, но уже иначе. – Куда? Джон задумался. Его взгляд скользнул по лаборатории, по экранам, по тихому гудению аппаратов. – Здесь. Пока что так. Лаборатория изолирована. У меня есть право на конфиденциальные исследования. Он не войдет без предупреждения. А предупреждение даст нам время. «Нам». Слово повисло в воздухе, хрупкое и неловкое. – Тебе нужен отдых. Глубокий. Тело и… все остальное должно восстановиться. Процесс займет дни. Недели. – Джон указал на небольшую боковую дверь, ведущую в крохотную жилую кабину, где он иногда ночевал во время долгих экспериментов. – Там. Ло посмотрел на дверь. Потом на Джона. На человека, который был и палачом, и врачом, и причиной, и спасением. Противоречия сливались в одно целое, слишком сложное, чтобы его разобрать сейчас – Араэль… – начал Лололошка, но был прерван. – Я знаю. Он внизу с друзьями. Они в беде — я видел аномалии в данных по нижним секторам. Но твое состояние — мой приоритет. Если ты рухнешь, ему не поможет никто. Сначала стабильность. Потом — план. Ло снова кивнул и затем попытался встать. Джон не стал помогать, лишь внимательно наблюдал, готовый подхватить, если тот упадет. Ноги держали. Шаг был неуверенным, но это был его шаг. Он дошел до двери кабины, открыл ее. Внутри была узкая койка, стол, оцинкованная раковина. Клетка, но другая — чистая, без запаха лжи и яда. Он вошел и закрыл дверь. Не запер. Просто закрыл. Джон остался один в сиянии мониторов. Он взглянул на график, где линия жизни медленно, но неуклонно ползла вверх, потом на свинцовую капсулу, потом на свои руки, которые только что совершили чудо и кощунство в одном флаконе. Он подошел к главному компьютеру и вызвал данные по нижним секторам. Аномалии нарастали — там, в темноте, где были дети, зрело что-то, что его приборы с трудом классифицировали. Нечто иное, древнее и хищное. Одна проблема сменяла другую. Но сейчас, в этой тихой, яркой комнате был островок шаткого, выстраданного затишья. Он купил им время. Несколько дней, недель, чтобы исцелить одно тело и приготовиться к новой битве. А за стенами лаборатории, в своих покоях, Эбардо, наверное, уже заметил исчезновение. И тишину в системах. И скоро эта тишина его насторожит. Но это уже был завтрашний вызов. Сегодня же, впервые за долгое время, Лололошка уснул сном без кошмаров, а его альтер-эго не пытался бежать от груза того, что сам натворил и начал вычислять, как это исправить.