Бог и Смертный

Перед Строителем на каменной плите лежала простая свеча, одно из перьев Теламона — белое, изогнутое, с краем, словно подрезанным когтем — и его подношения: маленькая буханка хлеба и четыре блестящих куска материала, похожего на золото. Всё было уложено аккуратно, с почти ритуальной точностью, хотя Байлдермен то и дело подправлял расположение свечи — не потому что следовал какому-то древнему предписанию, а просто потому что так казалось… важнее. На вид. Для образа. Он выдохнул. Сел на корточки. Осмотрел «алтарь». Перо сверкает. Хлеб пахнет теплом. Золото блестит ровно настолько, чтобы о нём задумался кто-нибудь более небесный, чем он сам. — Ну… — пробормотал Байли себе под нос, — если ты правда птица, то хлеб должен сработать. Может, ещё и семечки стоит подбросить. Или крошки. Мелкие. Для божественной эстетики. Он ухмыльнулся собственным словам и тут же слегка поморщился: в этом святилище шутки имели обыкновение разноситься шире, чем планировал их автор. За три года работы с Теламоном Байлдермен привык к тому, что формальных правил было мало, а невидимых — слишком много. Теламон позволял себе быть капризным, раздражённым, порой почти милостивым, а иногда и вовсе отсутствующим — неделями. Он принимал дерзость, но лишь до момента, когда она вдруг переходила грань. Проблема в том, что сама грань двигалась, как пыль на ветру, и зависела исключительно от… погодных условий внутри божества. Он знал, что не следует вставать, пока не получит разрешения. В прошлый раз он попытался — и получил крылом по плечу. Без предупреждения. Без слов. Только короткий шлёп, от которого зазвенело в ухе и он на день потерял способность поднимать руку выше головы. Ни следа. Только ноющее напоминание: это был удар, а не благословение. Сегодня он не собирался рисковать. Это была проверка. Поддерживать Теламона в благодушном настроении, пока тот снисходит до взаимодействия с этим куском мира. Соблюдать ритуал. Убедиться, что бог не скучает, не сердится, не вынашивает мысль сжечь города или столкнуть королевство в пепел — опять. Он вдохнул и зажёг свечу. Огонь вспыхнул ровно. Без треска, без искры. Воздух стал гуще. И затем — звук. Не гром, не шорох. Разрыв. Пространственный шов. Байлдермен не поднял головы. Просто знал: он пришёл. Присутствие Теламона невозможно спутать. Оно напоминало шторм, разглядывающий берег — не потому, что хочет ударить, а потому что может. Крылья — массивные, как флаг богов — расправлялись за спиной с гулом. Меньшие, возле висков, били воздух с нервной частотой, будто божество раздражал даже факт материализации. — Ты… — проговорил Теламон, голос с хрипом, многослойный, как голос птицы в разное время суток. — Ты… предложил это? Байли медленно поднял глаза. Не спеша. С привычной осторожностью — и капелькой вызова. — Ну да. Перо — твоё. Свеча — для канала. Золото — ты любишь блестящее. А хлеб… — он позволил себе тонкую улыбку. — Ну… птицы же любят хлеб, разве нет? Теламон застыл. Не пошевелился ни одной перьевой жилкой. Только его глаза — слишком круглые, слишком блестящие — сузились, что-то в этом предложении оскорбило не только его ум, но и саму небесную структуру. — Ты сравнил меня… с городской голубятней? — Я не уточнял породу. — Байлдермен пожал плечами. — Хотя если хочешь, я могу в следующий раз принести батон и щепотку проса. Вдруг клюв не справится с коркой. Теламон исчез. Точнее — мгновенно оказался на шаг ближе, и воздух содрогнулся от движения крыльев. Один взмах — и алтарь содрогнулся, хлеб покатился вбок, свеча чуть не погасла. Перо, словно обидевшись, взмыло вверх и закружилось. — Ты забавляешься, смертный? — Ты скучаешь, божество. — Я