Чайный клуб

«Если вы когда-нибудь будете проходить мимо моего дома, — сказал Бильбо, — входите не стучась. Чай подается в четыре, но милости прошу во всякое время».

Дж.Р.Р.Толкин

Давно известно, что людей объединяют их увлечения. Будь то хобби, музыка или книги. А еще взгляды и принципы, которым они придерживаются. И такие простые на первый взгляд вещи вроде «зеленый чай» или «крепкий американо» по утрам. Нашу взбалмошную компашку объединяло, по правде говоря, все вышеперечисленное. Всего понемножку из самых разных сфер нашей жизни. Но вот обнаружить довелось сей факт далеко не сразу, а, по издревле сложившимся постулатам: именно тогда, когда меньше всего того ожидаешь. Началось все с моей неуклюжей беготни в университетской столовой — я тогда здорово разозлился, потому что Мэтью — неистовый сосед с первой парты — носился с моим галстуком, словно трофеем (обнаружил у тогдашней пассии, с которой я проводил время). И в тот же ясный мартовский день я пролил кипяченый чай на жилетку Лоуренса — тогда еще незнакомца с медицинского факультета. Он едва не расплакался, смотря мне прямо в глаза, а потом сбежал, сверкая пятками, в ближайший туалет. Последовал ли я за ним, возможно, спросите вы. Вовсе нет. Загладил ли вину перед странным мальчишкой в облезлых очках и галстуком-бабочкой у самого горла? Да. Знаете ли, родители вырастили меня благовоспитанным джентельменом. Хоть по моей неусидчивости и проказам, гусеницей преследовавших со школьных времен, этого и не скажешь. Я был выходцем из той самой элитарной английской семьи, где ты корнями упираешься в дворянский титул, снуешь по огромным особнякам и забавы ради разводишь породистых лошадей. Мою любимицу, кстати, звали Джульетта — прелестная кобыла пятнистой окраски с самой густой и длиннющей гривой, что мне довелось лицезреть. Матушка недолго раздумывала, прежде чем дать ей имя Шекспировской героини, поэтому извините за банальность, — такова воля старших. И, раз уж я уже упомянул, что моя родословная опережала меня самого, –обучение я проходил в престижнейшем в Англии — Оксфорде. Ведь многообещающим джентельменам пристало учиться только в подобных заведениях, верно? Хотя я придерживаюсь мнения, что мы с Мэтью с большим успехом могли бы и остаться в Бермингеме — прекрасном английском городке, где мы родились и пошли в школу; начали читать литературу и пристрастились к творчеству одного конкретного Толкина, по стопам которого и пошли прямиком в Оксфорд. И даже моего близкого друга подобное увлечение не обошло стороной, учитывая, что книги он воспринимал сейчас скорее в качестве подставки для бренди, нежели кладезь знаний о мире. Эти детские, на первый взгляд, забавы и привели нас по итогу к дополнительным занятиям по поэзии, которые Мэтью посещал по большей части из-за моей прихоти, но все же с ярым удовольствием, не уступающем моему. Уроки проходили в самом безлюдном крыле университетского здания, откуда открывался приятный вид на старинные дубовые кроны, усеянные моховым ярусом, и вереницу ветхих фонарных столбов. Люди изредка захаживали сюда, поэтому картина за окном оставалась довольно статичной и по-зеленому живописной. Лишь чернильные вороны, сбежавшие, видимо, из Лондонского Тауэра, бередили листву и наслаивались на завывания ветра своим говорливым голосом. Я выучил наизусть не только открывающийся со двора пейзаж, но и положение предметов в кабинете: шкаф в дальнем углу всегда был чуть-чуть приоткрыт, а произведения сестер Бронте лежали ровно по хронологии на подоконнике у преподавательского стола; выучил и рассадку студентов, что менялась лишь при командных заданиях, и чирикающий звук мела, стоило ему начать рисовать волны на доске. Все