Тишина

Глава 1 — Доберман в лофте и озеро по имени Игорь 14 марта. Кажется. Сегодня снова закапал фильтр. Третий раз за месяц. Под раковиной теперь живёт Игорь — небольшое болотце, издающее пузыри раз в шесть минут и пахнущее так, будто в нём умер маленький чайный гоблин. Я дал ему имя, потому что, в отличие от людей в этом доме, Игорь хотя бы постоянен. Утро началось с того, что сверху пел доберман. Не метафорически — реально пел. У соседки новый морф, свеженький, с глянцевой шерстью и такой идеальной осанкой, что я чувствую себя креветкой, когда он на меня смотрит. Он включил классический джаз и начал под него мыть окна снаружи, стоя на балконе в белой рубашке без пуговиц. Я не знаю, на что именно он был запрограммирован (в смысле воспитан), но уверен: где-то на заводе его учили, как выглядеть «элегантным, но ненавязчивым». Соседка говорит, что купила его у сертифицированного дилера. Заказ с выставки, якобы ручной выпуск — «порода: доберман, эмоциональный профиль: stoic/calm/attentive». На вопрос, зачем ей третий морф за полгода, она фыркнула и сказала: «Женщине в моём возрасте нужен кто-то, кто хотя бы слушает и не поджимает губы». Может, она права. Сейчас почти у всех морфы. Настоящие кошки и собаки ушли в прошлое — то блох боятся, то умирают, то мебель портят. А морф… ну он тоже умирает, конечно. Но аккуратно. Без истерики, без шерсти по квартире. С ними просто проще. Даже эмоции — и те вроде есть, но такие... на поводке. Пока не сдвинешь глубже, морф тебе и улыбается, и гладит шторы. А что там внутри — общество договорилось не думать. Говорят, у морфов нет души. Не потому, что доказано, а потому что так спокойнее. Сегодня в лифте ехал с морфом-рысью. Не знаю, чей. Шерсть рыжая, глаза золотые, одет в светлый свитшот и держал в руках пакет с булками. Пахло лавандой и пылью. Он посмотрел на меня и кивнул. Я не кивнул в ответ. Просто... не знал, как правильно. Неловко как-то, знаешь? Ты вроде с разумным существом в одной коробке едешь, но формально — он ближе к пылесосу, чем к человеку. Хотя, возможно, пылесос заслуживает меньше сочувствия. По пути на работу видел, как на площади раздавали листовки. Там стояли два морфа, один борзая, другой французский бульдог. Без фирменной формы, без знаков принадлежности. Просто стояли и предлагали флайеры с надписью: «Любовь тоже жива» У бульдога были потрёпанные уши и шрам через нос. Выглядел он так, будто давно не принадлежит никому. Или принадлежал слишком многим. Прохожие проходили мимо. Один мальчик дал борзой яблоко. Она взяла его в лапы и… кажется, расплакалась. Или это ветер. На обед я съел лапшу из микроволновки и чуть не подавился собственным разочарованием. В нашем офисе морфов нет — не по статусу. Мы не те, кто может себе позволить слугу, который одновременно умеет сортировать носки по цвету и разговаривать о погоде в Вене. У нас только кофемашина. И та, кажется, ненавидит меня. Вечером дома фильтр всё ещё сочился. Игорь немного вырос. На кухонной полке кто-то оставил рекламную брошюру от дилерского центра «GENOMIX PET — разум с заботой». Похоже, кто-то сунул в почтовый ящик. На обложке — морф-доберман в деловом костюме держит за руку девочку. Подпись: «Надёжный партнёр. От 499 000₽. Подходит для всей семьи.» А под рекламой — маленькая приписка: «Детские морфы доступны только в сером сегменте. Мы не участвуем.» И вот это странно. Потому что всем известно, что детские морфы есть у богатых. Они водят их в частные школы, устраивают фотосессии, записывают в музыкальные кружки. Морф-ребёнок — дорогая игрушка для холостяков, которые боятся настоящих детей. Или для пар, которым просто хочется «без запаха и алиментов». А если ты найдёшь такого морфа где-то в подвале — это уже «биологическое нарушение», «угроза этике», «запрещённая форма привязанности». Парадокс: одни морфы стоят как квартира, других выкидывают, как сломанный фен. Я налил себе чая. Он пах болотом. Смотрел на пар из чашки и думал, что, может быть, этот мир уже давно треснул — просто мы все вежливо делаем вид, что это модный узор на плитке. Потом в дверь кто-то постучал. Очень тихо. Глава 2 — Всё, как всегда, но хуже 15 марта. Или нет. Плевать. Проснулся от гудения вентиляции. Она опять сошла с ума и гонит воздух, пахнущий чем-то между тёплым пластиком и мокрым рюкзаком. Утро началось, как всегда: чайник шумит, фильтр плюётся, Игорь (лужа) теперь перешёл в фазу медленного наступления на кухонный шкаф. Никаких новостей. Ни хороших, ни плохих — просто серое. Мир как мокрый хлеб. Жуёшь, а смысла нет. На остановке толпа. Слева девочка лет десяти, в маске с логотипом образовательного холдинга, держит за лапу морфа — подросток, судя по виду, породы афганская борзая, худой как абзац, с глазами «я здесь не по своей воле». У него рюкзак, одежда почти человеческая, только вырез под хвост грубо прорезан, как будто ножницами. Рядом мать девочки спорит с кем-то по видеосвязи — жалуется, что морф «плохо воспринимает задания по алгебре» и «слишком рано устает на репетициях». Голос морфа не слышно. Он просто стоит. Дышит. Живой реквизит. В метро битком. Сел рядом с мужчиной лет сорока и его морфом — питбуль, судя по всему, охранный тип. Шрам на шее, уши обрезаны, смотрит мимо. Мужик спит. Морф не двигается. Напротив — женщина в деловом костюме читает статью: «Почему морфы не должны голосовать: 5 объективных причин» Я тоже читаю. Из любопытства. Текст бредовый, конечно, но по-своему показателен: «не проходят призыв»«не платят налоги напрямую»«генетическая лояльность может быть смещена»«опасность неформального влияния через эмпатию»«их смерть — не трагедия, а статистика» Любопытно, как общество уговаривает себя: морфы — это не “мы”, даже если выглядят почти так же, говорят теми же голосами и умирают под темью же крышами. На выходе столкнулся с агитацией — двое студентов раздавали брошюры против нелегального разведения морфов. Один из них кричал: — Вы знаете, что на чёрном рынке можно купить морфа-ребёнка за три тысячи?! — А вы знаете, — ответил кто-то из толпы, — что у меня зарплата меньше? Смех. И тишина. На работе скучно. Я занимаюсь технической проверкой городских очистителей воздуха. В реальности — просто сижу, смотрю на экраны, отмечаю галочки. Иногда один из них глючит и показывает температуру в стиле «-98° и частично радуга». Мы смеёмся. Потом замолкаем. Коллега обсуждает, как его знакомый устроился в лабораторию при дилерском центре морфов. Там, говорят, платят неплохо, но запах странный. Мол, пахнет как в детском саду и в морге одновременно. Ему дали пробный контракт: полгода помощи с поведенческими профилями у нововыведенных. «Знаешь, они сначала почти не двигаются. Только глаза — и тишина». Я не знаю, зачем он это рассказал. После работы пошёл домой. Прошёл мимо ещё одного морфа — мейн-кун, крупный, почти кошачья модель, сидел на ступеньках у лавки. Без ошейника, но с браслетом. Внимательно смотрел на проходящих людей. Не просил. Не говорил. Просто смотрел. Никто не остановился. Дома всё как всегда. Игорь добрался до ножки стола. Коврик под ногами стал влажным. Чайник снова свистит, но только на выдохе — как человек, который сдался, но из вежливости ещё дышит. В новостях — очередной утечка с чёрного рынка. Фото размытое: детские морфы в коробках, как фрукты, разложены на витрине. Кто-то в комментариях пишет: "Что вы орёте, они же не настоящие." Кто-то отвечает: "Тогда зачем вы их покупаете, Настя?" Закрыл новость. Поставил лапшу. Она пересохла. Пошёл спать. Глава 3 — Место, куда не ходят люди 16 марта. Рабочий выезд. Утром пришло распоряжение: "Проверка фильтрационной станции в секторе D-9. Срочно. Подпись: никто важный." Сектор D-9 — та самая зона, которую в офисе называют «кладбище посуды». Потому что из людей там остались только полицейские камеры и холодильники на балконах. Остальное — морфы. Неофициально. Формально — просто никого. Сел в служебный вагон. Пусто. Стены грязные, но запах — нормальный. Наверное, потому что туда редко заходят те, кто пахнет жизнью. Доехал быстро. На выходе — ветер, бетон и пустота. Пыльная тишина, из которой выглядывают окна с выломанными рамами и рекламами, которые никто не обновлял годами. Фильтростанция — прямо за кварталом. По дороге — молчаливые силуэты: морфы. Кто-то метёт двор. Кто-то сидит на ступеньках, курит. Курит морф. Не человек. Прошёл мимо двора, где пятеро морфов (все — реальные породы, узнаваемые: корги, хаски, доберман, рысь, далматин) смотрят фильм на старом проекционном экране, повешенном на стену мусорного бака. Звук хриплый, русских субтитров нет. Они смеются. Никто не оборачивается, но все знают, что я здесь чужой. Фильтростанция: старая, воняет. Я залез внутрь. Система полумёртвая. Что-то крутится, что-то пищит. Начал проверку. Пока ждал отклика от тестовой ячейки, заметил, что на подоконнике лежит тетрадь. В клетку. Почерк — аккуратный, чуть с наклоном. Внутри — расчёты фильтрации, записи температуры, список ремонтных материалов. Кто-то следил. Подписано: "Граф. Рысь. Живу на крыше. Порядок важен." Вернулся обратно — прошёл мимо автомата, из которого морф-дворняга вытаскивал банку газировки. Аккуратно. Без насилия. Он даже вставил монету. У дома напротив — маленький уличный рынок. Четыре стола. На одном — овощи. На другом — батарейки. На третьем — книги. На четвёртом — шерстяные варежки. Морфы торгуют. Морфы покупают. Людей нет. Сталкер-район. Только без сталкеров. И без апокалипсиса. Когда уходил, один из них — старая борзая в поношенном пальто — сказал: — Фильтры — третья и четвёртая секции проседают. Погляди завтра. Я не спрашивал, откуда он знает. Просто кивнул. На обратном пути в вагоне я понял, что никто не следит за этим районом. И никто не хочет туда ходить. Но они живут. Работают. Смеются. Следят за фильтрами. И это, почему-то, тревожнее, чем если бы они просто выли на луну. Глава 4 — Животное шоу 17 марта. Ночная смена. Это началось с короткого сообщения от Артёма. "Если хочешь посмотреть, как всё работает — приезжай. Не пожалеешь. Или пожалеешь по-настоящему." Он встречал меня у служебного входа бывшего кинотеатра. Здание давно заброшено, официально идёт под снос. Неофициально — свет, охрана, клуб «Утиль». Внутри пахло потом, железом, пивом и чем-то сладким, искусственным. Музыка — хриплая, как старый мотор. Мы спустились в подвал. Там — клетка, почти арена: круглая, с металлическими прутьями, по периметру — прожекторы, щёлкающие, как насекомые. Внутри — два морфа. Доберман и кенайская рысь. Настоящие породы, в полном смысле слова. Голые лапы, обнажённые зубы, у рыси кровь на морде. Доберман шёл по кругу, неотрывно глядя. Без защиты. Без экипировки. Без правил. Их бросили сюда как дичь. Но дичь знала, что делает. Толпа стояла вокруг арены. Люди в чёрном, в бренде, с кольцами, с планшетами. — «Двести на рысь. Она дерзкая.» — «Ты чё, видал плечи у добермана? Он жрал сырое с детства.» — «Это геном Тройка-Т, у них кости как чугун. Смотри — не прощает.» Рысь прыгнула первой. Нырок, когти вперёд. Доберман уклонился, ударил лапой — не как зверь, а как боец. В бок, по рёбрам. Звук — будто ломаешь мебель. Кровь брызнула на решётку. Кто-то в зале вскрикнул от восторга. Морфы не кричали. Они дышали, быстро, громко, как насосы. Бились, как будто не за победу, а за право не быть следующей моделью со скидкой. Я стоял в толпе. Не делал ставок. Просто смотрел. За ареной — узкий коридор. Там стояли другие. Морфы. Ожидающие своей очереди. Кто-то молился. Кто-то дрожал. Один просто смотрел в стену. Артём подошёл ко мне, улыбаясь: — Хочешь поработать? Платят хорошо. Смотрящий, протоколы, техобслужка. Тут всё просто. Или ты думаешь, они не люди? — Я не думаю. Я просто смотрю. — Вот и правильно. Думать тут не нужно. За спиной кто-то вскрикнул — один из бойцов упал. Второй прыгнул сверху, впился в горло. Зал взорвался радостными криками. Я вышел в коридор. На стене мелом: «Они ведь всё ещё чувствуют. Даже когда не должны.» Глава 5 — Минуты крови 20 марта. Арена "Утиль". Специальный бой. Только по приглашениям. Сегодняшний бой рекламировали как особый: "Мясо против разума. Плоть против гордости. Минуты крови включены." Я снова здесь. Не потому что хочется, а потому что надо видеть, как мир устроен, когда маску не надевают. Толпа плотная, возбуждённая. В зале пахнет перегаром, синтетическим потом и дорогим страхом. Ставки сыпятся как дождь: — «На человека.» — «На морфа.» — «На чудо.» В углу клетки — Корвин. Человек. С виду — обычный. Лет сорок, высокий, сухой, лицо как у охранника ТЦ с плохой пенсией. Никаких видимых модификаций: руки, ноги, лицо — всё настоящее. Даже татуировки не кричащие. Но те, кто в теме, знают: F-класс внутри. Sandevistan, Monowire, Berserk, подкожные лезвия, костные шипы, микростабилизаторы в шее. Он — легализованный хищник. На той стороне клетки — Тай. Рысь. Морф-чемпион. Без имплантов. Только сила, инстинкт, опыт. Его знают все. Ему не хлопают. Ему поклоняются. Он идёт в бой, как будто идёт в душ: спокойно, молча, в нужное время. Гонг. 1-я минута. Проверка. Тай быстро, низко. Корвин — просто разворот. Удар плечом, Тай — назад. Пыль взлетает. Камера щёлкает. Кто-то в зале кричит: — «Он не активировал ничего! Он даже не разогрелся!» 