могу испепелить твой скелет одним взглядом. — А могу принести тёплый лаваш. — Байли вскинул бровь. — Выбирай. Теламон уставился на него. Долго. Молча. Крылья за спиной колыхались, как на ветру, которого не было. Затем он склонил голову, медленно. — Принеси мне в следующий раз… мясо, — прохрипел он. — Я не питаюсь булками. Байли кивнул. И, не удержавшись, добавил: — Ну, разве что немного поджаренной кожи… знаешь, с хрустящей корочкой. Теламон не ответил. Он просто медленно развернулся, проходя мимо, почти касаясь своим пером лица Байлдермена. Теламон замер на пару секунд, а затем отстранил крылья — в знак того, что Байлдермену позволено подняться. Байлдермен выпрямился, сдержанно выдохнул и потянулся, будто скинул с плеч невидимый груз. — Благодарю, — сказал он, чуть растягивая слова. — Колени уже начинали проклинать меня. Теламон остановился на полпути к алтарю и обернулся. Одна бровь поднялась. Он смотрел на Байлдермена с лёгким непониманием. — Разве ты не молод? — спросил он. — Для смертных. Разве твоя плоть уже так… рассыпается? — Моложе некуда, — кивнул Байли, отряхивая ладонью джинсы. — Но стоять на коленях час — удовольствие не из дешёвых. Даже молодость не спасает от затёкших суставов, увы. Он посмотрел на Теламона чуть снизу вверх. За три года между ними выработался тонкий баланс, где лишнее слово могло закончиться щелчком крыла по затылку. Но сегодня Теламон молчал. Вместо ответа бог только фыркнул, словно недоволен был не Байлдерменом, а самой хрупкостью человеческой плоти. — Постарайся не рассыпаться, — сказал он холодно. — Ты мне ещё нужен целым. Байлдермен хмыкнул. Тихо, едва заметно. — Хм. Значит, тебя всё-таки волнует состояние смертного? — бросил он с прищуром. — Неужели мне это не почудилось? Теламон не ответил. Только прошёл мимо, медленно, шаг за шагом. Перевёл взгляд на алтарь. Подношения остались нетронутыми. Один щелчок пальцев — и буханка хлеба взлетела вверх. Повисла на мгновение в воздухе и исчезла. Без звука. Без света. Просто — нет. Байлдермен задержал взгляд на пустом пространстве. Он давно задавался вопросом, куда именно исчезают дары. Может, где-то там, наверху, у божества есть что-то вроде личного уголка. Что-то закрытое, где никто не может его видеть. Не обязательно гнездо. Но место, где он может быть сам собой. Эти мысли он, конечно, держал при себе. Осмотрев остальные подношения, Теламон наконец выпрямился. Руки скрестились за спиной, широкие крылья чуть дрогнули и расправились. — Не льсти себе, — бросил он, скользя взглядом по Байлдермену. — Просто я ещё не нашёл замену, которая бы не разочаровала меня меньше. Пауза. — Хотя… — Теламон чуть прищурился. — Эта твоя буханка почти убедила меня пересмотреть приоритеты. Он сказал это сухо, с равнодушием, которое легко спутать с раздражением. Почти. Байлдермен хихикнул. Снова. По старой привычке, что являлось почти теплом, если Теламон мог вообще различать такие оттенки. — Серьёзно? — усмехнулся он, скрестив руки. — Ну и чем бы, по-твоему, я должен был тебя задобрить, а? Сырыми мышами? Молчание длилось ровно столько, сколько Теламон считал нужным. Затем — одно слово, короткое. — Кровь. На его лице мелькнуло нечто похожее на улыбку. Он сразу отвернулся, будто уже сказал всё, что хотел. Байлдермен поморгал, чуть приподняв бровь. — Прости, что? Теламон остановился, не оборачиваясь. Его голос стал жёстче: — Кровь, — повторил он и бросил короткий, холодный взгляд через плечо. — Ты глух, или просто невнимателен? Байлдермен вздохнул и развёл руками. — Просто не ожидал такого, вот и всё. Божество фыркнуло и, не скрывая раздражения, заговорил: — Это редкость. Не то, что обычно