Трезубец

Да. Лучше поклоняться данности

с убогими её мерилами,

которые потом до крайности,

послужат для тебя перилами

      Вася всё сам прекрасно знал. В двенадцать минут девятого он сделал ровно четыре шага от стола секретаря, которую отпустили домой больше часа назад, и постучал в кабинет Фомы. Дождался громкого «да» и зашел внутрь.       — Алексей Леонидович, — позвал Вася от двери.       — По имени, Василий, — поправил его Фома, не отрываясь от работы. Он действительно был занят, переключаясь между телефоном, одним ноутбуком и вторым экраном для него же, быстро печатая и там, и там. Не мог Вася по имени, пока не мог, и сейчас так обращаться не стал.       — Мы готовы выезжать, дороги свободны, доедем быстро. Из-за проходившего форума, как сам Фома выразился на ухо Васе: «город раком поставят». Так и было, поэтому вечерние пробки Алексей Леонидович предпочитал пережидать в офисе, так как личным вертолётом еще не обзавелся. Зато самолёт наличествовал, Васе один раз довелось сопровождать Фому: частный джет, конечно, ни в какое сравнение не шел с эконом-классом, которым Вася иногда летал в командировки еще по первой своей работе. Домой они ехали в тишине: Фома под настроение иногда просил включить радио, но в основном предпочитал перемещаться без лишнего бормотания. По приезде Вася хотел было привычно выйти первым и открыть дверь Алексею Леонидовичу, но не успел — Паша, вышедший навстречу, сделал это первым, пробормотал «привет» и потянулся за поцелуем. Фома обнял его и прижался губами к уху, не стесняясь охраны вокруг. Вася отвел глаза. Семёнова он не видел со вчерашнего дня, тот занимался другими, очевидно более важными делами и Алексея Леонидовича не сопровождал. Без пристального Пашиного взгляда, оценивающего каждый шаг, Вася чувствовал себя гораздо спокойнее — и словно бы немного ближе к Фоме. Паша имел все основания так относиться к Тучкову, не доверяя перебежчику. И это Вася тоже знал. Он в целом был умным парнем, но иногда действовал во вред себе — у него с утра болела десна там, где пытался прорезаться зуб мудрости. Ему еще на профосмотре в ведомственной поликлинике, когда он работал на контору, сказали, что надо удалять, и чем скорее — тем лучше. Но Вася был сам себе злобный Буратино и тянул до последнего. Дотянул. Алексей Леонидович отпустил всех на ночь, Вася честно пошел отдыхать, но часа за два до будильника его подняла обжигающая боль; Вася, тыкаясь в темноте, доплелся до общей кухни, наболтал себе обезболивающее и залпом выпил, чтобы снова завалиться спать. Утром было едва терпимо: челюсть остро ныла, кожа была горячей на ощупь, Вася не смог позавтракать, разговаривал через силу и поменялся местами с другим охранником, Игнатом, чтобы тот ехал в основной машине вместе с Алексеем Леонидовичем, а сам Тучков — в машине сопровождения и не попадался на глаза Фоме в таком виде. Алексей Леонидович с уважением относился к Васиным границам — ну и к тому, что Вася иногда не то морозился, не то пытался вернуться в прежние рамки — которых уже не существовало, конечно. Поэтому мучающийся от боли Вася относительно спокойно доехал к первому пункту их маршрута, а дальше возникла сложность: постоянный пропуск в министерство был только у Алексея Леонидовича и у Васи — до кучи и у Паши, но его здесь не было, а отпускать Фому одного запрещали не только все мыслимые и немыслимые инструкции, но и здравый смысл, — поэтому Васе пришлось зайти. Фома пробыл в кабинете у очередного чиновника минут десять от силы, которые Вася простоял на морально-волевых, ощущая, как у него безнадежно отекает щека слева, а боль вгрызается так, словно его по лицу топором ударили. Наверное, он был готов сползти по стене на пол, наплевав на должность, костюм и прочее, но Алексей Леонидович в этот момент вышел в коридор, на ходу застегивая папку с документами и убирая телефон в карман.       — Здесь закончили рано, поэтому меняем план, мне нужно забрать бумаги на Литейном, и в кабак заедем позавтракать, — велел он, собираясь направиться в сторону выхода. А потом посмотрел на Васю. Под камерами, среди посторонних людей Фома не мог к нему прикоснуться, и не отрывая от Васи глаз, Алексей Леонидович снова достал телефон, пролистал контакты — всё это не глядя туда, — и нажал на кнопку вызова, прижал трубку к уху и почти сразу заговорил.       — Олег Борисович, приветствую. Я вам сейчас привезу пациента, это срочно. ** Эпопея с зубом закончилась так быстро, что Вася ничего толком понять не сумел: кажется, он едва успел сесть в кресло перед врачом, как уже оказался на скамье возле парковки частной клиники — и едва соображал сейчас, находясь в вертикальном положении исключительно потому, что Алексей Леонидович удерживал его одной рукой, а второй прижимал упаковку сухого льда к Васиной щеке. Его пиджак Фома перекинул через локоть, параллельно разговаривая с кем-то. Вася с трудом различал голоса. Хорош же охранник, так под анестезией развезло, хотя ему и вкатили столько, что хватило бы для седации носорога, а не для экстракции несчастной восьмерки с кривыми корнями. Над ухом раздалось «помоги», Вася не знал, кто и кому, он не разобрал толком начало фразы, а потом его подхватили под локоть с другой стороны, помогая встать на ноги, и повели к машине — другой, то есть ради него еще и третью тачку ждали, чтобы кортеж мог ехать дальше, а Васю забрали домой. Впереди предстоял долгий рабочий день, охрана Фомы осталась без старшего смены — был, конечно, зам, но Вася чувствовал себя так, словно всех на свете подвел. И он в конце концов не умирал, а значит права не имел бросить охраняемое лицо и должен был сопровождать его даже в своем постнаркозном состоянии. Паша бы точно так и поступил, и Вася хотел всё это сказать, но занемевшие слева губы почти не пошевелились, язык ощущался непомерно толстым и распухшим; вместо звуков получилось непонятное мычание, однако Фома понимал язык зверей и отреагировал решительным:       — Нет, успокойся, — Алексей Леонидович сам помог Васе устроиться на заднем сиденье и пристегнул ремнем безопасности. — Хватит тебе на сегодня работы. — и громко приказал водителю: — Как вернетесь, отзвониться лично мне, понятно? Всю дорогу до дома Вася провел в полудреме, обняв пакет со льдом и забыв совершенно, что его нужно прижимать к лицу: ладони приятно холодило, не позволяя совсем отъехать. От машины Васю чуть ли не за руку проводили до его комнаты, предложили помочь с одеждой, но Тучкову тогда было еще не настолько плохо. Он кое-как дополз до ванной, скинул пропотевшую насквозь рубашку и мятые брюки — галстук был… где-то. Вася не помнил, чтобы его снимал, и вполне вероятно, что он остался у Алексея Леонидовича вместе с пиджаком, — выкрутил воду до почти холодной и сел на пол душевой кабинки под сильный поток, приходя в себя и успокаивая трясущиеся на отходняке руки, чтобы потом вкатить себе другой укол обезболивающего, забиться под одеяло и постараться заснуть. Шторы он не задергивал, но все равно в следующий раз открыл глаза в полумраке: перестал действовать укол, который Вася сам себе сделал перед сном, как раз чтобы избежать подобного пробуждения. Однако то ли доза оказалась небольшой, то ли температура подскочила, но проснулся он от собственного стона и разрывающей боли от глаза до подбородка. Вася с усилием поднял голову, но в глазах всё было мутно и нечетко, он отвратительно соображал, не сразу осознав, что не один.       — Тихо-тихо, — его поймали за запястье, не позволяя дотронуться до лица. — Давай-ка лекарство выпьем, — Васе сунули в рот со здоровой стороны гладкую капсулу болеутоляющего, следом — кружку с водой, не горячей и не холодной: мягкой и теплой. Глотать было трудно, шея слева тоже отекла — врач предупредил, что так будет, но легче от этого не становилось, — Вася сдавленно застонал вместе с глотательным движением, его погладили по горлу, прохладная рука словно забирала боль. То, что это был Алексей Леонидович, до Васи дошло, когда ему позволили устроить голову на чужом приятно твердом животе, к щеке снова лег холодный гель в специальном брикете. На звук открываемой двери Васе мягко прикрыли глаза ладонью, чтобы не беспокоить светом из коридора, на вошедшего шикнули.       — Чё ты возишься? Взрослый мальчик, переживет, — откровенно пренебрежительно бросил Паша — его-то по голосу трудно было не узнать.       — Напомнить, как тебе зуб удаляли? Весь день на мне пластом лежал, — суровый тон Фомы резко контрастировал с тем, как мягко Васю гладили по голове.       — Это другое, — Вася отчетливо мог представить, как скривился Семёнов.       — Это то же самое. Иди ложись.       — А ты? С ним, — четвертое слово было произнесено чуть ли не с презрением. — Останешься?       — Надо будет — останусь, — голос Алексея Леонидовича чуть смягчился, он плотнее прижал Васю к себе. — Иди спать, вставать рано. Паше все равно было здесь нечего делать, и он повиновался. Васе снова бережно заслонили глаза, когда дверь открылась и закрылась, оставляя их с Фомой вдвоем. Тучкову было больно, очень больно; холод чуть отвлекал, как и нежные поглаживания по его короткому ежику волос, как и рассыпающиеся в воздухе успокаивающие слова — Алексей Леонидович, кажется, старался его убаюкать сразу на трех языках, и большую часть фраз Вася не понимал, но само осознание, что его не бросили, о нем заботились, не стесняясь это выражать и не беспокоясь о чужом мнении — даже Пашином, — жертвовали своим временем и сном, и то, что это был не кто-то, а сам Фома, заставляли Васю чувствовать искреннее счастье, пусть и здорово перекрываемое болью, которая спустя долгие минуты отступила так резко, как будто его оглушили — что бы ему ни дали, это было убойнее всех имеющихся в Васиных запасах таблеток вместе взятых. Измученное тело расслабилось, теряя напряжение, и Вася только тогда осознал, что все это время лежал, вцепившись в запястье Алексея Леонидовича, но его не смущала, видимо, Васина хватка, и руку он не забирал.       — Отдыхай, мой хороший, — услышал Вася, но не смог понять, сказал ли это Фома на самом деле, или сознание выдало ему слуховую галлюцинацию. Вася только выдохнул от облегчения и осознания такой желанной близости, какой бы она ни была, и снова смог заснуть — благополучно проспав через все свои будильники, которые каждый день были автоматически выставлены на пять утра. Вася пришел в себя, когда в комнате было уже совсем светло, солнечный свет играл мелкими бликами, отражаясь от стакана с водой на прикроватной тумбочке, надежно державшего лист бумаги, на котором красивым, ровным почерком Алексея Леонидовича было указано, что и когда было скормлено Васе и в какой дозировке, все таблетки были даны в вечернее и ночное время, Вася не помнил ни одного раза, кроме самого первого. Были и уколы: антибиотика и снова анальгетика — сделанные судя по всему, перед самым отъездом кортежа, в шесть утра. Сейчас было четырнадцать тринадцать, о чем сообщил Васин телефон, поставленный на зарядку — не Васей. Он сам тронул лицо непослушными после долгого сна пальцами: щека была щедро намазана какой-то желто-оранжевой мазью, сильно пахнущей травами, зато сразу стало понятно предназначение полотенца под головой, чтобы не портить, значит, подушку. В зеркале в ванной отёк был в полтора раза меньше, чем Вася ожидал увидеть. Ничего не болело, челюсть сверху ощущалась занемевшей — укол был таким же качественным, как и ночные таблетки, но Васю чуть пошатывало от непонятной слабости. Лежать больше не хотелось назло самому себе, и Вася по стенке вышел в коридор. На кухне неожиданно обнаружился личный повар Фомы — пожилой мужчина, он откликался на Эрика, но настоящего его имени никто не знал, — и в крыле дома, где жила охрана, он не появлялся, для персонала готовил совсем другой человек, и Вася хотел было спросить, в чем дело, но его перебили:       — Василий! Алексей Леонидович велел вас обязательно накормить, поэтому прошу к столу, — повар жестом фокусника снял крышку с тарелки, оставил рядом ложку и удалился. Вася с удивлением обнаружил, что голоден — вчерашний день ведь прошел в режиме лечебного голодания, — поэтому торопливо вымыл руки и сел к жиденькой прохладной рисовой каше. Но Васе показалось, что ничего вкуснее он в жизни не ел, такая пища была наслаждением