Любовь в трёх актах

      Свет погас. Не так предстало ощущение смерти, как о нём говорили множественные языки мнимых знатоков. Нет ни света, ни тонеля. Мир вокруг погрузился во тьму, гнетущую и беспросветную. Густав не чувствовал боли и звона в ушах. На душе повисло чувство гараздо хуже: сожаление. Фурии рвали его, душили и заставляли вновь и вновь зарываться в себе. Что он сделал за жизнь? И зачем под конец согрешил и поддался красоте иллюзий?       Царство Аида начиналось с незримой клетки. Можно пытаться вырваться или отмолиться, что бессмысленно, а можно, как Густав, просто лежал на полу в позе распятия Иисуса Христа и ждал суда от всевышнего. Лишь на его пороге наступает фаза раздумий, на сколько чиста душа. До последнего теплится надежда в лучшее, твердит «Добрый ты человек», но ведь весы Фемиды нельзя обмануть: сколь улещённым самим собой ты не являлся, чаша весов не знает лести. Согласно Гомеру, Аид гостепреимен, ибо смерть никого не пропустит. Но греки и римляне боялись его, а страх редко берётся из пустоты. Так грешна ли душа Густава? Всю жизнь он старался быть человеком воли, примерным семьянином и только после утраты жены смог позволить некую расхлябанность.       Боль растеклась по костям ветвистыми корнями. Тело скривилось в судороге. Вот и пришёл Аид. Крики Ашенбаха слились с истерикой остальных людей. Сознание отказывалось его слышать. Оно просто ждало дальнейших указаний. Аид был богом не только смерти, но и подземных богатств. Вероятно, и этой старой туше уготовлена судьба удобрения и корма для здешних червей. Как раз рыхлая кожа переварится гораздо быстрее. В горле почувствовалась резь, прекратившая вырывающийся изнутри рёв. Нечто спросило, чего последнего желает Ашенбах. Подумать только, в мире тысячи миллионов слов выскользнули из-под перьев множества поколений. И только одно можно назвать перед тем, как окончательно исчезнуть с лица вселенной. Но и думать, размышлять — привелегия живых. С уст того, чей плоти суждено уже в скором времени раствориться в сырой земле, могло сойти лишь то, чего он действительно жаждет.

Juvenilitas.

