Любовь в трёх актах

      Ашенбах отдыхал, развалившись в шезлонге. Пляж, будучи обычно оживленный гамом голосов и пестротой красок, теперь зиял пугающей пустотой, отражая в себе его собственное одиночество. На душе, словно свинцовая плита, лежала тяжесть, лишая воли к действию. Он был не в силах пошевелиться, лишь безучастно вглядываться в окружающий мир. Море, вопреки обыкновению, не играло бликами лазури и серебра, а было… черным. Не в метафорическом смысле, не из-за игры теней или пасмурного неба, а сама вода, казалось, превратилась в густую, вязкую субстанцию, напоминающую разлитую нефть или смолу.       И тут в его поле зрения возник силуэт. Ашенбах, словно пораженный молнией, сразу узнал его. «Тадзио!» — отчаянный крик так и рвался из груди, но внутри рта все словно стянуло колючей проволокой, лишая голоса. Силуэт, не обращая внимания на его беззвучные мольбы, продолжал двигаться вперед, неотвратимо приближаясь к черным, зловещим волнам. Тут поднялась огромная волна. Она захлестнула его, как безвольную куклу.

***

      Он резко открыл глаза. Кошмар. Давно не снились они ему. Но ведь чёрная вода — не добрый знак. Говорят, если видишь сон, где человек заходит в чёрную воду, он скоро умрёт. Густав махнул рукой. Пусть и человек он не атеист, но верить в видения — не его. Не верил он цыганкам и гадалкам. Все они сплошные шарлатаны. Никто, кроме богов, правды знать не может. Они всему судьи, они предсказатели.       Попасть снова в царство Морфея оказалось не так просто. Он повернулся на бок. Из окна виднелась тёмная ночь. Из с улицы не доносилось никаких звуков, кроме стрекота сверчков. Тишина. Взгляд скользил по небу, считая звёзды. И ведь одна из них — душа настоящего Яшу. Интересно, что с ней сейчас? Ведь ничего не исчезает бесследно. Есть ли вероятность, что он оказался на его месте и сейчас пытается принять, что скорее всего остались ему считанные 20 лет? Наверняка нет. Аншебах получил это тело по желанию, а никто не захочет оказаться в шкуре вялого старика. Но каковым тогда было последнее желание маленького человека. Когда Ашенбах был молодым, больше всего он хотел бы побывать во всех крупных театрах разных стран, погулять по музеям, встретиться с известными личностями. Но чего может хотеть инфантильный ребёнок, не имеющий никаких глобальных знаний о мире? Игрушек? Собаку? Смысла нет просить денег, фигурки солдатиков — на тот свет не возьмёшь. Но что тогда? На ум пришла его ныне покойная дочь, и перед смертью она просила только чтобы её погладили по голове и поцеловали в горячий лоб. Мысль об этом не давала спать, от чего тот уснул, только когда стрелка часов коснулась четырёх.       Утро началось с завтрака, а закончилось походом на вокзал. По обыкновению он умылся, вычистил зубы, втолкнул яичницу в рот, запил стаканом свежей воды, оделся… Со слов матери, сегодня последний день пребывания здесь. Мысль об этом слегка печалила, но и выбора не оставалось. Вырыть вещи на сборы оказалось не сложно, несмотря на отсутствие порядка в шкафу. Саквояж оказался наполнен лишь на половину. Ашенбах привык, что оставшуюся половину занимают книжки и кассеты. Однако, этот мальчонка обходился одной одеждой.       И вот, сидит он на привокзальной скамейке. Матушка оставила наедине ушла сдавать вещи в багаж. Скука. Да, здесь царит атмосфера суеты, но в ней парень-подросток — лишь фигура бесполезная. Он оглянулся по сторонам. Такие как он сидели с друзьями, беседовали. Кто-то всё не мог проститься… — Яшу! — О! Тадзио!       Вот кого не хватало всё это время. Он стиснул его в объятиях и слегка приподнял. Какой же худой он и каким лёгким был. — Тоже возвращаетесь сегодня? — Да. И, как я слышал, мы на одном корабле. — Чур сидим в твоей каюте! — Идёт!       Ударили по рукам. На самом деле, последние слова были сказаны невольно, сами вырвались. Но Густав привык. В конце концов, ничего плохого в этом нет, так ведь? Что может быть предосудительного в столь невинном согласии? Он и впрямь не испытывал ни малейшего сожаления, напротив, втайне лелеял надежду вновь оказаться наедине с этим пленительным юношей, ощутить на себе завораживающее влияние его неземной красоты.       