просят. Даже те, кто рядом со мной, редко предпочитают такое. Сейчас кровавые дары — игрушка для мелких сил. Те, кто тщится казаться большими, чем есть на самом деле. Их культы, их жалкие ритуалы… забавно наблюдать, как они карабкаются вверх без крыльев… Он замолчал. На полуслове. Глаза сузились. — Что ты делаешь? Байлдермен стоял молча. Его серая куртка с эмблемой Роблокс была расстёгнута и спущена с плеча. Простая чёрная майка следом — чуть приподнята. Он обнажил плечо. В пальцах — лезвие. Остриё ещё не вонзилось, но уже надавило на кожу, оставляя едва заметную красную полоску. — Ты ведь хочешь крови, да? Глаза Теламона были широко раскрыты, смесь удивления и шока. Но он видел не только это. Его зрачки казались чуть больше обычного, и он не отрывал взгляда от места, где металл целовал кожу. Строитель знал ответ. Он толкнул лезвие, стиснув зубы, когда воздух ударил по нервам, и ярко-красный цвет запузырился, быстро темнея по мере накопления. Теламон дёрнулся, но не отвернулся. Он продолжал наблюдать, без всякого выражения. Он так сильно напоминал ему птицу. Строитель взглянул на него. Возможно, он копнул немного глубже, чем собирался, судя по тому, как быстро кровь накапливалась. Он вытер клинок о штаны и вложил его в ножны. Теламон всё ещё не двигался, продолжая смотреть жёлтыми глазами, сверкающими под капюшоном мантии. Можно было подумать, что божество просто заморозилось, но это не так. От этого становилось даже немного не по себе. Он двинул предплечьем в сторону Теламона. — Ну? Вот твоё кровавое приношение. Байли заметил, как крылья у висков затрепетали, издав лёгкое шуршание, а затем в одно мгновение бог оказался рядом, схватил его и, казалось, колебался, наблюдая, как тёмные ручейки стекают по его коже. И Теламон ничего не мог с собой поделать. Он склонился и провёл языком по следу крови, медленно, от запястья до самой раны. Затем губы сомкнулись на порезе. Байлдермен вздрогнул, лицо вспыхнуло — бог заметил это краем глаза. Подданный отвёл взгляд, но этого хватило. Ухмылка расползлась по губам божества, тёплая и довольная. Вот она, настоящая реакция. Достаточно одного прикосновения, одного дыхания на его коже — и вся вызывающая бравада испарилась. Крылья на висках и спине задрожали от возбуждения, он прижался сильнее, втягивая тёплую, насыщенную кровь. Каждая капля скользила по языку — свежая, настоящая, отданная по доброй воле. Теламон тянул жадно, но точно, будто боялся упустить хоть глоток. Это было больше, чем просто подношение — это был дар. Такой редкий. Почти никто не решался на это. Они приносили что-то мёртвое, безвкусное, лживое. А здесь… плоть ещё тёплая, пульс под кожей, доверие, смешанное со страхом. Он знал, что этот смертный — другой. Уникальный. Он чувствовал это каждой клеткой. Байлдермен едва слышно выдохнул. Теламон тут же ослабил хватку. Нужно быть аккуратнее. Он приоткрыл рот, провёл языком по губам, по порезу, смакуя остатки, и вернулся к ране, втягивая остатки глубже, чувствуя, как биение сердца поднималось к его губам. Только когда кожа под пальцами стала чуть прохладнее, а лицо Байлдермена утратило цвет, он остановился. Теламон выпрямился, проводя пальцем по нижней губе. Грудь медленно вздымалась от дыхания. Он смотрел на своего подданного — не с жалостью и не с сожалением. С восхищением. Теламон в конце концов отпустил запястье. Кожа под его когтями была в беспорядке: красные, неаккуратные царапины пересекали тонкую плоть, оставленные скорее по неосторожности, чем намеренно — но всё равно предельно ощутимо. Он сжал его слишком сильно. Слишком долго. Настолько, что суставы скрипнули, кость готова была вот-вот треснуть. Лишь