2-я минута. Тай бьёт в бок — когтями. Шрам остаётся. Корвин бьёт кулаком — в лицо. Тай отпрыгивает. Челюсть поднимается. Не сломана. Пока. 3-я минута. Сирена. Минуты крови начались. Зал гудит. Экран меняется — таймер 60 секунд, свет — красный. В этот момент разрешено всё. Абсолютно всё. Корвин наклоняет голову. Резкий вздох. Активируется Berserk. Зрачки — чернеют. Пульс — взрывается. 10-я секунда. Он бросается. Не кричит. Просто идёт вперёд, как танк, с пустыми глазами. Тай ныряет в сторону, ранит плечо, пытается ускользнуть. Корвин реагирует моментально. С изнанки его ладони выходит Monowire, тонкая, почти невидимая. Бьёт по воздуху — Тай уходит, но цепляет бедром. Кровь. 20-я секунда. Тай уходит вверх — отталкивается от стены, прыгает. Когти — в лицо. Корвин ловит его в прыжке, падает с ним на пол. Бьёт. Не рукой — локтем. Точно, быстро, раз за разом. Публика ревёт. 30-я секунда. Корвин включает внутренние костные шипы. Они выдвигаются из предплечий на три сантиметра. Он не колет ими — он ломает ими рёбра. Тай извивается. Его глаза — не сдаются. Даже сейчас. Даже в этой яме. 40-я секунда. Кровь на полу. Корвин хромает. Тай не дышит ровно. Но оба стоят. Морф — хищник. Человек — оружие. 50-я секунда. Корвин рвётся вперёд. Тай использует остаток сил и впивается зубами в руку. Ломает кожу, добирается до кости. Но не знает — там имплант-барьер. Клин. Тай отскакивает. Корвин бьёт навстречу — прямой в грудь. 59-я секунда. Оба стоят. В крови. Оба — на грани. 60. Гонг. Минуты крови — закончились. Оружие — отключено. Бой продолжается, но уже как у зверей. Не как у машин. Пауза. Тишина. И тогда — Корвин медленно опускается на колено. Не от боли. От перегрузки. Слишком много активаций. Даже его тело — не вечное. Тай стоит. Дышит. Потом садится рядом. И ждёт. Они смотрят друг на друга. Первый раз за бой — как равные. Толпа… молчит. Потому что это не победа. Это момент, когда все поняли: правила закончились. Глава 6 — Подслой 22 марта. Мне скинули адрес в зашифрованном сообщении, без подписи. Только координаты, дата, время и странная приписка: "Если будешь молчать — увидишь." Я не искал чёрный рынок. Но если долго копаться в системе, она сама поднимает крышку. Зона — на южной окраине, где раньше был комплекс под логистику, потом — убежище, потом — ничего. Снаружи — обычный грузовой терминал. Полупустой. Камеры висят, но не горят. Внутри — тепло, сухо и пахнет медикаментами, мясом и машинным маслом. Первое, что я увидел — морфов в клетках. Разных пород. Всё по-настоящему: доберманы, сибирские лайки, мейн-куны, гончие. Некоторые сидят, кто-то спит. Один просто смотрел мне в глаза, не мигая. Все молчали. Не потому, что не могли говорить — потому что тут это не делается. Под потолком — экран: "ТОЛЬКО В ЭТУ НЕДЕЛЮ: подростковая самка хаски с полной памятью первого владельца. Обработка базовая. Подходит для дома, интимной привязки, переобучаема." Я почти развернулся. Но мимо прошёл мужчина в дорогом пальто и сказал кому-то: — Мне нужна не хаски. Мне нужна такая же, как тогда. Помнишь? Рысь. Та, что пела. Только тише. Меня проводил внутрь охранник. Без слов. Только взгляд — из тех, что помнят, где ты живёшь. Внутри — коридоры с маркировкой: "Списанные""Неучтённые""Младшие""Перешитые""Индивидуалки" Я остановился у последней. Дверь приоткрыта. Внутри — стол из стекла, кресло, неоновый свет. На столе — морф. Лиса. Молодая. Худощавая. Рядом — человек в халате и планшет. Он вводил команды. На экране — поведенческие профили. "Сброс эмоционального контекста: успешно. Воспоминания первого цикла: удалены. Инстинктивная защита: ослаблена. Вербальный отклик: активен. Режим подчинения: постоянный." Он даже не посмотрел на неё. Она сидела, выпрямив спину, лапы на коленях. Глаза — пустые. Я отошёл. Сделал круг по основному залу. Тут торговали, как на овощном рынке: — «Это подросток, но не проблемный.» — «Есть беременная самка, но с поправкой по речи.» — «Вот эта агрессивная — зато характер, как у живого.» Кто-то просил породу, чтобы "походила на бывшую". Кто-то хотел "полностью ручного, с голосом учительницы". Цена зависела от трёх вещей: породы, характера и того, сколько воспоминаний осталось. Память тут — валюта. Чем меньше — тем дешевле. Я спросил у одного из «продавцов» — худой, в перчатках, явно не местный: — А что с детьми? Он посмотрел на меня как на мебель. — Реже стали привозить. За них шум. Лучше подростки. А ещё — те, кто "не удался". Их выдают как "компактные взрослые". Всё по-честному. — Кто покупает? — Да ты и сам знаешь. Такие как ты. Только с деньгами. Я вышел на воздух. Воздух не помог. Сел на бетонный бордюр. Вспомнил ту борзую в метро, мальчика с морфом на поводке, добермана у соседки, и рысь на арене. Каждый из них — мог быть отсюда. Или вернётся сюда. Система не ломается — она просто обновляет круг. Глава 7 — Один и тот же товар 24 марта. Утро. Сижу в кафе. Если это можно так назвать — одноразовый стол, автоматический бариста с мёртвым голосом, кофе, который, кажется, сделан из заплесневевших мыслей. Напротив — двое. Слева — женщина в дорогом пальто, гладит уши своему морфу — золотистый ретривер, молодая модель, сидит с прямой спиной и в жилете с вышивкой: "Марк. Уровень: Семейный. Установлен: 2 месяца назад." — Он как сын, — говорит она кому-то по видеосвязи. — Я больше не чувствую одиночества. Он слушает. Реагирует. Улыбается. Он был моим решением, и я горжусь этим. Марк ест вафлю с тарелки. Осторожно. На кончиках пальцев. На другом конце зала — мужчина в кожанке, хищный взгляд, ноги на столе. Рядом — морф. Мейн-кун. Самец. Ранний подросток. Одет плохо. Смотрит в пол. Не ест. Не двигается. Мужчина ржёт в телефон: — Эту взял вчера. Сбросили почти все блоки — оставили базовые реакции. Пока молчит, но я вскрою. Они все вскрываются. Просто надо дольше давить. Он кидает морфу конфету. Тот не шевелится. — Тупая зараза. Пока не бьётся — неинтересно. Я выхожу. В горле — горечь. За дверью — рекламный экран: "Морф — это семья, безопасность, тепло. Установите доверие сегодня." Я поворачиваю голову. На скамейке сидит ребёнок лет семи. У него морф — шотландская овчарка, уши торчком, пасть слегка приоткрыта. Оба играют в «камень-ножницы-бумага». Морф проигрывает, смеётся. Ребёнок тоже. Они оба — настоящие. Хотя один из них был выращен в баке. Глава 8 — Витрина зверей (без ремня, без провода, без шанса) 26 марта. Северный чёрный рынок. Сектор «Низ». В этот раз меня повели не через главный вход. Длинный туннель, железные двери, датчики движения — для «специальных клиентов». Никаких терминалов. Никаких камер. Только два охранника и кодовое слово: "Берут без гарантии." Зал — длинный, серый, с решётками по периметру. Пол бетонный, освещение — жёсткое, белое. Жара. Тело липнет к воздуху. Запах — не смерти, но близко: пот, кровь, страх и сырое мясо. Передо мной — ряды боевых морфов. Стоят в одних трусах, руки сцеплены за спиной, подбородок ровно, спины прямые. Не дрожат. Не дышат глубже нормы. Смотрят вперёд — не на людей, а через них. Породы — дикие, нечеловеческие. Серые волки.Кавказцы.Алабаи.Малинуа.Манул, стоящий неподвижно, как глиняная скульптура. Каждый — будто вылеплен из мяса, сухожилий и тишины. Никаких имплантов. Никаких модификаций. Только тело. У них нет металла. Только кости. И ярость, которая не греется электричеством. Внизу каждой клетки — таблички: "Северный волк, цикл 3. Рост 197 см. Масса — 98 кг. Программа: охрана/преследование. Прошёл три лагеря." "Малинуа, самка. Поведенческое торможение отключено с рождения. Дрессировка на боль. Без привязки. Не для домашних условий." Мимо ходят покупатели. Не торгуются. Смотрят, как на автомобили. Иногда кидают команды: — Повернись. — Покажи зубы. — Бегал? — Сколько трупов? — Слушаешь или просто ждёшь? Один покупатель, в дорогом костюме и с нервным лицом, остановился у клетки с волком. — Он не слишком независимый? Смотрящий отвечает: — Не независимый. Просто не хочет умирать. Это редкость. Многие из этих морфов — выращены отдельно от остальных. Они не жили с людьми. Не учились говорить ласково. Не видели мягкого. У них нет «обучения на сопереживание». Им с детства давали одно: Цель. Корм. Холод. Приказ. Я подошёл к одному из них. Кавказская овчарка. Высокий. Морда как топор. Шрам на шее, глаза тусклые, но не пустые. Он просто стоял. Не двигался. Но в этом стоянии было что-то большее, чем просто ожидание. Смотрящий рядом усмехнулся: — Хочешь, я покажу, как он ломает человека? У нас есть демонстрационная комната. Без крови, но доходчиво. — Не надо. Я просто смотрю. — Все говорят "просто". Но никто не уходит с пустыми руками. Я всё-таки ушёл. С пустыми руками — и полным ощущением, что эти морфы не оружие. Они — наказание. Сделанные не чтобы защищать, а чтобы напоминать, что человек может создать зверя хуже, чем сам. Глава 9 — Линия разлома 30 марта. Сектор «Низ», чёрный рынок. Я снова был там. Просто стоял в тени. Смотрел, как мир строит свой ад кирпичами из привычки. Сегодня зал был живой. Клиентов больше. Денег больше. И они пришли — те, кто покупает не из нужды, а ради вкуса. Он вошёл в сопровождении охраны — высокий, ухоженный, с осанкой человека, у которого никогда не бывает очереди. Рядом с ним шёл морф. Обычный. Порода — золотистый ретривер, самка. Вся в белом: рубашка, жилет, даже планшет в лапах. Чистая, улыбчивая. У неё был голос, она кивала, говорила что-то вроде: — Господин Сель, локация "гибридные", секция два. — Температурная среда комфортная. Запахи приглушены. — Если нужно, я сохраню понравившихся. Она — как секретарь, собака, тень и имидж — в одном. Они подошли к одной из платформ. Боевой морф. Волк. Самец. 2 метра 13. Стоял прямо. Обнажённый торс. Только тёмные шорты. Шерсть грубая, нерасчесанная. Грудь как у бронзовой статуи. Лапы как топоры. Он даже не смотрел на людей. Он просто наблюдал пространство. И в какой-то момент… Обычный морф обернулась. Встретилась с ним взглядом. Разница — всё в один миг. Она: — ниже на полметра, — взгляд снизу вверх, — зрачки чуть дрогнули, — уши прижались почти незаметно, — чуть шагнула ближе к хозяину. Он: — не пошевелился. — Не изменил позу. — Но глядел на неё так, будто видел дерево, которое когда-то было волком. Сель рассматривал бойца как товар: — Хорошая шея. Укус глубоко ляжет. Какие лапы? Есть трещины? Психика не дрожит? Обычный морф молчала. Она не улыбалась. Просто стояла — как будто впервые ощутила, что кто-то в этом помещении ближе к хищнику, чем она. В тот момент я понял: они не просто из разных категорий. Они разные виды. Только один играет в человека. Другой — уже давно не играет. Глава 11 — Тот, кто смотрит 30 марта. +15 минут. Зал подчистили без звуков. Просто один из смотрящих шепнул: — Переход на прямой режим. Остаются только инициированные. Я остался. Почему — не знаю. Возможно, забыли. Возможно — нет. Прошло минут пять тишины. Клетка с 6/О стояла в центре, тяжёлая, как обломок звезды. А потом — дверь. Не главная. Не техническая. Та, о которой никто не спрашивал. И он вошёл. Невысокий. Куртка из армированной ткани. Чёрные перчатки, ботинки как у спецназа, но без знаков. Лицо простое, ровное. Без пафоса, без «маски». Глаза — плоские. Как вода в глубокой шахте. За ним — трое. Первый — шакал. Тощий, шерсть как пепел. Морда сухая, вытянутая. На нём была броневставка и шейник с визиром. Он не смотрел по сторонам. Он считывал окружение, как антенна. Второй — чёрный дог. Молчаливый, высокий, с торсом, как шкаф. На лице — затемнённый визор, встроенный прямо в череп. Грудь покрыта татуировкой: «НИ СЛОВ. НИ СТРАХОВ.» Третий... Третий говорил. И сразу стало ясно, почему эти двое молчали. — Вот он, наш красавец, — произнёс он, глядя на 6/О с ухмылкой. Терри. Восточноевропейская овчарка. Рост под 1.90, костюм мятый, жилет наискосок, планшет — ручкой исцарапан. Очки, которые были явно «для позы». Шерсть приглажена небрежно. Манеры — как у официанта, который знает, кто владелец ресторана. Он повернулся к заказчику: — Шеф, вы его хотите как игрушку или как ответ на вопрос, который никто не задавал? Заказчик не ответил. Он подошёл к клетке. 