Они поднялись на борт. Старшие разбежались отдыхать. Мальчики ушли в каюту Тадзио. Привычно небольшая, со сложанным и накрахмаленным бельём. Надо сказать, Ашенбах и сам пару раз жил в таких. Они ему не нравились и больше напоминали ящики для перевозки крупного рогатого скота, чуть оборудованные под минимальные потребности человека. Принялись раскладывать кровать. С этим нужно разобраться сейчас, а то по словам Тадзио, у него строгие сёстры и обязательно придут проведать. Видимо, этот постоянный надзор, эта неусыпная бдительность и позволяли поддерживать в Тадзио тот невинный облик, ту ангельскую чистоту, которые так неотвратимо влекли к себе и одновременно вызывали в душе Густава смутное беспокойство.       Смотря на него, на этот утончённый профиль, Густав восхитился, на фоне желания коснуться губами чужой щеки. Вновь задумался, какие между Тадзио и Яшу отношения. Густаву были дозволены лишь взгляды украдкой, томные вздохи, а эти же двое позволяли друг другу объятия, поцелуи и прочие нежности. Кто они друг другу? Возможно ли, что в их связи присутствует нечто более глубокое, некое подобие романтического чувства, старательно ускользающее от любого понимания? В венах вскипела ревность. Но к кому? К Якову. Но ведь сейчас он на его месте. Не на своём. В душе засела горечь. Он обречен играть роль и носить маску, что лишала воли и свободы. И ведь подумай только, всё это время Густав пытался отыскать в этих глазах правдивые мысли и обоснования его надежам, но всё это было пустое, лишь иллюзия, разрушенная после смерти.       Они легли рядом друг с другом. На тесной кровати пришлось прижаться так близко, что они чувствовали дыхание друг друга и вдыхали один и тот же воздух. Запах. Густав действительно чувствовал его благородный флёр, словами не описать на что похожий. Тадзио взял его за руку и сплёл их пальцы. Какие же аккуратные его кисти… Будто выточены из итальянского мрамора, за тонкой кожи было видно сосуды. Эти пальцы и аккуратные ногтевые пластинки выражали всю благосклонность и нежность. Яшу потянул их к губам и едва коснулся. Подсознание взяло контроль над ним. А Тадзио и не противился, наоборот, расслаблял мышцы и подчинялся. Сочный поцелуй, как яблоко раздора, соком растекался по белой шее. Сердце забилось чаще. Мозг облили кипятком. Пусть и простой поцелуй на кровати, он всё же грешен. Но остановит ли это нашего героя? Вовсе нет, ведь от жизни нужно брать всё, а не ограничиваться малым. Амур сковал ему руки и заставил быть твёрдым. Тадзио залез ему в волосы и кончиками пальцев прошёлся вниз по позвоночнику, стоило слегка отдалиться. Кукольное тело и этот взгляд… Не тот, которым зрил в душу, когда Густав был дряхлым стариком. Другой! Эти глаза сейчас говорили куда больше, и эти немые слова заставляли буквально млеть. Взгляд истинной страсти и превосходства. Он, подобно Гинимеду, заставлял влюбляться в себя, как тот, в сказаниях, соблазнил Зевса. И пусть разоряются громом небеса, словно в легенде о любви, а он зорким орлом схватит этого мальчишку!        Произошедшее далее невозможно было окрестить иначе, нежели греховным падением и предательством всех нравственных устоев, коими он руководствовался на протяжении всей своей сознательной жизни. И Ашенбах, снедаемый внутренним разладом, принял это падение как неизбежность. Он поддался искушению, подобно Зевсу, громовержцу Олимпа, назначившему прекрасного Ганимеда своим виночерпием. Сколько бы проповедей не было исстрочено в сотнях книг, в той любви не было ни капли омерзительного, лишь трепетное преклонение перед красотой, лишь тоска по совершенству. Чувство, даруемое Аншебаху Амуром, обжигало раскалённым клеймом и заставляло издавать звуки из вне души. Густав ни за что не запрёт в ледяную цитадель подобные ощущение. Пошлое, мирское, в миг безумного экстаза, возносилось до небес и приобретало божественный отблеск. Всё, что оставалось Густаву, этому беспомощному зрителю собственной трагедии, — это смотреть — смотреть, как Тадзио покачивается сверху, являя собой воплощение того самого греха и красоты.