в последний миг бог ослабил хватку, как будто спохватившись, что может ненароком сломать своего дорогого ученика. Увлёкся. Такое с ним случалось. Особенно сейчас. Теламон слегка наклонил голову вбок, как птица. Его взгляд опустился на ту самую рану, в которую он почти впился зубами. Байли повезло, что бог ещё сохранял остатки рассудка. Честно говоря, он бы впился. Без колебаний. Если бы не беспокойство — крохотное, слабое, но всё же живое — что Строитель потеряет руку. Но, боги… он хотел большего. Он хотел высосать каждую унцию досуха. Хотел лизать, пить, втягивать — пока кожа не побледнеет, пока тело в его руках не обмякнет. Он хотел чувствовать, как капли скатываются по языку, пока тот улавливает металл и тепло. Он хотел — он мог. Потому что ничто не было вкуснее тех, кто был посвящён богам. Особенно таких, как Байлдермен. Но, к сожалению… Ему нравился Строитель. Он был одним из его. Избранных. Любимец. О, он бы сделал так много для него. Так много. Только чтобы сохранить. И зная, что он готов отдать ему свою кровь?.. Боже— — Т-тел… э-э, у тебя… — Байли слабо приподнял руку, немного пошатываясь, заикаясь от слабости. Его указательный палец неловко ткнул в сторону лица божества. — У т-тебя на губах… Голос Байли вырвал его из транса. Слегка заикаясь, ещё не до конца оправившись от боли и потери крови. Теламон моргнул, будто не сразу понял. Потом вытер язык по губам — медленно, с театральной ленцой. Пробуя остатки. Смакуя. Сделал вид, что это жест из вежливости. Что ему всё равно. Что он не получает от этого удовольствие. Но внутренне — он знал правду. Это было блаженство. Они молчали, глядя друг на друга. Минуту. Или, может, больше. Лицо смертного вновь налилось краской под прощающим, неуместно спокойным взглядом. Байли всегда чувствовал себя неловко под прицелом глаз, а тут — два жёлтых, не мигающих, сверлят его насквозь. Это… напрягало. Он отвернул взгляд. Смущённо, порывисто. Его белоснежные, пустые глаза скользнули в сторону, скрывая эмоции. Теламону они нравились. Тайно. Эти глаза были такими… чистыми. Неизменными, в отличие от смертных лиц, что искажаются от страха, боли, слабости. Он мог смотреть в эти глаза бесконечно. Но сейчас — они были отведены. Молчание затянулось, пока бог, наконец, не решился нарушить тишину. — …Твой дар… — пробормотал он глухо, сухо. — Он ценен. Более чем. В голосе уже не было прежнего голода и жара. Слова были сжаты, он напомнил себе, кем должен быть. Не жаждущим чудовищем, а холодным, отстранённым божеством. Владыкой. Надменным. Теламон отступил обратно в эту оболочку, как птица в оперение, и взгляд стал жёстче. А Байли наоборот — расправился. Хмыкнул. На губах снова появилась его вечная, немного нахальная ухмылка, с легким прищуром. — О, так это у тебя такой способ выразить признательность? — протянул он с усмешкой. — Кровь с мясом вместо «спасибо»? Теламон не ответил сразу. Пожал плечами, отворачиваясь в сторону. — Мне не нужно благодарить тебя. — А стоило бы. Особенно если когда-нибудь захочешь… повторить. — Байли лениво достал запасной бинт и начал обматывать повреждённое запястье. Рана больше не кровоточила. То ли благодаря Теламону, то ли просто закончилась кровь — он не был уверен. Бог резко шикнул, раздражённо хлопнув крыльями, создавая сильный порыв ветра. Перья на его спине и висках дрогнули. Да как он смеет… требовать благодарности? От бога? От неба?! — Хватит, смертный. Но голос был не злым. Скорее… сбитым с толку. Уязвлённым. И в этом тоже было. Осознание, что под слоями божественной гордости была трещина. И Байли её нашёл. Байлдермен, конечно, не мог не воспользоваться моментом. — Слушай… ты вроде как