Любовь в трёх актах

      Скрипнула дверь. В неё зашёл Тадзио. По распорядку дня намечается послеобеденный сон, на который все обычно плюют и идут отдыхать на море, но сегодня природа не была рада принять гостей в своих водах, от того гнала прочь при помощи дождя. Вот и все постояльцы разбежались, словно муравьи по своим комнатам. Кто пошёл пить чай, кто ушёл читать любовные романы. Однако худую смуглую руку утянул в скромную обитель прекрасный принц. — Говорят, дождь продлится вплоть до утра. Жаль, мы не сможем пойти гулять сегодня. — Да… Походу, Венецию по обыкновению затопит.       Если бы Густава попросили сравнить с цветами мальчика, он бы смело назвал белую розу — невинная и хрупкая, она прекрасно отражала в себе фарфоровую кожу и голубые вены кистей рук. Но сколь красив он, столь и опечален. И не стоит удивляться, а тем более забывать, Тадзио лишь пятнадцать, или около того. Наверняка, он так же любит порой резвиться на солнце, хоть и для алебастрового покрова подобное время препровождения губительно. Лучи способны попросту и безжалостно сжечь её. Наверное, стоило бы загрустить — он так же юн, изъявил желание играть в песке… Но Ашенбах жаждал иного — просто смотреть, касаться, быть рядом… И нет, не в безумном порыве чувственной страсти, как мог бы подумать ты, Дорогой читатель. Он всего лишь хотел насладиться тем странным, ни с чем не сравнимым чувством, которое дарил ему этот мальчик. Пришлось понурить голову, скрывая за маской бесстрастности истинное волнение, которое клокотало внутри. Взгляд упал вниз и сам собой скользнул на ступни в белых хлопковых носках. Аккуратные и нежные. Разве такими можно ходить по обременённой грехами земле? — Что это у тебя? — А?       Ашенбах опустился на колени. Руки коснулись тонкой лодыжки. От неожиданности Тадзио слегка дёрнул ногой. Столь прекрасны и хрупки его кости. Казалось, расстаят, только коснись неаккуратно. — Комок волос. Ты где подцепил?       Он спросил это, продолжая стоять перед ним на коленях, точно вассал. Тадзио лишь пожал плечами и приподнял уголки губ, как их взгляды пересеклись… Ребячество, вот что было в этом взгляде. Ребячество в смеси с любопытным оттенком подростковой похоти.       Не хотелось опускаться до низменного, поддаваться искушению пошлого, но Густава все чаще посещали мысли о той вседозволенности, которую даровал ему облик подростка. Никто и не подумает заподозрить дурное, разлучить двух малолетних, в отличие от той ситуации, если бы он приблизился к Тадзио, будучи зрелым мужиком. А судя по наблюдениям, у того с Яшу весьма близкие отношения. Что, если бы сейчас, поддавшись соблазну, он расцеловал эти мягкие на вид губы, а после зарылся бы лицом в копну русых локонов, вдыхая их аромат?       Тело дрогнуло. Нет! Ни за что! Не позволит он себе разрушить образ таинства и превосходства над мирским. В конце концов, это, как минимум, неправильно, ведь в его новом подростковом теле живёт душа взрослого мужчины, а Тадзио и правда невинен. Возможно, этот оттенок во взгляде глаз просто показался, и он даже не знает, как появляются дети, и что этим можно заниматься не только с женщинами… И вот и сейчас он перед ним. На уровне глаз эти румяные коленки. Ни синяков, ни содранной кожицы… Ангел, и перед ним он оказался приклонён.       Поток мыслей остановил хлопок. Как кипятком облило. Это был Тадзио. Он ударил его по затылку подушкой, от чего хихикал и неприкрывал ангельскую улыбку. — Ну я тебе сейчас!.. Проказник!       Руки потянулись забрать оружие, но тонкие пальцы схватились за воротник и потянули вниз так, что Тадзио оказался спиной на перине. Сердце как замерло… Он покраснел! Он покраснел… Лепесток отвалился от белого цветка. А серо-зелёные глазёнки смотрят. Смотрят и искушают. Вот оно! Вот яблоко раздора. — А подушка ещё у меня.       Тонкие губы растянулись в лукавой ухмылке. В эту секунду Ашенбах понял, что не может вымолвить и слова. Злощастная подушка накрыла лицо. Он оттолкнул её. Мышцы начали словно двигаться сами. Секунда! И Яшу вцепился в его губы. Что он делает? Этого же не должно быть? Не должно! Но пальцы не дают их разжать, они вцепились в затылок Тадзио. Сердце забилось так, как не билось никогда. Вдруг Тадзио сжал крепче и за мгновение оказался сверху.       Что это? Ни уж то фантазия? Спит! Это сон! Не может быть наяву подобной картины. Но почему тогда по телу жар? Почему внизу всё сжало, стянуло и не отпускает? На шею лёг влажный поцелуй. Тадзио оказался смелым прохиндеем, если судить, как ловко тот управлялся с тем, чтоб за секунду дать почувствовать, что такое обморок обморок. Густав закусывал губы, стискивал простынку. Всё что угодно, лишь бы не подать звуку о подчинении. Прохлада коснулась мочки уха, затем там же коснулась и боль, она и вытащила всё наружу. — А ты думал я так не сделаю.       Он чуть приподнялся на локтях. А Густав всё не мог нормально открыть глаза. Внизу оказалась тяжесть. Только не туда… Там же будет видна вся правда о нём. Нет! Он не готов к этому.       На сием моменте сцена оборвалась голосом мамы. Та позвала пить чай со сластями. Тадзио быстро встал и пригласил идти за ним.       По вине событий выше, эта новость оказалась бессонной. Его корёжило от мысли: раз этот мальчишка так смел, означает ли, что он и Яшу имеют не те дружеские отношения, о которых можно думать. Вернее, сейчас о них подумать и нельзя, ведь поцелуи — вовсе не та забава. С другой стороны, это взрослые мужчины и женщины используют их, как предварительные ухаживания, а дети… Да, наверняка, это — простая забава. Только хотелось понять, какую роль Аншебах имел в этом. С одного боку он живёт в этом теле. Оно его. Но по другую сторону он занимает роль лишь наблюдателя. Сознание всё ещё имеет безосознанный для Ашенбаха контроль. Да и не его роль быть Яшу. Но в таком случае подмена оболочки не имеет никакого значения, кроме как направить в ад, ведь по сути своей, он подглядывает за непристойностями детей, а сие шалость наказуема даже в мире людей.       В раздумьях прошёл час, да не один, а глаз всё не смыкался. Тогда в голову пришла мысль чиркнуть письмо. Возможно, если он выговорится, станет легче. Зажёг свечу, нашёл апельсиновую палочку, чернила и принялся писать:

Какова же правда? На чьей я стороне?

Уж грешник я, а то и хуже?

Скажи, Боже, быть готовым мне к журьбе?

Да, я хотел моложе быть, но не менять местами души.

Тадзио… Он для меня — чистейший ангел.

Но не любят ангелы людей.

Однако, этот плод я съел.

И что ж? Гореть теперь мне средь огней?

Увидел то, чего не должен видеть:

Он затащил меня в свою скромную обитель,

Дал понять, что все представления о нём разбиты…

А я что? Разве дьявол, коли я — невольный зритель.

      Бумажный самолётик устремился ввысь и исчез в морском пейзаже. Сильнейший стыд испытал Густав за всё. Как только он позволил этому случиться? Нужно было немедленно это всё прекратить. Грех повис на душе тяжёлым камнем. Но время утекло. Его не вернуть обратно, как и не развернуть русло настоящей реки. В таком случае, он ведь уже напортачил, а значит, бояться нечего. Смысл, если уже не отступить.       Если задумываться, как же был прекрасен Тадзио, пока Густав ещё мог держать глаза открытыми. Весь раскрасневшийся, с хитрым лисьим взглядом. Казалось, он мог проникать им в душу и съесть, коли расслабиться на секунду другую. И ведь Ашенбах дал себе слабину, и суккуб внутри этого маленького неизведанного существа коснулся его. Да, всё правильно! Именно демон похоти овладел этим маленьким мальчиком. В конце концов, он ведь и правда её мал и неопытен. Откуда ему иметь достойную защиту от бесов в собственной голове. Нет, это ни в коем случае не мог быть он сам. Да! С этой мыслью Ашенбах и заснул.

***

      Море. Голубая гладь, расстилающаяся вплоть до самого горизонта. Он сидел под зонтиком, обхватив руками коленки, и ждал. С самого начала роль «того мальчика с пляжа» была единственной желанной. И вот он здесь в полосатом узеньком купальничке. — Яшу!       Густав побежал на звук. Пусть и не его настоящее имя. С огромной радостью он чуть не снёс Тадзио с ног. Какое же счастье иметь возможность врезаться. Тот перехватил его руки, навалился сверху и повалил на песок. Началось возня, после которой они вдвоём побежали по песку. Солнце слепило глаза и заставляло щуриться. Он чувствовал, как щёки обжигают шаловливые лучики, как проваливается песок под голыми пятками и как сбивается дыхание. Свобода — прекрасное словно, сопровождающее латинское «Juvenilitas». Как прекрасно быть молодым и так беззаботно бегать с осознанием отсутствия проблем. Они играли в догонялки, плескались в воде… Так беззаботно. Он будто задышал по-новому. А в прочем, так и было.       Один раз Тадзио даже схватил за плечо, притянул к себе, пока они стояли по колено в воде. Так близко. Густав уже был готов принять то, о чём можно подумать, но тот лишь коснулся его внизу, по всей видимости, подразнить. Но наш герой не растеряется! Он перехватил его руку и поцеловал в щёку, после чего сделал шаг назад и причмокнул губами в воздух перед тем, как убежать. — Тадзио! — кричали с берега. — А ну подойди сюда!       Строгий голос донёсся с берега. Вот надо было этим женщинам испортить игру. Он смотрел в спину другу, наблюдая, как Тадзио, словно драгоценную статуэтку, укутывают в мягкое полотенце, в то время как встревоженные голоса причитали о вреде долгого пребывания на солнце и бескультурье подобной беготни, мол «он же благородный мальчик». Будь Густав еще пару-тройку дней назад, до того как он облачился в это юное тело, он, несомненно, согласился. Но, будучи в цветущем теле, он понял, как же это весело — нарушать правила, совершать безрассудные поступки и просто наслаждаться моментом.