6/О поднял голову. Они встретились взглядами. Ни в одном не было напряжения. Ни подчинения. Просто взаимное узнавание. — Будешь идти сам, — сказал заказчик. Спокойно, как будто уточнял погоду. 6/О кивнул. Куратор попытался вставить: — Мы ещё не оформили протокол передачи, требуется… Терри щёлкнул пальцем: — Ау. Бумаги уже в хранилище. Можешь расписаться слева от страха. Контракт ушёл 9 минут назад. Сюрприз. Куратор замолк. Заказчик даже не посмотрел на него. Шакал нажал на панель. Клетка открылась. 6/О вышел. Без шума. Все инстинкты во мне сказали: не двигайся. Не дыши. Он решает, кто здесь жив. Терри посмотрел на меня, улыбнулся лениво: — Вот и свидетели остались. Миленько. Надеюсь, ты любишь писать дневники. Если нет — у тебя будет повод начать. Заказчик повернулся к 6/О. — Север. 48 часов. Без повторений. 6/О кивнул. И они ушли. Шакал — первым. Дог — последним. А Терри, проходя мимо меня, добавил: — Не вздумай думать, что ты понял, что увидел. Даже я пока не решил — это победа, угроза или акт мести. И подмигнул. Глава 12 — Странная тишина 31 марта. Утро. Дневник. Иногда тишина — не отсутствие звука. А его присутствие, но без разрешения. Я сижу, слышу, как холодильник переламывает себя, как соседи спорят о соли, как ветер протекает через щели — но всё это не для меня. Я стал не то чтобы один. Я стал невидим в собственном доме. Сегодня был второй раз за неделю, когда поставил на стол вторую кружку. Просто так. Без мысли. Налил туда воду. Не пил. Потом вылил. Я не смотрю на витрины. Там всё будто слизано языком маркетинга. Шерсть переливается. Улыбки нарисованы. Глаза послушные. Как-то нечестно. На чёрном рынке — совсем другое. Они не говорят "хозяин". Не кланяются. У многих шрамы, или странные повадки, кто-то вообще не умеет молчать, как будто если не будет болтать — исчезнет. Я туда не иду "искать". Я просто стал ходить. Один из морфов — рыжий койот, с перетянутым запястьем и хриплым голосом — просто кивнул мне вчера. Без слов. Без интереса. Но я поймал себя на мысли, что вспомнил этот кивок весь вечер. И вот сижу. Опять две кружки. Опять пустота между ними. Как будто кто-то должен быть. Но не пришёл. Глава 13 — Просто слово 2 апреля. Вечер. Чёрный рынок. Я снова тут. Не ради сделки. Я не ищу модель, породу, внешний вид. Мне просто стало легче среди тех, кого не спрашивают, как прошёл день. Рынок гудел привычно. Запахи всё те же. Крики продавцов, электронные считыватели, чьи-то попытки продать «эксклюзивного молчунчика с минимальным лексиконом». Шум — не как в жизни. Как в полусне. Я шёл мимо одной из боковых линий, где морфы стояли уже не на продажу, а на «списание» или «вторичную выставку». Здесь не улыбались. Здесь просто ждали, что кто-то укажет пальцем. В одной клетке — койот. Песочного цвета. Не крупный. Весь вид у него был такой, как будто он уже третий день планирует сбежать, но каждый раз забывает зачем. Он посмотрел на меня. Я, неожиданно для самого себя, остановился. — Что, тоже заблудился? — сказал он. — Возможно. — А может, просто приходишь погреться чужой жизнью. Он усмехнулся. — Тут таких полно. — Ты… всегда так говоришь? — Только с теми, у кого под глазами больше недели, чем сна. — Тебе не купить, да? — Нет. — Ну и слава системе. Он вытянул лапы вперёд. Потрескавшиеся подушечки. Старые шрамы. — Один раз чуть не взял меня тип. Хотел, чтобы я называл его "Папа". — Я тогда просто повернулся к стене и начал гавкать. Долго. Он ушёл. Я почему-то улыбнулся. Впервые за долгое время — не над собой, не от иронии. — Как зовут? — Тут — никто. Раньше — Лен. Или, может, Ленни. Не помню. — Считай, просто койот. Я сел у стены, через клетку от него. — Можно посидеть? — Я не судья. Но если будешь молчать — нормально. — Я за это даже деньги не беру. Мы сидели. Минут десять. Мимо проходили покупатели. Кто-то говорил "слишком молчит", кто-то — "слишком смотрит". Ленни не реагировал. Я — тоже. Потом он сказал, не глядя: — Тебе не нужен морф. Тебе нужен кто-то, кто не исчезнет, когда ты откроешь глаза. — Только не ищи его тут. — Тут мы все уже немного призраки. Глава 14 — Промежуток 5 апреля. Рынок. Вход с южной стороны. Сегодня было шумнее обычного. Партия новых моделей, “половинчатые гибриды”, скидки, крики. Пахло электрикой и жиром. Я свернул в один из боковых проходов, не глядя. Шёл просто чтобы пройти. Не искал. Просто не хотел домой. Секция «без категории». Полусвет. Морфы сидят не как витрина — как после смены. И там — она. Доберманша. Тёмная, высокая. Не огромная, но вытянутая. Сидит на табурете, сутулясь чуть-чуть, как будто специально, чтобы быть меньше. Одежда простая: кофта с капюшоном, широкие штаны, без знаков. Хвост обвивается под стулом, как будто сам себя держит. Глаза — не пустые. Просто не в разговоре. Она не смотрела на меня. Я — не собирался останавливаться. Но всё-таки замер. На секунду. Без причины. Она повела ухом. Медленно, лениво. Не как реакция. Как жест “я знаю, что ты стоишь”. Я стоял ещё секунду. Потом — пошёл дальше. Не смотрел назад. Не почувствовал ничего. Кроме одного: теперь я знал, что она есть. Глава 15 — Центр 9 апреля. Главный зал. Обычно я обходил это место стороной. Слишком светло, слишком чисто, слишком рекламно. Сюда приводили покупателей, которым хотелось “взять кого-нибудь добренького”. Сегодня прошёл прямо. Не специально. Просто пошёл — и оказался в середине зала. Вокруг: ровный свет, стеклянные кабины, таблички с голосами, цифровые рекомендации. Я остановился у третьего ряда, не глядя. И вот она. Доберманша. Но теперь — не в тени, не в подвале, не между списанными. Прямо в центре. Один из боксов — без рамки, без голоса. Просто стекло, табличка: "Категория B. Поведенчески нестабильна. Требует установочной адаптации." Она стояла. Ровно. Одежда почти та же. Только теперь — она не сидела. И не пряталась. Глаза — всё те же. Ничего не искали. Но когда я остановился — взгляд скользнул по мне. Не дольше обычного. Но не мимо. Я не подошёл. Не нажал кнопку. Не сделал фото. Просто стоял. Может, секунду. Может, пять. Потом ушёл. И впервые за всё время я подумал: я всё ещё здесь. Потому что что-то ищу. И может быть — уже нашёл. Только пока боюсь сказать это вслух. Глава 16 — Он смотрел 13 апреля. Главный коридор. Секция боевых. Я снова был там, куда не шёл специально. Плотная тишина между продавцами и охраной. Боевые морфы стояли в своих ячейках — кто с опущенной головой, кто с прямой спиной, кто с пустым взглядом. Просто день. Просто рынок. Пока один из них — массивный, тёмный, с рваными клыками и лентой на запястье — не замер. Он вдруг повёл ушами, повернул голову. Я проследил направление взгляда — и увидел его. Человека в пальто. С рюкзаком. Катана в ножнах, аккуратно пристёгнута. Перчатки. Часы — на правой руке. Он не выглядел опасным. Просто шёл. И смотрел. И тогда я понял: он не просто смотрел. Он смотрел в глаза. В глубину. И у морфа… появился страх. Настоящий. Животный. Он рванулся, с силой, с рыком — как будто надо было заглушить это чувство. Он не хотел атаковать. Он не мог иначе. И в этот момент — человек сделал один шаг в сторону. Катана вышла одним плавным движением. Чпок. Кровь. Рука морфа — на полу. Срез чистый, как по стеклу. Морф упал на одно колено. Не орал. Не рычал. Просто — замер. И человек… Просто опустился рядом. Достал из рюкзака шприц — тяжёлый, с мутно-зелёным составом. Щелчок — игла выехала. Он ввел его в плечо, не торопясь. Другой рукой поднял отсечённую руку, прижал обратно, как будто вкладывал кирпич в старую стену. Через секунду — началось сращивание. Кровь текла, но не лилась. Мышцы — дёргались. Сухожилия сами искали точки. Кожа — начала замыкаться, как будто ей показали, куда. Через две минуты морф пошевелил пальцами. Тихо. Без звуков. Он дышал. Глубоко. Но не трясся. А человек… встал. Катану вернул. Шприц убрал. И просто пошёл. Охрана — не сдвинулась. Продавцы — смотрели в другую сторону. Никто не закричал. Никто не дернулся. Я остался стоять. Морф повернул голову. Глаза у него были не злыми, не благодарными. Просто живыми. — Он смотрел сквозь меня, — сказал он. — И я не выдержал. Я не знал, что делать с этим. Глава 17 — Объяснение Комната узкая. Стол, лампа, двое в форме. Морф — в центре. Высокий, овчарка, F-класс. Рука — на месте. Целая. Ни бинта. Ни крови. Ни следа. Как будто ничего не было. Но все помнят. Куратор смотрит на него жёстко. Стучит пальцем по поверхности. — Ты сорвался. Без команды. Без угрозы. Ты знаешь, что это значит? Морф молчит. — F-класс не должен теряться от взгляда. Ты не пёс. Ты не ребёнок. Ты боевая единица. Тебя создавали, чтобы ты держал фронт, а не валился от чьего-то взгляда. — Ты не первый раз на рынке. Здесь не тренировка. Здесь контрольная точка. Морф ничего не говорит. Он дышит. Молчит. И всё. Куратор выпрямляется. Смотрит как на мёртвый экран: — Знаешь, что будет дальше? Отпишем как сбой. Поведение — нестабильное. Повышенная опасность. Вероятность реклассификации — высокая. И только тут — вмешивается тот человек. Стоял всё это время в углу. Тихо. Пальто. Перчатки. Рюкзак с катаной прислонён к стене. И голос — спокойный. Ни оправдания, ни вызова. Просто ровная подача факта: — Он не виноват. Реакция вызвана оптической перегрузкой. Куратор морщит лицо, не поворачивается. — Ты не в списке. Это не твой объект. Не вмешивайся. Человек делает шаг ближе. Говорит уже не куратору — в комнату. — Морфы с гиперсенсорным профилем иногда дают непредсказуемую поведенческую ответку при зрительном контакте. — Сканер у меня собственной сборки. Без стандартной нейро-фильтрации. Он не смягчает. Он просто показывает. Как есть. Он делает паузу. — Такие морфы — чувствуют глубже. Быстрее. Не все, но многие. — Реакций может быть много. Агрессия — классика. Ступор — частый ответ. Иногда — возбуждение. Это не баг. Это не “поломка психики”. Это перегрузка системы восприятия. Теперь куратор молчит. А человек добавляет, уже чуть тише, но отчётливо: — С медицинской точки зрения морф сейчас цел. Без повреждений. — Рука — восстановлена. Функция — на месте. Шрамов нет. — Такая регенерация без потерь говорит о совместимости тканей, устойчивости нервной сетки и высокой нейропластичности. — А ещё — его можно продать дороже. — Как нестабильный, но усиленный экземпляр. Он не потерян. Он обновлён. Тишина. Куратор выдыхает. Но теперь уже — не как давящий начальник, а как тот, кто быстро считает в голове варианты. — Если ты думаешь, что это оправдывает… — Я не оправдываю. Я фиксирую. Вы — решаете. Морф поднимает взгляд на мгновение. А человек просто берёт рюкзак, вешает катану на спину и идёт к выходу. Перед самой дверью, не оборачиваясь, говорит: — Следующий раз — может быть другой. Это зависит не от него. А от того, кто снова посмотрит. Дверь закрывается. Тишина снова возвращается. Но уже не та. Глубже. Тяжелее. Как после странной правды, которую никто не хотел слышать, но теперь она уже прозвучала. Глава 18 — Снова здесь 17 апреля. Главный зал. Я не шёл туда специально. Как и в прошлый раз, просто оказался там. Главный зал — всегда слишком чистый. Слишком вылизанный. Всё сияет, всё дышит кондиционированной продажей. Обычно — один шаг, максимум два, и поворот налево. Сегодня — прошёл дальше. В дальнем ряду — не витрины. Там не предлагают кофе, там не подходят с каталогом. Просто стоят. Те, кого ещё не списали, но уже не подают “элитой”. Промежуточные. Уставшие. Без маркировки "новинка". И она — там. Доберманша. Стоит, прислонившись к перегородке, не сутулится, но и не позирует. На правом ухе — надрыв. Старый. Без крови. Просто след. Шрам уводит к виску. Не уродующий, просто говорящий: было. Одежда стандартная: куртка поверх трикотажа, без имитации стиля. Никакого блеска. И всё же… В ней было что-то. Я не подошёл. Не было повода. Но задержался. Глаза — не смотрели в лицо, но знали, что я стою рядом. Она не отвернулась. Не напряглась. Не заинтересовалась. Просто — приняла. И этого оказалось достаточно, чтобы я остался ещё на пару секунд. Кто-то проходил мимо. Продавец что-то сказал другому, не мне. Я сделал вид, что смотрю не на неё, а в зал в целом. Но когда ушёл, поймал себя на мысли: “Такие не выставлены. Они просто есть. И этого — уже много.” Глава 19 — Оценка 18 апреля. Всё тот же зал. Я снова был там. Уже не “случайно”. Но и не “целенаправленно”. Просто