Чайный клуб

— Мир ведь не рухнет, если ты не будешь действовать согласно правилам рифм. Он украдкой смотрел на меня, выглядывая из-за состаренного листа бумаги. Что-то выписывал, помечал, параллельно заправляя беснующиеся мысли щедрой порцией кофеина. Его фарфоровая кожа отбрасывала небывалый румянец, кажется, то была пудра — мне оставалось лишь догадываться. — В противном случае наличие рифмы как таковой подлежит сомнению, — я лишь выдавал то, чему меня учили в школе, не особо задумываясь над правдивостью проведенных анализов чужих сочинений. — «Твое сердце в моем — внутри столько любви. Она побеждает. Но только не мы». Звучит ведь, правда? Звучит. Определенно. — Предлагаешь на этом закончить? — Если ты, конечно, не собирался сделать счастливый финал. Однако, вряд ли, учитывая, что мир, который они так любят все равно погибает, — он постучал кончиком карандаша по моей исписанной несвязными линиями тетради, — ты написал об этом вот здесь. — Да, хорошо, ты прав, — ощущая себя школьником под пристальным взглядом преподавателя, я послушно дополнил последнее четверостишье. — Что? Его насупленный взгляд тяготил, не в самом плохом смысле, но я чувствовал себя той самой листвой, которую он высматривал под увеличительным стеклом. Быть может, так же как и он для меня, в его глазах я тоже становился неизведанным минералом, достойным пристального изучения. — Недурно, — он кивнул на хаотично разброшенные листы. — То, что ты написал. Мне понравилось. Его слова заставили щеки вспыхнуть. Гордость семьи, не обделенное похвалой и вниманием дитя, — в это самое мгновение млел из-за комплимента самого обычного человека. По меркам общественности Тэйт был именно таким. Но вовсе не по моим собственным. — Ты помог мне, — боже, Джеймс, неужели нельзя просто выдавить пресловутое «спасибо». — Пожалуйста, — как ни в чем не бывало откинулся обратно на спинку кресла. — А что насчет твоего? — Хочешь послушать? — Мы ведь для этого и собираемся. — Поправка. Ты и твои друзья — да. Я к этому не имею никакого отношения. Ну что за упрямец. — Перефразирую, — я наклонился поближе к нему, как бы заявляя о серьезности намерений. — Да, я хочу послушать. — Обойдешься, Беннет. — Да что же это…– он улыбнулся, наблюдая за моей поникшей фигурой. — Хочешь, разрешу называть себя «Джей»? — Это авторский псевдоним? — он, разумеется, издевался, но улыбка при этом все еще поблескивала на губах — я открывал для себя все новые грани его эмоциональности. — Так меня зовут только близкие. — Какое почтение к такой малой фигуре, как я. Мне стоит быть благодарным? — О, не стоит. Мое благородство тоже имеет границы. Он выудил из портфеля тетрадь в кожаной обложке, изрядна примятую на уголках и корешке. — Я еще не закончил, ясно? Я слабо кивнул, обеими руками обхватывая кружку мятного чая, что так нежно обдавал теплом ладони. Тэйт же отодвинул остывший напиток куда подальше, оставляя пространство для развернутых страниц, исписанных самолично сочиненными строками.

«Любовь красива. Душа расцветает.

Любовь вечна. Границ не знает.

Любовь живая. С ней сердце бьется.

Любовь калечит. Бывает больно.

Любовь далека. Расстояние — мука.

Любовь прошла. Наступила скука.

Любовь сильна. Ее сила губительна.

Любовь существует. Но только для избранного».