бог, да? — начал он, хитро прищурившись. — А краснеешь, будто только что из ада вернулся. Теламон резко дёрнулся, как от удара. Щёки вспыхнули — резким, резиново-тёплым румянцем, будто его пронзили молнией. Он тут же резко отвернулся, махнув крылом так, что то закрыло половину его лица. Сквозь перья виднелась только часть уха, раскрасневшегося не хуже щеки. Поступок — детский, нелепый, но, чёрт побери, невыносимо живой. Он скрипнул зубами, гулко, яростно, и хлопок его крыльев разнёсся по алтарю почти как раскат грома. Воздух дрогнул. Пыль закружилась над каменным полом. — Замолчи, — рявкнул бог. Но Байлдермен только расплылся в ещё более дерзкой ухмылке, ухитрившись выглядеть одновременно усталым и довольным. — Да ты не такой уж и ледяной, как прикидываешься, — подкинул он, нарочно ласково. — Прямо таешь, стоит тебе сказать что-нибудь милое. Теламон вздрогнул от ярости. Или от стыда. Он сам не знал. Под пальцами всё ещё пульсировала отдача от запястья смертного, тепло которого не исчезало. Он чувствовал его, как будто держал сердце Байли в ладони. И это бесило. Бесило до тошноты. Его раздражали эти ухмылки. Эти лёгкие подколы. Даже не сами слова — нет. А то, что они делали с ним. Он, владыка небес, бог, бог, бог, терял над собой контроль перед человеком. Смертным. Хрупким. Язвительным. Непокорным. И больше всего его бесила эта милая мордашка. Когда Байли смеялся — по-настоящему, не злобно, не язвительно, а свободно — у него появлялись мелкие морщинки в уголках глаз. Он наклонял голову чуть набок, слегка прикусывал губу, и Теламон… Теламон каждый раз напрягался. Он смотрел на него — и сдерживал себя. Сдерживал себя, чтобы не сорваться, не обхватить его руками и крыльями, не прижать к алтарю. Чтобы не выдрать из него каждый вздох, каждый звук, каждый тёплый клочок дыхания, не забраться внутрь, не забрать всё, до последнего. Вот почему он исчезал. Неделями. Иногда месяцами. Не потому что был занят. А потому что иначе он бы сорвался. Он уходил. Просто чтобы остаться богом. Жар под кожей стал нестерпим. Теламон больше не мог ясно мыслить. Всё, что составляло его хладнокровную, божественную сдержанность, рухнуло за секунду, разлетевшись, как стекло под молотом. Когда Байлдермен снова открыл рот — очередная насмешка, даже не особо злая, просто по инерции — Теламон сорвался. Одним стремительным движением, бог схватил его за горло и с яростью повалил на пол. Камень под спиной смертного глухо стукнул, воздух вырвался из лёгких. Глаза Байли распахнулись, и даже без зрачков в них читался шок. Он застыл — полностью, замер, даже не сразу понял, что происходит. Теламон нависал сверху. Его зрачки сузились до тонких щелок, золотые глаза горели. Щёки пылали, шея тоже — лихорадочно-красная от жара, с каплями пота, скользящими вдоль ключиц. Дыхание срывалось с хрипотцой. Байлдермен дёрнулся, хотел что-то сказать — может, пошутить, может, спросить, какого чёрта вообще происходит, — но Теламон сжал пальцы крепче, не давая ни слова вырваться. И в следующую секунду его губы врезались в губы смертного. У Байли не было шансов. Этот поцелуй был не про романтику. В нём была ярость, нужда, голод. Бог словно пытался отнять у него дыхание, захватить целиком, впитать, как только что пил его кровь. Из горла смертного вырвался стон — непроизвольный, удивлённый, сдавленный. Пальцы сжались на ткани у запястий Теламона, но сопротивления не было. Только тёплое тело под ним и оглушающая тишина алтаря, прерванная только хрипами и губами, впившимися друг в друга. Он хотел большего. И знал, что теперь уже не остановится. Как только он получил ответ на поцелуй, язык божества тут же проник в тёплую