проходил. Просто чуть дольше задержался у дальнего ряда. Она была на месте. Доберманша. Ничего не поменялось. Разве что в этот раз — она увидела меня. Не “отметила”, не “взглянула”, а увидела. И это уже было достаточно. Я отошёл — не к ней, а к одному из сотрудников. Парень в чёрной жилетке, с планшетом. Лицо стандартное — всё знает, ничего не чувствует. Я показал жестом — туда. Он кивнул. Пальцы быстро пробежали по экрану. — Секция 4, доберман, 3 года, без имплантов, базовая нервная карта. Не боевая. Не декоративная. Учёт: “служебный сбой, неопасный”. Пауза. — Тридцать восемь пятьсот. Я моргнул. — Всего? Он пожал плечами. — У неё нет позиции. Не профильная. Не шоу. Не защитная. Шрам снижает визуал. Доков на обучение нет. Никто не продал — сдали по перерасчёту. Я ничего не ответил. Тридцать восемь с половиной. Цена как за стиральную машину. Как за "ненужное, но целое." Она всё ещё стояла у стены. Не смотрела на нас. Но знала. Глава 20 — Ни да, ни нет 18 апреля. Позже. Где-то между улицей и тишиной. Я вышел, но не ушёл. Постоял в полутени рядом с витриной, где отражались чужие покупки. Чужие "выборы". Чужие решения. Тридцать восемь пятьсот. За доберманшу. За взгляд, который не просил и не отталкивал. Слишком дёшево, чтобы быть ценной. Слишком много, чтобы быть случайной. Я пытался не думать о ней. Но внутри уже началось брожение. Не чувство, а вопрос. Зачем вообще? Питомец? Я никогда не хотел. Собеседник? Она не говорила. Игрушка? Нет. Не она. Просто кто-то в доме? Просто… кто-то. Это звучало глупо. Опасно. Сентиментально. Я знал, как смотрят на таких, как я — кто берёт себе морфа не по профилю. Не для охраны. Не для сервиса. Не для статуса. Просто чтобы кто-то ходил по квартире, кроме тебя самого. Это называют «присутствием ради тишины». И это считают слабостью. Но я смотрел в ту сторону снова. И знал — если исчезнет завтра, я это замечу. И это будет не просто “вычтено из зала”. Это будет отнято из меня. Стоит брать? Не стоит? Никакого "да". Никакого "нет". Только пауза, которая с каждым днём становилась длиннее. И всё громче звучала как: “ещё немного — и станет уже не вопросом.” Глава 21 — Для сравнения 19 апреля. Рынок. Глубже. Я решил пройтись. Не в зал, где она. А дальше. Туда, где витрины толще стекла, чем смысла. Где цены отображаются не на табличках, а в взглядах консультантов. Чтобы просто понять — тридцать восемь пятьсот — это много? Или это просто пыль от сделки? Первая витрина — гиена, короткошёрстная, боевая. Рост — 2.43, без имплантов, всё биологическое. Мускулатура, как будто вручную собранная. Взгляд — точный, тяжёлый. Профиль: "контроль зоны при городских беспорядках". Цена: 212 000. Без экипировки. Дальше — сибирский тигр, 2.58, самка. Слух выше нормы, зрение усилено от рождения. Запись нейропетли на жесты — "обучаема, но ограничена в речевой системе". Выставлена как “линейка для сопровождения частных конвоев”. 314 700. Затем — волк, западный тип, серый. Стоит в демонстрационной стойке. Не двигается. На обнажённом плече — след от старой маркировки. Цена не указана. На витрине лишь: “В продаже по запросу. Сертификация ограничена.” Я прошёл дальше. Мимо тех, кого используют как щитовую плоть, как элитную мускулатуру, как демонстрацию силы. Ни одного — ниже ста тысяч. Ни одного — с выражением, похожим на её. Я вернулся в первый зал уже с другим ощущением. Тридцать восемь пятьсот. Не "дёшево". Просто — как будто никто не ждал, что она кому-то может понадобиться. Как будто она стояла не на продажу, а просто на месте. Глава 22 — Домашний 19 апреля. Позже. Сектор “бытовых”. Дальше был сектор без витрин. Без бронированного стекла и продающей подсветки. Просто лампы. Просто запах пластика, пота и слабого антисептика. Здесь морфы не демонстрировали позиции. Здесь они просто сидели. На лавках. У стены. Под вывеской "свободные единицы общего профиля." Вход без вопросов. Охраны нет. Зато камер — в два раза больше, чем в “боевых”. Я прошёл мимо столов, где выдавали таблетки и воду. Там сидели: Кошачья порода, с порванным воротником, на шее код ручкой.Лабрадор, явно с характером “гладкий и молчит”.Кто-то — просто смотрел в пол, сдвинув лапы, как будто боялся задеть воздух. Цены — от 60 до 120 тысяч. Больше, чем доберманша. Но всё ещё "для людей". В смысле — “людей с деньгами, но без претензий.” А потом я увидел детей. Небольшая зона. Тихо. Никакой игры, никакого “ой, как мило”. Только стулья. И тишина. Детские морфы — редкость. Потому что “официально” их никто не выводит. Потому что “этически недопустимо”. Потому что все делают вид, что они просто… не появляются. И всё же — они здесь. Невысокий лисёнок. Щенок добермана — с тонкой шеей и огромными, ещё несформированными кистями. Маленький леопард, который пытался не дрожать, просто сидеть. Цены — от 480 до 680 тысяч. Один был под 900. У него была фамилия в карте. “Для тех, кто хочет вырастить рядом что-то своё. Без родов. Без хлопот. С гарантией.” Я не задержался. Прошёл мимо. Но глаза лисёнка смотрели в мою спину дольше, чем я мог позволить. Глава 23 — Сумма 20 апреля. Утро. Я проснулся без сигнала. Без задач. Без плана. Просто проснулся — и знал, куда пойду. Не потому, что решил. Просто, потому что больше не хотел оставаться в промежутке. Когда я вошёл — она была там. Доберманша. Всё в той же стойке, у той же стены. Не изменилась. И всё равно — будто ждала. Я пошёл не к ней. К тому же сотруднику в чёрной жилетке. — Доберманша из четвёртого сектора. Я беру. Он даже не удивился. Планшет, жест, проверка: — Тридцать восемь пятьсот. Без доставки. Без регистрационного отката. Формат — "частное проживание, вне служебного профиля". Подтверждаете? Я кивнул. Подпись. Отпечаток. Взгляд на экран. Он кивнул и сказал: — Можете подойти. Она вас ждёт. Эта фраза что-то задела. Не из-за смысла. Из-за того, что она прозвучала вслух. Я подошёл. Она не сделала ни шага навстречу. Не кивнула. Не подняла брови. Просто встала. И этого было достаточно. Глава 24 — Тишина 20 апреля. Позже. Документы оформили за семь минут. Я ожидал больше — вопросов, инструкций, странного молчания. Но всё прошло легко. Слишком легко. Когда мы вышли, было пасмурно. Не холодно, просто тускло. Свет — как будто за плёнкой. Такой день, когда мир не хочет вмешиваться. Она шла чуть сзади. Не “подчинённо”. Просто… внутри своей дистанции. Я оглянулся — не чтобы проверить, идёт ли, а потому что не слышал. Она шла тихо. Очень. Даже обувь — без звука. Мы не говорили. Я не знал, что сказать. “Как тебя зовут?” — было глупо. “Как ты?” — неуместно. “Ты правда хочешь идти со мной?” — бессмысленно. Она уже шла. Прошли пару кварталов. Люди оглядывались — не на неё, а на нас. На двойку, в которой нет инструкции. На перекрёстке я чуть сбился. Зашёл в тупик — с другой стороны стройка. Развернулся. Она не сказала ничего. Просто остановилась, как будто… понимала, что я не уверен. И этого было достаточно. Около дома я услышал, как она выдохнула — негромко. Не тяжело. Просто впервые с тех пор, как мы вышли. Я не обернулся. Но запомнил этот звук. Человеческий. Без признаков команды. Код от двери сработал со второго раза. Она не зашла первой. Я отступил в сторону, и она прошла внутрь. Без слов. Без вопроса. Когда дверь закрылась, я понял, что у меня нет запасной кружки. И что в шкафу только один комплект постельного. И что место у окна, которое всегда было пустым — теперь кому-то нужно. Но самое странное: тишина осталась. Только теперь — она была не про одиночество. Глава 25 — Ближе 20 апреля. Ночь. Диван был чистый. Свежее одеяло, подушка, вода рядом. Я не стал спрашивать, удобно ли. Она не сказала “спасибо”. Когда она легла, я выключил свет в коридоре, прошёл на кухню, сделал вид, что мне что-то нужно — и через пару минут оказался в своей комнате. Один. Как всегда. Но было не “как всегда”. Я лёг. Смотрел в потолок. Шторы не закрыты — город пульсировал бликами. А внутри — всё стояло. Никакой тревоги. Но и сна — тоже. Я услышал, как она перевернулась. Тихо. Почти не скрипнуло. Я не должен был это слышать. Но услышал. Через час я снова встал. Сделал глоток воды, как будто это что-то изменит. Постоял. Посмотрел на дверь в гостиную. Я сам себе сказал: “Просто пройдись. Посмотри, всё ли в порядке.” Но я уже знал, зачем иду. Она не спала. Лежала, полубоком, глаза открыты. В полумраке — не выражение, а ожидание. Не тревожное. Просто такое, в котором нет удивления. Я опустился рядом, не на диван — на пол. Спина к дивану, ноги вытянуты вперёд. Молчание между нами — плотное, но не тяжёлое. — Ты не обязан ничего объяснять, — сказала она. Это были её первые слова. Голос — тихий, низкий, почти неинтонационный. Но не машинный. Живой. Просто вытертый временем. — Я знаю, — ответил я. Ещё минута. Может, две. Потом я медленно поднялся, сел рядом. Не прикасаясь. Она не шелохнулась. Мы не спали. Но и не были в одиночестве. И этого — хватало. Глава 26 — Первое “вместе” 21 апреля. Утро. Я проснулся раньше обычного. Не из-за сигнала, не от звука. Просто — организм не понял, как себя вести. Кофе поставил машинально. Воды в баке мало, фильтр мигает, но пока работает. На кухне — две кружки. Одну поставил рядом, не для неё, просто “на всякий случай”. Через пару минут — шаги. Тихие. Внятные. Не осторожные, но и не свои. Шаги того, кто живёт не здесь, но уже не гость. Она вошла без вопросов. В футболке, которую я оставил “на всякий случай”. Села за стол. Молча. Я подвинул кружку. — С горечью, без сахара. Или…? Она чуть пожала плечами. — Сойдёт. Я налил. Сам себе тоже. Сели. Пили. Впервые не на расстоянии. Не в ролях. Просто два человека — хотя формально один из нас им не был. Я начал что-то говорить. Не помню, что. Про кофе, про утро, про шум с улицы. Она не перебивала. Не соглашалась. Просто слушала. Это было странно. Не “молчаливое согласие”, а внимание без намерения ответить. Когда я встал, чтобы выкинуть фильтр — она встала тоже. Не потому, что надо. А потому что “вдвоём” — не в одиночку. Я не сказал “доброе утро”. Она не сказала “спасибо”. И всё равно — это было оно. Глава 27 — Утро, не совсем своё 22 апреля. Утро. Проснулся не от звука. Не от света. А от тепла. Чуть сдвинутое одеяло. Рядом — она. Тело — вдоль моего, дыхание ровное. И её… лапа — на моей груди. Я поймал себя на этом слове. Лапа. Автоматически. Без мысли. Пять пальцев. Мех между ними. Когти — короткие, ухоженные, чёрные. Пальцы лежали мягко, не держали. Просто касались. А почему я называю её лапой? Рука. Это рука. Просто не такая, как моя. Я чуть повернул голову. Медленно, без цели. И обнял её. Руку положил на спину. Чувствовал, как под пальцами дышит. Тихо. Неизбежно. Она не шелохнулась. Но дыхание стало медленнее. Спокойнее. Я закрыл глаза. И вдруг понял: эта ночь — не про то, что, между нами. А про то, чего, между нами, больше нет. Глава 28 — Имя 22 апреля. Поздний вечер. Мы ужинали молча. Как и обычно. Она ела немного. Аккуратно, почти беззвучно. Смотрела в тарелку — не в знак стеснения, а потому что по-другому не научили. Я хотел что-то сказать — не помню, что. Про погоду, про свет в окне, про новую тряпку на полу. Бытовое, не важное. Но не стал. Просто взял чай, встал, пошёл в гостиную. Она пришла через пару минут. Села на пол рядом с диваном. Просто — рядом. Не глядя. Не спрашивая. — У тебя ведь было имя, — сказал я, не поворачиваясь. Она молчала. — Не заводское. Настоящее. — Все его забывают, — тихо сказала она. — Я не спрошу, если не хочешь. — Ты уже спросил. Просто не в лоб. Я не знал, как на это реагировать. Поэтому замолчал. Она — тоже. Прошло полминуты. И потом, будто между прочим, будто в воздух: — Рая. Не глядя на меня. Не произнося с паузой. Просто как факт. Не как подарок. Как правда. Я кивнул. Не глядя на неё. Просто… кивнул. — Я запомню. Она ничего не сказала в ответ. Но дышать стало легче. Глава 29 — Сбой 23 апреля. Ночь. Он вошёл в комнату и сразу понял: что-то не так. Свет был выключен. Ничего нового. Но воздух — плотнее. И тишина — глухая, как в запертой коробке. Она сидела в углу. На полу. Спина к стене, руки — на коленях. Голова опущена. Не спала. Но и не здесь. Он остановился. Медленно опустился рядом. — Рая…? Никакого отклика. — Слышишь? Ноль. Он не трогал. Просто сел ближе. Ждал. Минуту. Две. Больше. Когда глаза привыкли к темноте, он заметил: на когтях — следы ткани. Мелкие затяжки на локте футболки. Она держала себя. Сильно. Долго. Пока не перегорело. Он не стал говорить "всё нормально". Потому что не было нормально. Не было крика. Не было бури. Было — ничего. И от этого — хуже.