***

      Запыхавшиеся и потные они лежали рядом. Тонкое одеяло скрывало ноготу. Мальчишки обменивались поцелуями и лёгкими нежностями, которые ощущались ничем в сравнении с произошедшем. Однако, стоило разразиться зовом милой даме, как вся магия в момент разрушалась.       Прошло пару часов. В небе начали собираться грузные тучи. Густав нашёл бесхозную пачку сигарет с корабком спичек. Скорее всего, кто-то забыл. Внутри повисла надежда, что она никому не нужна. Не обеднеет же человек от одной украденной папироски и спички, учитывая, что он смог позволить себе билет на борт корабля.       Что он пережил? Не передать словами. Из-под скрипок музыканта лилась грустная музыка. Наверное, только та мелодия могла описать ту боль. Какого подарить букет женатой женщине? Она чужая, спит с другим человеком, но улыбается и так же счастлива… Примерно это ощущение повисло внутри, что именно он — тот таинственный даритель и лукавый не по собственной воле ухажёр, ведь видел картину, что не напишет ни один художник. Эти прекрасные глаза. Они улыбаются и ничего краше этого больше нельзя увидеть. Тепло этой тонкой руки. Не его. Оно адресовано вовсе не ему, ведь кроме взгляда ничего Густаву никогда не должно было достаться. Тадзио явно любит Якова, искренне и нежно. Для этого кареглазого мальчика билось маленькое сердце, для него и все касания губ, и бирюзовое одеяло на кровати. Этот чудный остров невероятного пульса. Вокруг него бушует море, в глубинах которого таится правда. Как бы посмотрел на него Тадзио, если бы нырнул глубже и узнал, что лежит на дне всей подноготной? Наверное, в его глазах было бы отвращение. Да, именно оно. Но, другой вопрос, стал бы он нырять? Нет, но всё из бездны рано или поздно к берегу прибьёт. Но как же, чёрт возьми, приятно чувствовать, что тебя любят, и не пади кто, а о ком искренне мечтаешь. И пусть Аншебах влюбился случайно. Мимолётные самые искренние в нём, вот, что явно понятно. И он бы с удовольствием утонул в этом омуте души, будь Тадзио морем. — Эй, привет.       Его тихонько ткнули в бок. Аншебах обнял Тадзио так, чтобы не коснуться плеч его своими грязными руками. Лишь подбородок его легонько опустился на предплечье мальчика в желании отыскать утешение. Тадзио держал в руках бокал шампанского. Ему уже разрешают пить? Но алкоголь сделает и без того хрупкий организм подобием хрусталя и заставит пасть от лёгкой хвори. Тут Тадзио развернулся лицом к нему и без зазрений совести кинул фужер в воду. Как же красиво колыхались на поднявшемся ветру русые волосы этого мальчика. Тонкие пальцы попытались убрать их от лица, но всё тщетно. Казалось, Ашенбах не может сказать ни слова от того, что заваражён этим зрелищем. — Сегодня мрачно… А я надеялся насладиться видами. — Поэтому сегодня из видов только ты?       И вот снова. Слова вырвались сами. Он не хотел этого говорить, хоть и смысл является чистейшей правдой. Тадзио усмехнулся и по-актёрски заправил прядь за ухо. Руки сами потянулись к чужой щеке. Тадзио приблизился, предварительно оглянувшись по сторонам. Рядом зрителей не оказалось, кроме одинокого скрипача, который и думать не мог смотреть на них. Они сомкнулись в нежном поцелуе. Столь нежно, трепетно… Мимолётная страсть распалась уже в следующее мгновение, но какая же нежность окутала сердце.       Ашенбах и не заметил, как поднялся ветер. Судно начало шатать. Тряска была такой силы, что сделать шаг — испытание. Неужели это боги гневаются за то, что он зашёл слишком далеко. Люди на борту засуетились. Эта толпа запросто снесёт любого, кто захочет предпринять разумное действие. Грохот! Гроза? Нет. Лязг метала выдаёт всю природу этого звука. Огромная тень поднялась над кораблём. Ашенбах неосознанно обхватил голову мальчика крепче, как самое ценное, что только можно спасти.       Эта ночь, увы, стала последней для их несчастного корабля, ставшего жертвой разбушевавшейся стихии. Крики, шум, отчаянные попытки спастись — все это бесследно исчезло в пучине разъяренного океана, поглотившего их без разбора. Уже на следующее утро их измученные, бездыханные тела прибьет к берегу какой-то неизвестной, далекой страны, словно выброшенных за борт марионеток. Они обнимались, словно пытались согреть друг друга в последний раз, ища утешение и защиту в объятиях друг друга, даже перед лицом неминуемой смерти.

***

      Смерть — вот лишь чего можно ожидать, не следуя законам мирским. Он снова здесь, в этой клетке, старый и всеми забытый. За спиной раздался голос. Обернулся. За спиной никого не было. Вот его персональный ад: Тадзио зовёт его по чужому имени, словно всё его гнетущее существование здесь — насмешка. Развернешься в надежде увидеть, а там — лишь пустота.