для пытающегося бунтовать желудка — и какая-то маленькая Васина часть тихонечко радовалась тому, что Алексей Леонидович позаботился, чтобы Вася не остался голодным — сам Тучков не стал бы заморачиваться с кашей, да и, скорее, побоялся бы вообще что-то съесть. Последняя мысль ничем не была обоснована: Вася, когда осторожно полоскал рот, ощупал швы языком — так, конечно, делать было нельзя, — но ювелирная точность, с которой ему удалили проблемный зуб и заштопали так, словно ничего и не было, поражала. Васю в целом поражало, что он продолжал существовать в мире Фомы после того, как признался ему во всём: в двойной игре, в чужих приказах — и своих чувствах, — и не гнил в могиле где-нибудь в лесах, но Алексей Леонидович заботился о нем ровно так же, как и о Паше. В таких растрепанных чувствах Вася все же вернулся обратно в постель, хоть и очень непривычно ему было лежать в кровати посреди дня, но странная усталость продолжала давить — и начинала побаливать челюсть. Вася закинулся очередной таблеткой, завернулся с головой в одеяло и незаметно для себя снова заснул, когда подействовало сильное обезболивающее. Его следующее пробуждение вышло спонтанным, Вася неосознанно отреагировал на чужое присутствие, но резко вскочить ему не дали, сильная рука прижала за плечо к постели.       — Извини, если напугал, — рядом с ним на кровати сидел Алексей Леонидович, неожиданно очень домашний: в синей футболке с декоративным карманом на груди и черных спортивных штанах, так он одевался не для того, чтобы избивать грушу в зале, а для более спокойных занятий — с неожиданным уважением относясь к медитации, йоге и дыхательным практикам, Вася несколько раз из интереса пробовал тоже. Паша мог сколько угодно фыркать и язвить, но это здорово помогало успокоить мысли.       — Нет, все нормально, — Вася осторожно сел, комната чуть кружилась перед ним, но нарастающая внутри вина заставила сразу сказать: — Я могу завтра выйти на смену, поеду с… — начал было Вася, но его мягко остановили.       — Не раньше, чем ты будешь хорошо себя чувствовать и отёк спадет полностью, — Алексей Леонидович только головой покачал, но погладил Васю по спине, по плечу, поднялся ладонью до ноющего затылка. — Это для твоего же блага.       — Да уже все прошло почти, — запротестовал Вася, чуть млея от того, что его наконец-то касаются, когда он может адекватно все воспринимать, а не валяется в бессознанке.       — Нет. И мы не будем спорить, — Фома поймал его реакцию на прикосновения, чуть улыбнулся и провел подушечками пальцев по Васиной щеке. — Давай еще раз намажем, оно хорошо помогает. Это не было вопросом, и Вася только ждал, пока в чужих руках не оказалась большая пузатая баночка без наклеек и этикеток, из которой Алексей Леонидович щедро зачерпнул мазь и начал наносить ее на Васину кожу теми же руками, которыми подписывал многомиллионные сделки и ломал судьбы, пытал, убивал — и бережно втирал мазь в Васину щеку так, как и трогал его ночью: любовно и мягко.       — Что это, не арника ведь? — и совершенно точно не что-то из обычной аптеки. Вася, как ни старался, даже запахи не мог узнать, травы были незнакомыми. Фома только усмехнулся и покачал головой.       — Секрет фирмы. Я одно время на Кипре жил, больше года. Там научили. Про «время» Вася знал, контора тогда потеряла Кравцова — или не потеряла, у того капитально башню снесло после гибели жены, вряд ли его оставили бы на службе. Управа Красногвардейского района лишилась Назарова, а криминальный мир едва не остался без Фомина. Медицинские выписки и врачебные дневники за тот период, пока Алексей Леонидович был в коме, Вася тоже видел, от них тянуло безнадежностью, но Фома был бойцом и выжил всем прогнозам назло. Алексей Леонидович закончил наносить мазь и собирался подняться с кровати, но Васе не хотелось его отпускать.       — Останешься? — впервые осмелился попросить Вася — и первый раз на «ты». Алексей Леони… — Алексей, Фома, Лёша, он давно разрешил себя так называть, — снова улыбнулся и кивнул, погладил Васю по виску.       — Если ты хочешь. Конечно, Вася хотел.