потому, что выдумывая рифмы, невольно обращаешь внимание на окружающую тебя действительность — так много копаешься внутри своей головы, что остаешься наедине со всем неживым и молчаливым. И когда эта самая тишина достигала своего конца, мы воспроизводили поэзию громогласно и живо. И наш преподаватель — мистер Маннет (и это вовсе не отсылка на «Повесть о двух городах») — всегда вслушивался в нее, словно музыку, и реакцию выдавал исключительно положительную, как бы нахваливая за приложенные старания. Даже в тот раз, когда Мэтью безбожно напился из-за очередного денежного спора и в абсолютно нелепой манере сравнивал женскую фигуру с бутылкой коньяка (потом, конечно же, получил за это несколько гневных комментариев свидетельниц его бессознательного выступления и непривычно лишился женского внимания). Те, порой неловкие, часы, что мы проводили в густо освещенном кабинете, населенном свежими умами, готовыми бороздить новые и новые дали, — позволяли отдохнуть от навязанных титулов и грузной учебы. Все здесь собравшиеся хотели быть по-своему услышаны; искали способы убежать от скудной, по минутам расписанной реальности. Но особенно здорово было делать это с кем-то еще: кто хорошо тебя понимает. Например, за чашечкой зеленого мятного чая. Или какао с доброй порцией коричного порошка… Небольшая кофейня в коттеджном стиле, расположенная в добрых десяти минутах от главного здания из белого камня с готическими шпилями, располагала и тем, и другим. Именно там мы и проводили большую часть свободного от занятий времени: выполняли задания, болтали и вливали в себя тонны горячей жидкости, заправляя приторно-сладкими пирожными. Мое извинение перед Лоуренсом приняло именно такой, довольно незаурядный вид: я предложил ему выбрать любые позиции из меню за свой счет и по-мужски пожать руки в знак примирения. Все же не хотелось доводить такую нелепицу до директора и, чего хуже, — родителей. Тогда я и прознал, что он в восторге от малиновых тарталеток и горячего шоколада с густой сливочной шапкой (это объяснялось его постоянной мозговой деятельностью). Но что важнее: он оказался огромным любителем собственных сочинений, что так отличались от привычных ему наук, требующих точных фактов и рамок. На этой дружеской ноте он и стал захаживать в «Сахарную звездочку» вместе с нами, чтобы впоследствии и присоединиться к занятиями по поэзии, которые мы только недавно начали посещать. — Нам нужно придумать название! — подтягивая галстук, что и так плотно висел на его шее, воскликнул Лоуренс. — Избавьте меня от этих клеймений, — Мэтью потягивал ягодный чай, перелистывая свежее издание местной газеты. Наверняка, изучал очередные политические распри — наш университетский профиль интересовал его куда больше моего. — А что, замечательная идея, — поддержал я, со звоном отставив белоснежную чашку. — Джеймс…– если он называл меня полным именем — значит был чем-то предельно недоволен. — Если ты будешь всегда делать такое снобское лицо, с тобой перестанут общаться не только девчонки. — Дамы меня обожают, — тряхнул золотистыми локонами, что те волнами опали, заслоняя острые скулы. — До тех пор, пока ты не разбиваешь им сердце. За соседним столиком послышался нескрываемый смешок. Народу в кофейне было немного — большинство студентов уже давно разбрелись по комнатам, а более взрослая часть населения к этому часу и вовсе засиживались дома до наступления рассвета. Поэтому отследить обладателя столь явной реакции на наши высказывания — оставалось делом времени. Он сидел, облокотившись на спинку глубокого кресла с цветастым узором, и наслаждался горячим кофе: пар клубился меж пальцев, что придерживали чашку за позолочённую кайму. Его волосы были