Утро. Она встала раньше него. Убрала всё. Выглядела как обычно. Слишком как обычно. Он видел: всё, что внутри — куда-то свернулось. И сидит. Ждёт. Не мешает. Но не уходит. Он пролистал список официальных каналов. Клиники, специалисты по адаптации, поведенцы. Везде — "Протокол стандартен. Реакция допустима." Никто не хотел видеть, что с ней что-то не так. Потому что “не жалуется” — значит, “функционирует”.

Вечером. Он стоял у двери. В куртке. Ключи в руке. — Куда? — спросила она. — Есть одно место. Хочу просто узнать. — Там, где ты меня увидел? Он кивнул. — С тобой? — тихо. Он посмотрел на неё. Долго. Без слов. — Если хочешь. Она подошла. Молча. Без жеста. Просто встала рядом. — Я не хочу, чтобы ты искала команду, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты просто... спала, когда устала. — Поняла, — сказала она. Но не как “приняла”. А как “услышала”. Глава 30 — Катана 23 апреля. Поздний вечер. Чёрный рынок. Главный зал. В центре — Закачик. Сидит так, как будто рынок под него и построили. Оба морфа — один как танк, второй как нож — по флангам. Терри справа, зевает электронно. Куратор потеет, уже заикается. — Задержка временная, — лепечет куратор. — Сигнатуры не прошли тройную проверку... — Мне не нужна проверка, — перебивает Заказчик. — Мне нужна работающая плоть. И тут: Голос. Из тени. Легкий, тянущийся, как сигаретный дым. — О, ты посмотри-ка. — Варре-е-ет. — А я думал, ты давно сдох где-нибудь под собственным брендом. Все оборачиваются. Он. Человек в пальто. Рюкзак, перчатки, катана. И ухмылка — такая, которую вырезают ножом с рта. — Хотя знаешь, ты и правда изменился. — Раньше был просто говнюком с деньгами, а теперь — говнюк с личной армией и шоурумом. Апгрейд! Варрет не встаёт. Не удивлён. Только глаза чуть сузились. — Ты мёртв. — Ты должен был быть мёртв. — Варрет, Варрет… — человек качает головой. — Ты до сих пор думаешь, что если сильно хочешь, то я исчезаю? — Это работает только с твоими любовницами. Терри прикусил губу, но не вмешался. Куратор вообще слился в фон. — Что ты хочешь? — устало спросил Варрет. — Нууу, — тянет человек, вытаскивая катану, — я просто пришёл поздороваться. — Может, рассказать тебе, какое у тебя ублюдочное лицо. — Но ты знаешь меня. — Я не умею просто говорить. Он достаёт катану, надевает модуль на рукоятку. Нажимает — щелчок. — Улыбнись, Варрет. — Будешь в моём следующем трейлере. Бросок. Катана летит — в стену. Удар. Отскок. Ускорение. Первый морф — голова вниз, тело стоит. Второй — следом. Два удара. Оба чисто. Катана возвращается. В руку. Он ловит. Спокойно. — Ты только посмотри, какие игрушки ты себе набрал, Варрет. — У тебя теперь своя детская смертельная? — Или просто надоело разговаривать с людьми — они ведь отвечают? Особый морф выходит из тени. Тот самый. Серый. 3.5 метра. Глаза — как гранит. — Ооо, кто это у нас? — прищурился человек. — Это что, подарок самому себе? — За верность корпорации? — Или… страх перед такими, как я? Морф — удар. Человек — в стену. Глухой удар. Он кашляет. Поднимается, катану не выпускает. — Ну ты себе зверушку завёл, Варрет. — Чтобы, значит, от таких, как я, отбиваться? — Круто. Только вот одно “но”… — Ты ведь всё ещё не умеешь им отдавать приказы, когда сам ссышь. Варрет не отвечает. Он только смотрит. Жёстко. Но видно: челюсть сжата. Человек вытирает губу, ухмыляется. — Вообще-то я просто хотел поговорить. — Погадать на кишках прошлого. — Но, увы. Он нажимает модуль на поясе. Маскировка. Пальцы исчезают. Потом плечи. Потом лицо. Он исчезает. Катана — с ним. Только пятна крови и трупы остаются. Глава 31 — Без рецепта 24 апреля. Поздняя ночь. Я шёл обратно по залу и только у выхода понял, зачем вообще сюда пришёл. Не за шоу. Не за мясом. А потому что она села в угол и замолчала. Не на минуту. Не как раньше — уставшая. А совсем. Как будто выключили кусок, который делал её ею. И не включили обратно. Официальные протоколы молчат. Техподдержка — "наблюдайте". Никакой инструкции, кроме “пусть поспит, может пройти”. Она не спит. Просто сидит. Глаза в одну точку. Ни страха, ни боли. Просто... тишина.

