Черное, белое

      Он действительно не ревнует. У него нет конкурентов.       Он не ревнует; чувство, которое вгрызается в его нутро, заставляет его менять планы, быть чрезмерно импульсивным, не может быть ревностью. Ревность порождена любовью, её отвратительное безобразное визави, последняя грань признания человечности. Геллерт не ревнует.       Это не ревность, это что-то змеиное, что-то от самых хищных тварей — плотоядное желание непременно убедиться, что однажды пойманная в клыки жертва, даже сопротивляясь, уже не спасётся.       Это едкое собственничество в нём, дозволенная степень самоуверенности и честолюбия, мрачное желание поставить персональное клеймо, утвердить единоличную победу над наиболее сильными из своих врагов. Он не может позволить кому-то другому побеждать их. Не может допустить, чтобы лицо, которое оно видели перед смертью, не было его собственным.       Геллерт удовлетворённо улыбается только уголками губ, когда видит среди напавших на них авроров Персиваля Грейвса. Его появление здесь — прекрасная новость, и кроме того, Гриндевальд был бы искренне разочарован в подобном пренебрежении, если бы они отправили сюда только малоспособных рядовых солдат.       «Приятная встреча, мистер Грейвс», — Геллерт аппарирует прямо перед ним с невозмутимостью, достойной называться наглостью, и легко отбивает брошенное второпях заклинание. Персиваль хмурится, всё его лицо ожесточается, когда он смотрит на него с мрачной решимостью.       «Не могу ответить взаимностью, мистер Гриндевальд», — они кружат друг вокруг друга, многообещающая прелюдия к грядущей дуэли, и они оба, кажется, полны по-военному бессердечного любопытства — изменится ли что-то в этот раз по сравнению с их прошлым сражением?       Остальные благоразумно не трогают их, сосредоточившись на своих битвах, и никто не пытается вмешаться в их, очевидно, личное противостояние.       Геллерт присматривается, оценивает — Персиваль прихрамывает на правую ногу, которую он сломал после первой попытки побега, чтобы предотвратить последующие, хоть и явно пытается скрывать это, он весь дихроматичен, оттенки серого, чёрного и белого; единственные краски на нём — мазки крови тут и там от случайных порезов чужих проклятий.       «Красный вам не к лицу, директор», — Геллерт ухмыляется, по привычке выискивая пределы чужого терпения, за которыми их хладнокровие уступает поспешной ярости и заставляет совершать ошибки.       Он бросает несколько проклятий, что-то из его собственных небольших экспериментов, не видит смысла тратить время на банальности, часть его, безусловно, наслаждается хорошим сражением и вызовом, который кто-то все ещё может ему бросить, часть его испытывает глубокое художественно-извращённое удовольствие, когда после недолгой пикировки лезвие случайно упущенного заклинания оставляет на белой ткани рубашки след крови настолько тёмный, что кажется чёрным. Но большая часть его хочет лишь одного — змеиного, хищнического, яростного. Хочет крови и чужого поражения, хочет увидеть, как его враг сдаётся, признавая его силу.       Их дуэль ожесточеннее и принципиальнее, чем многие до этого, они не хотят уступать, не ждут пощады и не ищут милосердия, они вгрызаются друг другу в глотки, заклинания злее и резче с каждой секундой. Это не простое сражение, никогда не могло быть таковым, но даже Геллерт начинает уставать и вынужден особенно беречь правый бок, пульсирующий мерзкой болью от слишком удачного взрыва, сотворённого Персивалем прямо под его ногами.       Но он знает их общую слабую сторону, одну на всех ахиллесову пяту всех этих рыцарей с праведностью наперевес, людей, заперших в клетки общественной морали собственный живой разум.       «Вы плоско мыслите, мистер Грейвс, в этом ваша беда», — Геллерт сжимает зубы, он выбился из сил больше, чем думал, и не может рисковать ставить на кон будущее всей своей политики даже ради того, чтобы потешить собственное эго. «Может быть, к следующей нашей встрече вы наконец увидите правду».       Он бросает несколько резких заклинаний, похожих на жалящие выпады, неожиданные достаточно, чтобы сбить Персиваля с толку и дать ему время безопасно исчезнуть. Геллерт знает, что это отступление и в лучшем случае ничейная победа в дуэли, но долгая политическая жизнь научила его выбирать сражения и осознавать, когда следует признать за соперником его силу и не упираться в слепоту собственной самоуверенности.       Геллерт аппарирует с поля битвы, подавая сигнал своим последователям. Персиваль не пытается преследовать его, он чувствует это; видимо, тот слишком измотан и ранен, чтобы присоединиться к погоне, но он не сомневается, что они ещё встретятся.       В конце концов, это что-то змеиное…