полость рта его подданного, не дожидаясь разрешения, не проявляя ни капли терпения. За это он был вознаграждён ещё одним, ещё более отчётливым, восторженным стоном, вырвавшимся из распахнутого рта смертного. Теламон не дал ни секунды передышки — он наседал, давил, овладевал, целуя с таким напором, что Байли закатывал глаза к небу, бессильно цепляясь пальцами за ткань. Хватка на шее усиливалась, как будто бог пытался выдавить из него последние капли воздуха за каждое сладкое, жалобное поскуливание, что срывалось с губ, ещё недавно выкрикивавших дерзкие насмешки. Он изучал его — жадно, агрессивно, жруще — проводил языком по нёбу, по зубам, цепляясь за каждый дюйм, будто хотел проглотить целиком. Впрочем… так оно и было. Наконец, с последним рывком, Теламон отстранился от припухших, покрасневших губ. Между ними потянулась тонкая нить слюны — полупрозрачная — и исчезла в тот же миг. Теламон ухмыльнулся, коварно, смотря на этот раскрасневшийся беспорядок под ним. Рот слегка приоткрыт, глаза запавшие от удовольствия, а губы всё ещё блестят от слюны. От такой картины божество хлопнуло массивными крыльями несколько раз — в попытке остудить жар, сбить себя, прийти в себя. Но тщетно. Он никогда не видел никого более прекрасного. Ни один ангел, сущий на небесах, не мог сравниться. Этот смертный и был его ангелом. Его падший, живой, дрожащий — его. Когтистая рука наконец отпустила шею подданного. Байли глотнул воздух и, всё ещё захлёбываясь жаром, заикаясь, выдавил: — Ч-чт-то это… было?.. Ты… совсем спятил, чтоли… Но договорить не успел. В ту же секунду божество резко наклонилось, и его губы прижались к тонкой шее. Он даже не пытался сдерживаться. Не проронив ни слова, Теламон вонзил клыки в плоть — глубоко, с напором, как в голодном безумии, и Байлдермен вздрогнул всем телом. Из его горла вырвался резкий, высокий писк, прежде чем дыхание полностью сбилось. Он не успел обработать прошлые действия, не успел отреагировать, как снова — снова — из него высасывали кровь, жадно, грубо, до звона в ушах. На этот раз без притворства, без попытки быть аккуратным. Ему ничего не оставалось, кроме как сдаться. Его руки медленно обвили спину Теламона, пальцы вцепились в тёплые перья и ткань. Он прижался, доверчиво, без остатка — в эти лапы, в эту силу. Только его. Теламон облизал повреждённую кожу в том самом месте, куда только что вонзил клыки, замедленно, с дразнящим нажимом, смакуя остатки вкуса. Его губы скользнули к уху смертного, и дыхание горячей волной обдало нежную кожу. — Я из тебя весь воздух выбью, — прошипел бог. — Сдеру эту наглую ухмылку с твоей мордашки, понял?.. Ты дни считать будешь, сидеть не сможешь… И будешь вспоминать, как сам меня дразнил. Каждое его слово будто опускалось в живот Байлдермена, скручивая его изнутри в тугой, пульсирующий узел. Ноги сами подгибались от осознания того, что тот с ним сделает. Усмешка поступила на губах Теламона. Ему нравилось, как подданный начинает нервничать. Не задумываясь о том, сколько трепета это вызывает в его “ангеле”, бог провёл когтями по щеке Байли, лениво, чуть царапая кожу, а затем сжал его пухлые щеки в ладони, оставляя два алых следа от когтей на сероватой коже. Глаза смертного забегали по сторонам, он даже не знал, куда смотреть, когда божество подался вперёд и оказался с ним нос к носу. И тогда, едва касаясь губами его уха, Теламон прошептал, сдавленно и почти срываясь на стон: — Я хочу выебать из тебя всю дерзость, слышишь?.. Пока не начнёшь молить, чтоб я остановился… а потом всё равно не остановлюсь. По позвоночнику Байлдермена пробежал ледяной жар, от которого дыхание сорвалось, грудная клетка вздрогнула.