Я непроизвольно подвинулся ближе и наклонился над чужой тетрадью, замечая, как большие пальцы его выразительных рук впились в бумагу под моим надзирательниц взором. Складывалось туманное ощущение, что мое близкое присутствие его волновало. Возможно, не совсем в том же смысле, что и меня. Потому я терялся в догадках, насколько негативный окрас несло мое любопытство в его глазах цвета лазури. — Могу спросить? — я никогда не решался, но лишиться такого шанса было бы непростительно. — Я не могу тебя остановить. Ты можешь делать с людьми все, что тебе заблагорассудится. — Почему они такие грустные? Тэйт усмехнулся, обескураженно и терпко. Захлопнул тетрадь с характерным звуком, так, что крупицы пыли взмахнули вверх и клубились в лучах вечернего солнца. И взглянул обратно мне в глаза. — Я надеялся, ты будешь более находчивым, Джеймс. Но не то чтобы удивлен, что ты спросил меня именно об этом. Меня разделял всего шаг от того, чтобы встать вровень с теми, кто обидел его чувства. По крайней мере, Тэйт заставил меня думать именно так. И я впервые столкнулся со страхом быть отвергнутым. Точнее сказать, теперь подобный исход казался реальнее, чем когда бы то ни было. Однако, он снова сумел меня удивить. — Почему люди видели, что луна круглая, но настойчиво убеждали себя, что Земля таковой быть не может? — Это вопрос? Но причем здесь… — Просто ответь. Перед глазами всплывали те самые газетные вырезки, которыми всего лишь недавно кишил весь мир: «Человек входит в космос». Все еще сложно поверить, что спустя не так много времени после войны, человечество смогло сделать такой гигантский шаг в науке. — Были слишком глупы? Эта теория стара как мир. — Люди не особо наблюдательны. И любят ставить все под сомнение. Что ж, второе…пожалуй, не так уж и плохо. Его размышления отвлекли меня; я почти что снова ощутил себя достойным собеседником с намеком на более перманентный статус в чужой жизни. Но вернуться к исходной точке все же пришлось, даже если это означало сделать большой кульбит в обратную сторону. — Ты видишь мир иначе, я уже это понял, — он кивнул моим догадкам. — Нет, я все-таки в замешательстве. Тэйт усмехался моим мыслительным потугам, а я сетовал на себя самого, что умудрился позволить другому человеку вот так безнаказанно испытывать меня. — Честно говоря, про луну я вспомнил просто так. В этом нет какой-то скрытой загадки, — он буднично пожал плечами и сделал глоток из моей кружки, без спроса и без предубеждения — потому что так было угодно его душе. — Но если уж уходить совсем глубоко, то по моим наблюдениям мир именно такой. Я создаю рифму из тех постулатов, которым нахожу доказательства. Мне было стыдно признаваться, но я даже не хотел представлять себя на месте человека, который видит мир через призму разбитого стекла. — Что в твоей голове, Беннет? — Странное чувство. Злость на все плохое. И…притяжение? — Хочешь побыть моим прекрасным принцем и вызволить из темноты? Он говорил несерьезно, а я, напротив, искал правду в его словах. Есть ли что-то общее между мной и сказочным персонажем помимо короны на голове? Такое себе достижение. — Не хочешь, чтобы тебя вызволяли? — Меня вовсе не нужно спасать. Я и есть огнедышащий дракон. А вот в последнем у меня не было и толики сомнений. Образ Смауга невольно всплывал в сознании: золотистая чешуя, страсть к загадкам и «агрессивно-вежливая изысканность», о которой говорят критики. Тэйта же отличало куда более глубокое сердце. — Даже дракону нужно свое «долго и счастливо». — Сказки твердят совсем об обратном, — грустно и отрешенно прозвучало его голосом. — Все зависит от того, какое создание предстанет главным героем. — Джеймс Беннет…– он вздохнул, — я поражен. Ты невероятный выдумщик! Мы в унисон рассмеялись. И за его смехом определенно скрывалась вера в правдивость моих убеждений, которой он пока не готов был поделиться.

***

Ораторское искусство — наученный дар, который необходим всем достопочтенным наследникам. Родители всегда питали надежду, что я непременно займу законное место в Палате Лордов, где буду много и красиво доносить свои мысли до политических деятелей и народа. Мама любила напоминать, что если Георг Шестой преодолел заикание и вдохновил людей в тяжелый период войны, то и я обязательно сумею зажечь публику своими речами. И я, признаться, был благодарен бесконечным урокам и наизусть выученным обращениям к нации, что транслировали по радио или штамповали в местных газетах. С тех пор я научился беспрепятственно говорить на языке собственных мыслей и убеждений (даже с кубиками льда во рту), выступая перед незнакомой дотоле публикой. Но по прошествии наших с Тэйтом занятий выстоять под его изучающим взглядом было равно жевать тот самый лед: дрожь простиралась изнутри, будто от сквозняка.