Я нашёл нужный коридор. Не вывеска, не дверь — запах. Что-то аптечное, с железом. Как будто там лечат, но без права подписи. Мужик с лицом, как тиски. Шрам. Серый фартук. Выглядел как слесарь, только вместо ключей — ампулы. — Морф? — спросил он. Я кивнул. — Женского типа. Не реагирует. — Сколько дней? — Два. — Спит? — Нет. Просто сидит. Он открыл холодильник. Без слов достал коробку — три блистера. Без названий. Без цвета. — Эти, — сказал. — Две утром. Одну на ночь. Ни раньше, ни позже. Я спросил, что это. Он даже не взглянул: — Это не для объяснений. Если она ещё живая — вытянет наружу. Если нет — хоть не разобьёт себе голову. Я спросил, есть ли побочные. Он усмехнулся. — Ты о чём? Это же рынок. — Побочные — всё, что можно представить. — Мягкость, вспышки, истерики, отключения, привязанность, агрессия, пустота. — Зависит не от таблетки. От неё. — Что делать, если не поможет? — спросил я. — Не обманывать себя, — ответил он. — — Ты же не чинить её пришёл. Ты хочешь, чтобы она вернулась.

Я заплатил. 400. Он взял ровно. Без сдачи. Коробка странно тёплая. На внутренней крышке — три тонкие царапины. Как будто кто-то провёл когтями. Слишком чётко для случая.

25 апреля. Утро. Я вернулся поздно. Она спала. Скрутилась на диване. Под пледом. Как будто так и было всегда. Я не дал таблетку. Просто сидел рядом и ждал, когда дыхание станет ровным. И вдруг оно стало. Само. Может, это и есть эффект. Может, я просто хочу поверить, что не зря пошёл туда. Глава 32 — Как будто сломалось 25 апреля. Утро. (дневник) Я не спал. Просто сидел. Держал чай в руке, не пробовал. Диван тихо скрипнул, когда она пошевелилась. Я сделал вид, что не заметил. Она тоже. Минут через двадцать она сама подошла. Села рядом. Не близко. На расстоянии. Пауза. Длинная. Я спросил: — Всё нормально? Она ничего не ответила. Потом кивнула. Потом — покачала головой. Потом — тихо всхлипнула. Я хотел сказать что-то. Поддержать. Но она вдруг резко сказала: — Я не знаю, что со мной. — Как будто что-то… сломалось. Голос сорвался. Не жалобный. Просто… на пределе. — Я... — Я всё делаю, как учили. Встаю. Не мешаю. — Я слушаю. Не давлю. Не дергаюсь. — Я стараюсь. Но ничего не двигается. — Ни в теле. Ни в голове. Она вытерла нос тыльной стороной ладони. На пальце — след пыли. Я даже не знал, когда она в последний раз выходила из комнаты. — Это не ты, — сказала она. — Это не из-за тебя. Я просто… не знаю, где я должна быть. — Или кем быть. — Или как выглядеть, чтобы… чтоб всё было правильно. Я хотел взять её за руку. Побоялся. Потом всё же потянулся — осторожно, как к горячему стеклу. Она не отпрянула. Просто сидела. И — заплакала. Тихо. Без всхлипов. Но слёзы шли долго. Словно давно копились и ждали утро. Я сидел рядом. Не двигался. Смотрел, как одна капля за другой исчезает в шерсти на её щеках. А потом она легла мне на плечо. Словно извиняясь. — Спасибо, — сказала она. — Просто... будь рядом. Ещё немного. Я кивнул. Даже не зная, слышала ли она это. И остался. Глава 33 — Шесть этажей над тишиной (дневник) 26 апреля. Утро. Выносил мусор. Думал просто выйти и вернуться обратно — пять шагов туда, пять обратно. Но, конечно, именно в этот момент зашуршала лестница сверху. Соседка. Она спускается, как будто с каждóй ступенью наказывает этаж. Халат с клубничками, тапки с мехом, и один из её морфов — тот абиссинец с идеальной выправкой — несёт поднос с кружкой. Пустой. Мы почти столкнулись у ящика почты. — О, — сказала она. — Вы всё ещё живёте. Тон ровный, почти шутливый. Но там, как всегда, — ядовитый мёд. — Вроде да, — ответил я. — Пока что. Я повернулся к ячейке, и в этот момент Рая вышла из квартиры. Ничего не сказала. Просто подошла ближе. Без резких движений. Без команд. Просто — встала рядом. Соседка сразу перевела взгляд. Замерла. Оценила Раю быстро и точно: осанка, глаза, выражение лица — никакой натянутой улыбки, никакой демонстративной “покорности”. Стоит, как человек, просто и прямо. Соседка помолчала. А потом: — Это у вас… новый? Я кивнул. — В каком-то смысле, да. Она хмыкнула. — Она какая-то… слишком спокойная. — Не виляет, не кланяется, даже голову не склоняет. — Обычно таких... либо дрессуют сразу, либо они сами стараются не выделяться. Я пожал плечами. — Может, ей просто не надо стараться. Соседка покачала головой, с усмешкой: — Удачи. Такие обычно либо ломаются… либо ломают кого-то. Она повернулась и ушла, морф за ней — шаг в шаг, будто по лекалу. Я слышал, как он открыл дверь, как она захлопнулась. Щелчок. Всё. Рая посмотрела на меня. — Это правда? — тихо спросила она. — Что я… странная? — Ты другая, — сказал я. — Это не всегда значит “плохо”. Она задумалась. А потом — почти удивлённо — выдохнула: — У неё... шесть. — Морфов. — Да, — сказал я. — И ни одного своего. Мы вернулись в квартиру. Молча. Но не в тишине. Глава 34 — Без комментариев (дневник) 27 апреля. Утро. Она уже проснулась. Сидела на краю дивана в моей рубашке и смотрела в окно. Не в экран. Не на меня. Не на дверь. Просто в окно. Как будто проверяла: мир ещё существует? И, если да — какой он сегодня. Я не стал мешать. Просто собрался. Куртка, сумка, инструменты — всё привычное. Запах масла на пальцах. Тишина в голове. Перед тем как уйти, она подняла глаза: — Ты скоро вернёшься? — Как обычно. — Что-нибудь нужно? Она покачала головой. — Нет. Пауза. — Просто... будь.