вороньего оттенка, беспорядочно вьющиеся на кончиках; губы дугой растягивались в ухмылке, а глаза отдавали заискивающим блеском. Я абсолютно точно уже был знаком с этой надменной манерой и безразличием ко всему вездесущему: мы вместе посещали занятия по поэтическому искусству. Однако, одно дело — видеться в классе, и совсем другое — здесь. Разумеется, мы были далеко не единственными, кто приходил разнообразить усидчивые будни за тонной бумажкой волокиты в кофейню или другие местные заведения. Но подготавливать собственные сочинения для дальнейших дискуссий в классе внутри «Сахарной звездочки» — был удел исключительно нашей, все еще безымянной компании. — Я сказал что-то смешное? — встрепенулся Мэтью, оглядываясь через плечо в сторону того же столика, что и я. — Да ты сам по себе смешон, Линтон, — наш новоиспеченный собеседник поднялся со своего ложе и, скрестив ноги, остановился около нас. Его рубашка была расстегнута на две верхние пуговицы — достаточно для того, чтобы открыть виду его выпирающие ключицы с вереницей родинок; галстук небрежно свисал подле ворота, а рукава были закатаны выше локтя — я невольно обратил внимание на венистые линии, коими были объяты его длинные, под стать росту, руки. — А ты, я смотрю, больно в себя поверил, да, Хэвишем? И как вообще такие, как ты выкроили себе дорогу в Оксфорд… — Ладно вам, с чего эта вражда? — Лоуренс окинул их обоих безоружным выражением лица, мысленно пытаясь совладать со вспыхивающими то тут, то там искрами. Вопрос был задан с самыми лучшими побуждениями, но его суть оставалась беспочвенна. Все мы так или иначе это осознавали. Тэйт Хэвишем являлся самой настоящей провокационной язвой — ему всегда было что сказать, даже если слово ему не давали. И у всех присутствующих в классе часто складывалось мнение, что целью его посещений было вовсе не самовыражение, как у прочих, а право свободного высказывания и порождения дебатов. Мэтью доставалось чаще остальных, так как он изначально был не сильно и заинтересован в глубоких размышлениях и безупречных рифмах. Тэйт, в свою очередь, будто бы лишенный простых удовольствий, прицеплялся к каждому недочету (будь то даже исключительно его представление о верном). Надо признать, его стихотворения были хорошими. Я бы сказал, пленительными, как и его заурядная, лишь на первый взгляд, внешность и безудержное самомнение. Но при этом слишком мрачными, потерянными и трагичными. Словно единственное, что он мог сказать этому миру: «мне в нем ужасно темно и страшно — вот только прошу, не смейте меня спасать». И все же, когда я смотрел на него, то делал это глазами Пипа из «Больших надежд» — все самое давящее и грустное скрывалось за золотистой оберткой природных обаяния и красоты Эстеллы. — Тэйт, — начал я, и его голубые глаза обратились ко мне — взгляд смягчился. — Почему бы тебе не присоединиться к нам? Мэтью чуть ли не набросился на меня; глаза его горели чем-то алым, пока я придерживался непроницаемого выражения в ожидании ответа. — Спасибо за это благородное предложение, но, боюсь, потеряю остатки рассудка, если задержусь еще более, чем на минуту. — Вот же скотина! Он порывался, разумеется, догнать виновника и выместить всю ту копившуюся неделями внутри него злость, но я благородно взял роль мишени на себя. И не смог рационально ответить ни на один упрек: почему я вообще с таким «придурком» вступаю в мирные беседы (произошедшая перепалка всего лишь изрядно меня позабавила). И чем больше я размышлял о том самом «почему», тем больше становилось желание, чтобы наша компания выросла ровно на одного человека. Будто бы нам не хватало того самого непредвзятого и честного мнения. Может-быть, Тэйт Хэвишем — отличная партия?