«Говорят, что любовь побеждает:

Будь то ненависть иль тернии звезд.

Пробелы в душе восполняет -

Источник зыбкой реальности грез.

И в момент, когда рушится город,

Амбиций людских полный холст,

В ушах лишь сладкий твой голос;

Он так звонок в душе и так прост.

Мир, обернувшийся пеплом,

Приобретает заново краски.

И мы рисуем разноцветным мелом

Мечты, которые не поддавались огласке».

Он вслушивался в уже знакомые четверостишья, будто впервые; ничего не конспектировал, лишь запоминал и неустанно глядел на меня.

«Твоя рука в моей — как же тепло

И на глазах — до чего же темно: мир гибнет, но я не увижу его…

Твое сердце в моем — во мне столько любви.

Она побеждает.

Но только не мы».

Мэтью поймал меня на выходе из классной комнаты, обнимая за шею одной рукой, а другой активно жестикулируя в воздухе. Лоуренс поспевал за нами, что-то задумчиво помечая в тетради — настолько отвлеченно, что Мэтью чуть не попал ему по лицу. — Это было здорово, Джей. Я почти поверил, что кому-то удалось разбить тебе сердце. Я усмехнулся его замечанию, поправляя лямку портфеля на плече — вязаный джемпер едва поддерживал ее на месте. — Откуда тебе знать, может так и было. — Брось, таким, как мы не разбивают сердца. Только если наоборот. Тэйт перегородил нам путь, не особо воодушевленный тем, с каким энтузиазмом Мэтью произнес последнюю фразу. По крайней мере, мне показалось, что дело снова обстояло в моем друге, по пристальному взгляду, которым Тэйт пытался утопить того в своих омутах цвета океанских волн. — Впервые соглашусь с коллегой. Ты хорошо поработал, Джеймс. Его рука дернулась в мою сторону, но он тут же одернул сам себя, видимо, так и не решаясь прикоснуться ко мне. Мне хотелось думать, что ему всего лишь становилось неловко в кругу посторонних людей, а не конкретно меня самого. — Ничего себе! Может, нам еще и из одного стакана выпивать? — разумеется, никак не прокомментировать чужое замечание Мэтью не мог себе позволить. — Спасибо, воздержусь, — он нарочито скривил губы, будто от одной мысли об этом стало мерзко. — Что ж, засим пришел час откланяться. Нам в бар, а тебе за клубничным молоком, Хэвишем. — О, отличная идея! — Лоуренс отсалютовал Мэтью, и мне показалось, что я явно пропустил какой-то эпизод планирования нынешнего вечера. — Тэйт может пойти с нами. — С чего вдруг? — С того, что я его позвал. — Не нужно, Джеймс, я в порядке, — начал отнекиваться Тэйт, вставая в защитную позу. — Нет. Мэтью стоит поучиться манерам. Я сделал шаг вперед, выпутываясь из чужой хватки, и жестом подозвал Тэйта следовать за собой. Недоумение сверкало на их лицах, но я ничего не мог с собой поделать, кроме как и дальше действовать согласно собственному плану — провести этот вечер вместе, без исключений. — Эй, Беннет, а ну стой! Корона на голове не давит? — А тебе? Мэтью демонстративно закатил глаза, но все равно последовал примеру остальных и пошел с нами, делая вид отстраненного и ни в чем незаинтересованного. Все мы время от времени носили маски, притворяясь, будто этот мир и люди в нем нас совсем не волнуют.