Диспетчер дал стандартный маршрут: два блока по южной линии, одна сточная система, один водораздел, и бонусом — сигнал “нестабильной фильтрации” в подвале старого жилого. Там всегда так. Я открыл первый щит, проверил давление. Нормально. Но пахло затхло. Вода не менялась больше недели. Второй узел вообще был в отключке — кто-то перекусил кабель и заклеил его изолентой. Наверное, местный инженер-самоучка. К обеду я уже сидел в техпомещении и жевал батончик. Рядом гудел распределитель — тихо, размеренно. Как будто весь этот день можно было отмотать назад и снова прожить точно так же.

Когда вернулся на станцию — пересёкся с Виктором. Он как всегда: кофе в одной руке, в другой планшет с жалобами жильцов, и голос — как будто всё знает, а на самом деле просто догадывается. — Эй, — сказал он. — Слышал, ты теперь не один. Я бросил на него взгляд. — Видели в жилом. У тебя теперь морф? Доберман вроде? Не “уборка с ушами”? Не “пушистый чайник”? Прямо... живая. — Ага. Он усмехнулся: — Сам выбирал или досталась по обмену? — Сам. Не ломанная. Не боевая. Просто — рядом. — Хм. Не в твоём стиле. — А ты в моём? Он отступил, не споря.

После смены в раздевалке ко мне подошла Таня. Она никогда не говорила громко. Даже когда смеялась — будто извинялась перед тишиной. — Можно спросить?.. — начала она. Я кивнул. — Ты как её... ну... выбирал? — Не по каталогу. Не по совету. — Просто однажды увидел и не захотел проходить мимо. Она кивнула. — Понятно. — Нет, — сказал я. — Не совсем. — Ну, ты стал спокойнее, — добавила она. — Тебя будто меньше ест изнутри. Я не ответил.

Когда вернулся домой, она сидела на полу и перебирала отвёртки из моего ящика. — У тебя странные вещи, — сказала она. — Всё тяжёлое, острое и пахнет металлом. Но ты носишь это как будто ничего не весит. — Привычка, — ответил я. — Когда не знаешь, зачем ты идёшь домой — лучше, чтобы в руках было что-то тяжёлое. На всякий случай. Она кивнула. И аккуратно положила отвёртку обратно. Я сел рядом. Она — ближе. Без слов. Без “можно”. И это всё ещё было нормально. Глава 35 — Имя (дневник) 28 апреля. Утро. Я хотел просто выкинуть пакет. Две минуты. Обычное утро. Обычный мусор. Обычный коридор. Она шла за мной. Носки — серые, чуть сползли. Хвост — вялый. Спала плохо. Я ей не мешал. И, конечно, на лестничной площадке — соседка. Как всегда с подносом. Как будто его вручили вместе с правом на недоверие. Мы почти столкнулись у мусоропровода. — Доброе утро, — сказала она. — У вас опять... прогулка? — Просто воздух, — ответил я. Рая осталась в стороне. Рядом, но не слишком близко. Как будто всё ещё спрашивала: я — “можно” или “молчи”? Пакет застрял в приёмнике. Я повернулся: — Рая, подержи крышку. Она подошла, приподняла — спокойно, как будто всегда знала, что делать. Никакой команды, никакой задержки. Соседка выпрямилась. Медленно. — Прости, как ты её назвал? — Рая, — повторил я. Пауза. Такая, в которой слышно, как шумит труба в стене. — У неё... имя? — Да, — ответил я. — У неё всё, что нужно. Соседка смотрела, как будто я внезапно заговорил на чужом языке. Не грубо. Не осуждающе. Просто — не понимая. — Ну... — пробормотала она. — Каждому своё, наверное. Она развернулась и ушла. Поднос дребезжал чуть громче, чем обычно. Я закрыл приёмник. Рая отпустила крышку. Мы пошли обратно. — Это было странно? — спросила она. — Нет, — сказал я. — Это было по-честному. Глава 35 — Рядом (дневник) 29 апреля. Позднее утро. Мы решили выйти. Без причины. Просто воздух. Просто пройтись. В жилом парке был обычный утренний маршрут: хозяева и их морфы. Один на скамейке. Один с кофе. Один — выгуливает как собаку, с тросом. И везде — одинаковый шаблон: морф на шаг позади, ровная осанка, руки за спиной. Некоторые в униформе. Некоторые в обтяжке, как будто это делает их безопаснее. Мы шли рядом. Не держались за руки. Просто шаг в шаг. Она смотрела по сторонам. Не боясь. Не ища команд. Просто смотрела, как живой человек. Прошли мимо пары: мужчина лет пятидесяти и высокая гончая. Он бросил взгляд на нас, потом — на свою морфшу. Поймал, что она подняла взгляд на Раю. — Глаза вниз, — тихо бросил он. Она послушалась. Мы пошли дальше. Двое с лавки — молодой парень с планшетом и кошачья морф. Он смотрел в экран. Она сидела у ног. Увидела нас. Посмотрела на Раю. Быстро отвела взгляд. Потом снова посмотрела. Долго. Без слов. Рая это почувствовала. Повернулась к ней. Не враждебно. Просто — увидела. Той хватило. Она опустила голову. — Это странно? — спросила Рая. — Что? — Что мы рядом. А не в правильной геометрии. — Возможно, — ответил я. — Но мне, если честно, наплевать на геометрию.

Когда вернулись домой, она сняла куртку и вдруг спросила: — Ты думаешь обо мне... как о “чём-то”? — Я думаю о тебе, — ответил я. — А не “о чём”. Она кивнула. Как будто услышала больше, чем я сказал. Глава 36 — Контраст (дневник) 30 апреля. Днём. Снова вышли пройтись. Без причины. Погода была вялая: не жарко, не холодно, немного пыльно. Воздух как будто стоял, будто слушал, но не отвечал. Рая шла рядом. Сегодня ближе. Не вплотную — но рядом, не “в след”. На перекрёстке жилых секторов пересеклись с каким-то типом. Слишком дорогая куртка, слишком вычищенные ботинки, слишком новая морфша. Левретка. Белая. С тонкими пальцами, выдрессированными движениями, глазами без выражения. Он говорил в комм, даже не глядя на неё. — Шаг назад, — бросил он в воздух. — Стой ровно. — Ниже подбородок. Она всё делала. Мгновенно. Не потому что “понимала”. Потому что так надо. Он обернулся на нас, как будто хотел оценить. Секунда паузы. Потом, мимоходом — Рае: — Поводка нет? Или вы тут у себя свободный выгул устроили? Рая не ответила. Я тоже. Он фыркнул, щёлкнул пальцами. Его морфша сделала шаг за ним. Ровно, как привязанный фантом. Когда они ушли за угол, Рая заговорила впервые: — Он её не видит. — В смысле? — Он вообще на неё не смотрел. Ни разу. — Только говорил. Команды. Как будто проверяет систему — а не человека. Я ничего не сказал. — Если бы ты так со мной разговаривал, — продолжила она. — Я бы, наверное, сломалась. Или убежала. — Ты не сломаешься, — сказал я. — Ты — слишком живая. Она посмотрела на меня. И впервые — в этом взгляде было не только тепло, но и глухая злость. — Жалко, что она не может сказать ему это в лицо.

Вечером она молчала. Но не потому что грустила. А потому что думала. Глава 37 — Тихо, как надо (дневник) 2 мая. Мы почти не говорим — и это хорошо.

Я чиню термореле в душевой. Рая сидит рядом, держит фонарик. Не кричит, не комментирует, просто следит, чтобы свет не дрожал. Потом я вытаскиваю плату, она подаёт пинцет. Не спрашивая. Знает, какой нужен. — Ты запоминаешь? — спрашиваю. Она кивает. — Просто… люблю, когда у вещей возвращается смысл.

Позже — она моет чашку. Только свою. Не потому что “служба”, а потому что ей не всё равно. Я вижу её спину, уши, движение плеч. И чувствую, как в голове возникает мысль: "Если бы кто-то забрал её сейчас — я бы… не понял, зачем дальше день."

Иногда она встаёт раньше. Садится на подоконник. Смотрит в окно. Я делаю вид, что сплю. Но вижу её силуэт — и мне спокойно. Как будто есть кто-то, кто смотрит за нас обоих.

Вечером она лежит на диване. Телевизор включён, но без звука. Она тянется ко мне. Не цепляется — просто касается плечом. — Можно? — шепчет. Я киваю. Она прижимается ближе. Хвост чуть вздрагивает. Когти убраны.

— У тебя… странный дом, — говорит она. — Почему? — В нём тихо. Но не пусто. — Как будто… ты не один, даже когда один. Я не отвечаю. Просто беру её за лапу. Руку. Тепло.

Пока так. И это — больше, чем я заслужил. Глава 38 — За ухом (дневник) 3 мая. Поздний вечер. Телевизор работал фоном. Какой-то старый сериал, с мерцающим светом и пластиковыми диалогами. Я его не слушал. Она — тоже. Мы лежали на диване. Она сбоку, ближе. Голова — на моём плече. Хвост — спокойно уложен вдоль. Тепло. Плотно. Тихо. Я не думал. Просто… двинул рукой и, машинально, коснулся её уха. Она чуть вздрогнула. Не испугалась — просто удивилась. Потом неуверенно повернулась ко мне полубоком, ухо едва касаясь ладони. Я провёл пальцами по краю. Осторожно. Медленно. Чуть почесал — за ухом. Точечно, мягко. Как будто это было естественно. Она не отстранилась. Наоборот. Плавно прижалась сильнее. Не с голодом. Не с покорностью. А как будто… ей разрешили быть собой. Тихой. Живой. Я почувствовал, как она чуть подрагивает. Не дрожит — нет. Скорее... растворяется в этом моменте. — Всё хорошо? — спросил я, почти шёпотом. — Ммм, — выдохнула она. — Ты... не должен, но... можно ещё чуть-чуть? Я продолжил. Без слов. Пока она не уснула. Так, как будто впервые — по-настоящему в безопасности. Глава 40 — Бар (дневник) 6 мая. Ночь. Дима позвал выпить. Без повода. Просто так — “мозг отсох, надо срочно что-нибудь промыть”. Бар — неподалёку, за углом, с пластиковыми табуретами и громкой музыкой. Я собрался быстро. И… Взял с собой Раю. Не потому что “надо” или “не с кем оставить”. Просто не хотелось, чтобы она оставалась одна. Она надела куртку без слов и пошла рядом. Так, как будто всё было абсолютно естественно.