      Вспышка света. Так ярко. Неужели это конец? Так и закончилось время на бесполезные прощания с жизнью? Звон в ушах. Почему он слышит его? Почему может чувствовать то, как болит голова и бьётся сердце? — Obudził się! Obudziłem się!       Очень странно… Уши явно слышат польскую речь, но мозг в силах перевести её. Говорящий был рад, что Густав очнулся? Неужели за время, пока тот был на грани, нашёлся один, кому важна его старая сморщенная оболочка. Тяжёлые веки открылись. Но не успел повернуть головы, как женские руки за плечи прижали к перине. Нечто пушистое, похожее на шпица, тяжестью легло на грудь. Захотелось прикоснуться к этому мягкому облаку, но ощущение привязанных к рукам гирь и иглы в вене мешало. — Yashu, tak się o Ciebie bałem.       «Яшу» — знакомое имя. Густав точно помнит, так звали мальчишку, что посмел поцеловать юного Тадзио. Но почему так назвали его самого? Теперь Густав — простой наблюдатель, которому позволено лишь смотреть со стороны на жизнь того, кто забрал его объект мечтаний? — Tadzio, uspokój się. Za bardzo go naciskasz!       Взрослая девица грубо схватила юношу за руку и оттащила. Сделала она это столь невежественно, и так же наругалась, будто была готова сломать его кости. Густав прямо-таки чувствовал, как она погрозила пальцем. Но, подождите. Тадзио… Эта женщина назвала именно это имя? Да… Это был он. Он сейчас стоял рядом с ней, и именно он его обнял. Брови нахмурились сами. Она посмела так небрежно отнестись к строль хрупкому созданию? Разве так можно? У мальчика же явно слабые локти. Казалось, если бы оказалось, что папье-маше и проволока держали всё его тело на себе, сие не оказалось бы удивительным. — Dlaczego mi zabraniasz? Nie jest cukrowy, nie kruszy się. — Jest chory i wciąż za słaby. Nie odpoczywaj.       Тадзио по-детски сложил руки на груди. Впервые он предстал с лицом, отличающимся от блаженного и спокойного. Обычный ребёнок показался бы надоедливым, но этого юношу возмущение делало живым. Ведь ангелы не станут серчать.       Тадзио ушёл. Его увели те леди. На прощание он обернулся помахать ручкой. Их взгляды встретились. Так волнительно и в то же время неловко. Впервые возникло желание спрятаться, закрыться и не показываться, но Ашенбах сдержался и помахал в ответ. Он посмотрит на себя через серебрянный лоток для медицинских инструментов. Свет в очах не позволит лжи. Как бы не менялся человек, его всегда можно узнать по глазам. Из отражения на него глядит Яшу. Это лицо юное, но ненавистное, не обрамлено морщинами, с парой прыщичков на лбу, а губы налиты кровью. Рука потянулась к скальпелю. Одного лёгкого касания хватило, дабы оставить лёгкий и невесомый порез на тонкой кожи шеи. Надо же… А Густав и забыл как приятно смотреть на себя без обвисшей телесной маски. Только одно не давало покоя: эта тень в глазах.       Молодость. Вот о чём можно мечтать перед смертью. Кроткая и краткая она прощает ошибку, будто пустяк. Теперь у него много времени, однако, имеет ли он право его использовать? Мать учила не брать чужое. Ведь это тело принадлежит не ему и не он с ним родился. Что случилось с душой, бывавшей здесь? Она умерла? Но ведь душа бессмертна. Неужели Гермес сопроводил туда, откуда та никогда не вернётся? Поелику, имеет ли право моральное Густав пользоваться чужими благами и привилегиями? А с другой стороны, а куда он денется? Да, придётся занять место другого, но не сам же отнял, а по воле Всевышнего.       Он научился жить. В соответствии с учениями Эпикура, кто те люди, навещающие его, нашёптывали атомы прошлого владельца юной оболочки, а понимание смысла само магическим образом попадало в голову. Регулярно дамы в белых платьях меняли ему капельницу, лелеяли и баловали вкусностями. Печенья курабье с джемом из абрикосов, эклеры, разные ягоды, наливные яблочки… Сколько же всего становится доступно, стоит заиметь смазливый лик. Раньше на сладкое приходилось тратить не мало. Можно сказать, блага, доступные узкому кругу. Но, видимо, не редкой женщине свойственно пригреть на плече нечто несчастное и хоть сколько симпатичное. Но вылезла беда, которую не ждали. Все ведь называли имя из документов, в чём винить нельзя. Одно дело научиться отзываться на пресловутое «Яшу», и совсем другое — втемяшить его в голову себе самому. Напротив, раза с пятого проснулось отвращение. Он не «Яков», не «Яшу». Он «Густав», «Густавчик», «Густавушка». Да что угодно, любая форма имени будет лучше чужой.       Очередное утро. Густав подошёл к зеркалу. Неблагочестивый прыщ вскочил на лбу. В попытках выдавить его, неосознанно всмотрелся в собственное лицо. Сколько пальцы не оттягивали кожу, она пластична и возвращаются в прежнее положение. Больше нет морщавых пальцев и мерзких чёрных волос на руках. Улыбнулся. Получилось весьма искренне, пусть и в развивающейся челюсти не на месте росла пара верхних резцов. Стало одновременно горделиво и обидно. Понурив голову, он чуть вытянул стопу и поднёс руку ко рту, чтобы обгрызть ногти. Такой привычки до последней недели замечано не было. Подумай только, богоподобный Тадзио полюбил это: сорванец, обгрызающий пальцы, синяками на коленках и прыщами на щеках. Никакого благородия и стати. А где чёткий стройный стан? Лишь одной расхлябанностью располагает этот несносный мальчишка. Для Яшу никогда не приносили книг, а находясь в теле, умные слова никак не приходили в голову, в отличии от паразитов. Но при всём имел право прикоснуться к фарфоровой коже Тадзио, в то время, как Ашенбаху дозволено было лишь наблюдать.       На днях выписали из больницы. Густав так и не понял, чем болел Яшу, но зато прекрасно осознал, что его собственная хворь — новая оболочка. Нет ничего сложного в том, чтобы научиться кликать чужую женщину мамой, коли не вкладывать в слово граммы смысла. Другой вопрос в деперсонализации. Находиться здесь сравнимо с прогулкой во время бури. При всём, жаловаться права и нет. Известно, Бог не милостив, а желание выполнено: пожилое тело мертво, а в собственных венах бурлит свежая алая кровь.       Он спустился вниз с матушкой за руку. По всем признакам семья жила не богато, но делала вид, что при средствах и не хилых пожитках. Фальшивые украшения в маминых серёжках, застиранное не скромное платье… А сам он нашёл лишь майку и шорты. Густав уселся в кресло, как привык по старости, вовсе позабыв о реальности, где он — миловидный юноша, обязанный по этикету сидеть стрункой. Однако, мать, кажись и не заметила, а если и заметила, то ничегошеньки не сказала. Он оглянулся по сторонам в поисках прекрасного. И нашёл. Плод невиданного ни наукой, ни человеку, а одному лишь Аполлону искусство. Эти золотисто-медвяные волосы, прямая линия носа и очаровательный рот с тонкими бледными губами. Выражение прелестной божественной серьёзности. Гений чистой красоты. Густав невольно засмотрелся и смог отвести взгляд только, когда Тадзио поднял голову в ответ. Сердце забилось быстрее, стоило юноше сделать шаг на встречу. — Yashu, wyzdrowiałeś. Cieszę się, że cię widzę.       С Тадзио поздоровалась матушка. Сам он промямлил нечто в ответ, что сказал ему в мозг. «Яшу, ты выздоровел. Я так рад тебя видеть.» — Густав прокручивал каждую буковку у себя в голове. Это действительно сказал он?