***

Походы в английские бары были нашей личной «привилегией». Та самая часть университетской жизни, когда мы могли буднично посещать укромные заведения и претворять в жизнь самые сумасбродные помыслы. Темные дубовые столики, широкие пролеты, приглушенные фонари, звонкий гогот со всех сторон и хмельной аромат местного пива — все это встречало нас играючи и соблазнительно. Мэтью, как правило, начинал с одной пинты, чтобы впоследствии перейти на более суровый уровень тяжелого английского алкоголя. Лоуренс довольствовался фруктовым сидром и редко налегал на высокоградусные напитки — непереносимость алкоголя здесь скорее наследственный дар нежели наказание. Тэйт же оставался прикрытой вуалью загадкой, подсказку к которой я надеялся получить. Мы привычно разместились за угловым столиком — я учтиво пропустил Тэйта вперед, позволяя самостоятельно выбрать место первым. Он недолго раздумывал, прежде чем усесться на краю у крохотного окна над головой, и в ожидании уставился, пока я займу стул рядом с ним. Выглядел абсолютно безразличным, пока мы перебрасывались фразами о чем-то своем, и глубоко задумчиво изучал меню — его фигура была слишком уверенной, чтобы усомниться в его комфортном здесь нахождении, но я позволял себе видеть чуть больше, чем он позволял. Ему определенно было совсем немножко неловко, общение со сверстниками в целом не то, за чем его можно было застать в свободное от учебы время. И я бы хотел задать свое пресловутое «почему», но, боюсь, ответ находится на том же уровне запертых дверей, что и причина его грустных лирик. — Тэйт, — Лоуренс обратился к нему, расставляя готовые напитки в середине стола. — А на какой ты специальности? Раз уж мы все в одной компании, хочется узнать о тебе побольше. — Прям-таки закадычные друзья, — терпко бросил Мэтью, и я тут же осадил его взглядом — каким бы бунтарским характером он ни обладал, по старой дружбе ко мне он прислушивался. Тэйт оставил замечание без внимания и все так же невозмутимо ответил: — Лингвистика. Я был осведомлен об этом по состоянию своих наблюдений, но выразил истинное удивление — выбор факультета многое говорил о нем самом. И почему я не завел этот разговор гораздо раньше? — Как здорово! И какой язык изучаешь? — мне нравилась эта непосредственность, с которой он задавал вопросы — движимый искренним, почти детским интересом. — Французский — основной профиль. Английский в том числе, просто более детально. Поэтому, — он повернулся в сторону золотистой макушки, — Мэтью, тебе не стоит так обижаться на мои слова касаемо сочинений — я просто не в состоянии закрыть глаза на то, как ты коверкаешь наш чудесный язык, понимаешь? — Доходчиво. Я понял, — губы Мэтью вытянулись в фальшивой улыбке, — покурить никто не хочет? — Ну раз уж ты настаиваешь, — Тэйт поднялся со своего места, закидывая на плечо пиджак. — Сигаретой поделишься? — До чего наглый у тебя друг, Джей. Он укоризненно покачал головой, но все же последовал чужому примеру. А я лишь молча провожал взглядом то, как Мэтью доставал погнутую пачку «Парк Драйв», протягивая сигарету Тэйту, и они оба скрылись за толпой гостей, выстроившихся у барной стойки. — Оставлять этих двоих наедине звучит как прописать себе приговор, — озвучил свои мысли я, притрагиваясь к принесенной порции эля — вкус был именно таким, к которому я привык: слегка терпкий, но при этом насыщенный сладковатым травяным ароматом. — А мне кажется, у них много общего. Просто оба слишком гордые, чтобы себе в этом признаться, — Лоуренс отпил фруктового эля из кружки. — Мэтью и ко мне привыкал долго. — Да брось. — Посмотри правде в глаза, Джеймс. Именно ты свел нас всех вместе. И если бы каждый здесь не уважал тебя или не был привязан, то не прислушивался бы. Мэтью вообще как щеночек — слишком сильно обожает тебя. Я по-доброму улыбнулся — мне льстили слова Лоуренса, но одновременно с этим пугали. Быть настолько значимой фигурой в жизни другого человека — огромная ответственность. И хорошо ли, что я пытаюсь привязать к себе Тэйта? Ведь именно этим я и занимаюсь — полно обманывать себя самого. — Поверь мне, это взаимно. Я тоже вас обожаю. Он почти по-отцовски похлопал меня по плечу, ответно улыбаясь. — Ты чудесный друг, Джей. — Хотелось бы в это верить. Мне в голову пришла отчетливая мысль, что я знаю, какое название придумать нашему скромному клубу. При условии, что Тэйт и Мэтью еще не поубивали друг друга, разумеется. Второе условие — Тэйт Хэвишем слегка оттаивает и соглашается проводить время с нами чаще, чем никогда. И чтобы все эти условия сошлись в мою пользу — мне нужно всего лишь поверить в слова Лоуренса и продолжать делать то же, что и сейчас: медленно, но верно демонстрировать другому человеку, что я достоин его доверия. «Это взаимно» — чем бы ни являлось «это» на самом деле.