***

Я стал наблюдать за ним чаще обычного. Возможно, даже переходил грани дозволенного. Та случайная встреча вызвала во мне непредвиденный интерес, который ранее я предпочитал утаивать внутри себя. Таким образом я выяснил, что он почти всегда проводит свободное время в одиночестве. Изредка выезжает в город на выходные и улыбается только когда разговаривает с мамой по общему телефону в комнате отдыха. А еще постоянно носит в портфеле пустые мятые листы, что-то увлеченно записывая в любой удобный момент — будь то на коленке под толстым дубом во дворе или за широким столом библиотеки. В его огромном пиджаке всегда ютится карманная лупа — с помощью нее он постоянно что-то высматривает в траве или на коре деревьев. И я ухватился за эту возможность, чтобы с ним заговорить прямо перед началом занятий по этике. — Тэйт, — я присел рядом на корточки, около кустов, усеянных клевером. Эти, ничем не примечательные растения среди обычной травы, занимали все его внимание, — что ты делаешь? Он все же отвлекся и посмотрел на меня таким осознанным взглядом, будто я спросил нечто из ряда вон дикое. При этом мое внезапное появление, кажется, вовсе его не удивило. Будто бы он как и я наблюдал со стороны и ожидал момента, когда я решусь выбраться из панциря и показаться. — Наблюдаю за природой. Детально. — Зачем? — все еще недоумевал я. — Детализация помогает в понимании мира, Беннет. Очень полезно не только в науке, но и искусстве. Мое лицо, вероятно, все так же не выражало ничего, кроме замешательства. Поэтому он снова надел маску надменности, считая, что умнее всех прочих. Быть может, так на самом деле и было. — Многие люди слишком поверхностны, понимаешь. Живут в мире, до которого им нет и дела, а потом жалуются, что он жестоко с ними обращается. — Ты хочешь добиться его снисхождения? — под своими словами я подразумевал любое обличие вселенной, будь то духов природы или самого Бога. — А я выгляжу как тот, к кому жестоко обращаются? — Не совсем. Но ты будто бы обижен на что-то. — На тебя — нет, если это важно. Вообще-то, да — это было важным уточнением для меня. Поэтому я располагающе улыбнулся и сделал попытку заглянуть в увеличительное стекло в его руках. Мне казалось, оно и станет зеркалом чужого представления о мире. Листья под ним приобретали насыщенный зеленый оттенок, а росинки на заостренных кончиках переливались радужными цветами; где-то в глубине травянистых зарослей ползали муравьи, и их проворные ножки виднелись ближе обычного. Когда один из них чуть ли не запрыгнул прямиком в глаза (конечно же, так мне всего лишь привиделось), я резко отпрянул, неловко падая на спину. У Тэйта моя дезориентация вызвала искреннюю усмешку. Вовсе не такую, что по отношению к Мэтью, — злостного умысла в ней совсем не было. И я убедился в этом, когда он подал мне руку, и помог нам обоим встать на ноги — колени еще какое-то время ныли после согнутой позы. Ни сказав больше ни слова, он повернулся в сторону каменистых колон, разделяющих университетские отсеки, подобно мостовой. Намеревался исчезнуть, как и делал это всегда. — Куда ты идешь? — На занятие. Тебе стоит последовать моему примеру, Беннет. — А ты не хочешь, — я невольно замялся, сам не зная, почему. Его аура была мощнее всех тех, с кем мне доводилось иметь дело на светских вечерах и пестрых салонах. — Мы могли бы вместе подготовиться к следующему заданию. Мэтью насмех меня пустит, если я буду читать ему стихи о любви. — И поэтому ты хочешь прочитать их мне? — усмешка теперь не спадала с его губ, и я терялся, в догадках, действительно ли казался таким забавным со стороны. — Хуже не будет точно. — Я бываю слишком резким, — сказал уже более серьезно. — Твой дружок и так все еще злится на меня. — Знаю. Но он, кстати, довольно отходчивый. Может, когда-нибудь вы даже подружитесь. Тэйт покачал головой, жуя лодочкой вытянутые губы. — Начнем с малого, хорошо? — Тогда до встречи? В Сахарной звездочке? — Ага. Он укутался в бордовый шарф, что до этого небрежно лежал на плечах, и поспешил в противоположную от меня сторону, набегу придерживая чемоданчик. Косички шарфа едва поспевали за уносящим их ветром, а я все так же неподвижно оставался на месте, провожая их взглядом. Родителей я провожал точно так же. Когда они на длительное время оставляли меня в пансионе или с нянями на все лето. Хотелось запечатлеть в памяти каждую деталь; добавить в прощание немного романтизма и щепотки драмы. Мой долгий, проникновенный взгляд вслед кому-то, говорил сам за себя. А что чувствовал Тэйт, который и без того почти не виделся с родными? Наверное, всем нам порой хочется избавиться от одиночества. Да и вообще никогда не прощаться с близкими, по крайней мере, надолго.