Дима уже ждал за столиком. Бокал был наполовину пуст, вторая рука листала что-то в телефоне. — Ну наконец-то, — сказал он. — Я думал, ты там фильтры переклеиваешь с молитвой. Он поднял взгляд — и заметил Раю. — А… ты не один? Я кивнул. Рая села рядом. Спокойно, как человек, не как “дополнение”. Сумку поставила себе под стул, руки на коленях, глаза — в полумраке. Дима молча уставился. — Это… морф? — Да. — Ну, в смысле — она прям… сидит. — На стуле. Как ты. — А как ей надо? — Ну… не знаю. Обычно они где-то позади. Или у двери. Или сидят на полу — как положено. — А кто это положил? — Слушай, ты с ней как будто на свидание пришёл. — Ты её что, звал? — Просто предложил. Она не возражала. Дима хмыкнул. Сделал глоток. — Она у тебя вообще… говорит? — Может. Но не по команде. — Ага, — сказал он. — Знаешь, ты с ней как с соседом по квартире. — Или даже… хуже. Как с человеком. Я пожал плечами. Рая всё ещё молчала. Но её поза говорила: она слушает. — У моей тёти два, — продолжил он. — Один для еды, другой для доставки. В дом их не пускает. — А ты тут... чешешь за ухом, водишь с собой. (пауза) — Ты странный, Серёг. Но, чёрт возьми, это... работает. Рая едва заметно улыбнулась. Чуть-чуть. Почти случайно. Дима прищурился. — Слушай, она правда это сейчас сделала?.. — Они вообще умеют... вот так? Я не ответил. Рая только посмотрела на него спокойно. Без вызова. Дима откинулся назад, выдохнул, и протянул стакан: — Ну ты даёшь, Серёг. — Ладно. Уважение. — Выпьем? — За что? — Да хрен его знает. За то, что ты странный. — Главное — не скучно. Мы выпили. А Рая сидела рядом. Как будто всегда была здесь. Глава 41 — Глубже некуда (дневник) 7 мая. Вечер. — Пошли с нами, — сказал Дима. — Там заведение… атмосферное. Чисто ради эстетики. — Без Раи, конечно. Ей там делать нечего. Я кивнул. Рая осталась дома, с книгой и чаем. Она не спрашивала, куда я. Просто пожелала хорошего вечера.

Снаружи — нейтральная вывеска. Без намёков. Внутри — полумрак, бархат, неон. И воздух — плотный, сладковатый, с запахом косметики и обработки. На сцене — леопард. Женская пластика, отрепетированная до автоматизма. Хвост двигался отдельно от тела, словно по отдельному сценарию. Морфы. Все морфы. Сцена, обслуживание, “рекламный зал” — только они. Разные породы. Разные акценты. Но одинаково пустые взгляды. Я сел за стол рядом с Димой. Остальные уже пили. Хохотали. — Ну как тебе? — кивнул он на сцену. — Уровень? Я ничего не сказал. Он махнул лисице-официантке. — Их всех сюда поставляют с юга. — Частично через сертифицированных, частично — по “второй цепочке”. Он отпил и кивнул на хаски, медленно двигающегося по сцене: — Тут многие с ними. — Некоторые себе тут “домашних” высматривают. — Типа: “если по телу норм, характер подстроим”. Он сказал это почти с усмешкой. Почти бездумно. Как будто это — не жесть, а часть меню. Я молчал.

— Кстати, — добавил один из тех, кто пришёл с нами. — Знаешь, кто этим всем владеет? — Варрет, — ответил Дима вместо меня. — Вся сеть его. И рынок его. И арена, по слухам, тоже. — Он под себя всё городское “спец-обслуживание” забрал. Тихо. Без вывесок. Но всё на нём. Он замолчал на секунду, потом добавил, понижая голос: — Говорят, он себе зверушку новую завёл. — Огромного. Серого. Говорят — волк. Из тех, что на руки не идут. — Почти три с половиной метра. Без слов. Без тормозов. — В клетке держит, но на рынок как-то привозили. — Говорят, глаза у него не морфьи. Человеческие — только глубже. Я ничего не сказал. Но перед глазами — всплыло то, что видел сам. Главный зал. Тот человек — с катаной, с оптическим сканером, с насмешкой во взгляде. Два боевых морфа — один без головы, второй упал, даже не поняв как. И тогда, из темноты — вышел он. Волк. Тот самый. Серый. Молчаливый. Почти в потолок, с телом, как броня, и… Взглядом, от которого даже катана вернулась в ножны. Он не рычал. Не бросался. Просто был. И этого хватило, чтобы все замолчали. Даже тот человек — усмехнулся, но ушёл. Даже Сель — затих. Теперь я знал, чей он. И мне стало не по себе.

— Ты свою не берёшь? — спросил новенький. — Она у тебя симпатичная. Наверное, и податливая. Я не повернулся. — Не та порода. И не тот человек. Он хмыкнул: — Да ладно. Мы ж все люди. Кто-то с животным, кто-то с привычкой.

Через десять минут я вышел. На улице было пусто. И странно тихо. Варрет был в воздухе. В стульях, в глазах, в каждом “танце”. Как будто всё это — не сцены, а клетки.

Дома — тишина. Рая спала на диване, под пледом. Книга раскрыта на середине. Одна лапа — придерживает край. Я присел рядом. И просто был. Глава 42 — Их улицы (дневник) 9 мая. После обеда. Мы вышли просто пройтись. Без цели. Без конкретного направления. Город был тихим, немного выдохшимся после праздников. Я не думал, куда идти — а ноги сами свернули вбок. Туда, где начинаются старые дома, узкие арки и вывески, на которых больше пиктограмм, чем букв. Где морфы живут. Не работают. Живут. Рая шла рядом. Не в полушаге сзади, не с поникшими плечами — рядом. Мы даже не разговаривали. Просто… вместе.

Этот район чувствовался иначе. Воздух пах сушёной рыбой, горячим пластиком и ещё чем-то мягким, тёплым. С балконов свисали старые полотна. Где-то сушилось бельё. Морфы сидели у стен. Кто-то читал. Кто-то разговаривал — шёпотом, спокойно. Мимо прошёл пёс — высокий, поджарый. В фартуке. Увидел Раю. Улыбнулся. Не как мужчина женщине. А просто — так, как улыбаются своим. Я почувствовал, как она чуть расслабилась. Плечи — мягче. Шаг — спокойнее.

— Это он тебя купил? — спросила лиса, лет двадцати. Сидела на ступеньке, мелом рисовала что-то на стене. Рая не ответила. Я — тоже. Но когда мы прошли мимо, я мельком взглянул на рисунок. Там были двое. Человек и морф. Не хозяин и подчинённая. Просто — рядом. Руки почти касаются. Я вдруг подумал: а почему я всё ещё называю это лапой? В голове — чётко: "она коснулась меня лапой…", а ведь это была рука. Тёплая. Уверенная. Живая. Рука.

У одной стены — старый парикмахер. Морф, доберман, с серебром на висках. — Порядок на затылке? — спросил он, глядя на меня. — Можете не садиться. Просто скажу: у вас хорошая форма головы. Не прячьте. Он кивнул Рае: — А ты не скрывай улыбку. Таких щёк у нас в районе больше нет. Мы оба немного смутились. Он улыбнулся — не нагло, по-доброму. Как будто просто рад, что мы есть.

— Это твой человек? — спросил кто-то сзади, глухо. — Или вы теперь просто… рядом? Я не видел, кто это сказал. Но Рая кивнула. Один раз. Уверенно. Я не вмешивался.

На обратном пути мы остановились у витрины с керамикой. Она не сказала ни слова, просто дотронулась до стекла пальцами. Я посмотрел. Тарелка. Простая. На ней — два силуэта. Один большой. Второй — с ушами, хвостом. Они смотрели в одну сторону. Я хотел пошутить. Сказать что-то о совпадении. Но не стал.

Дома она заварила чай. Принесла мне кружку — и положила ладонь на моё плечо. — Спасибо, — сказала она. — За что? — Просто… за то, что мы были там. Я не знал, что ответить. И, кажется, это было нормально. Глава 43 — Не сразу, но ближе (дневник) 10 мая. Поздний вечер. Я мыл чашку, когда почувствовал — она встала рядом. Не вплотную. Не с вопросом. Просто была рядом. Тепло от её тела чувствовалось даже сквозь рубашку. — Чай? — спросил я. Она покачала головой. Потом, через пару секунд, добавила: — Не хочется, чтобы момент закончился. — Когда мы дома. В тишине. Просто… рядом. Я поставил кружку в сушилку. Развернулся. Она смотрела прямо, но мягко. В глаза. — Ты хотела что-то сказать? — спросил я. — Нет. — Просто… постоять. Если можно. Я кивнул. Она подошла ближе. Осторожно. Без резких движений. Ладонь — на груди. Щека — к плечу. Так и стояли. Несколько минут. Я почувствовал, как её дыхание стало ровнее. Как будто… отпустило.

Чуть позже — мы сидели на полу. Она взяла плед, принесла подушки. Включили что-то фоновое — сериал или новости, я не запомнил. Я смотрел в экран. Она — на меня. Потом осторожно взяла мою руку, положила к себе на колени. И ничего не сказала. Я не убрал.

— Я когда-то думала, — сказала она тише, — что лучше быть безэмоциональной. Так проще. — Меньше боли. Меньше ошибок. — Но теперь… кажется, я не хочу быть «удобной». — Можно просто… быть? Я чуть сжал её пальцы. Тепло. Плавно. Без давления. — Уже можно, — сказал я.

Ночью она не ушла в свою комнату. Просто осталась рядом. На диване. Утром я проснулся — она спала, уткнувшись мне в плечо. Хвост — аккуратно уложен, между нами. Я не стал двигаться. Просто смотрел в потолок и думал: мне не одиноко. И это было страшно… и правильно одновременно. Глава 44 — Просто рядом (дневник) 11 мая. Вечер. Телевизор играл фоном. Старый фильм, знакомый по репликам. Что-то с южным солнцем, мотоциклом и голосом в рации. Мы оба не смотрели. Просто лежали на диване. Я — чуть откинувшись назад, ноги на стол. Она — сбоку. Голова — на моём плече. Рука — под моей рукой. Хвост — уложен ровно, по линии подушки.

Тепло от неё было не жарким. Не душным. А… присутствием. Не вещь. Не мебель. Человек бы сказал — душа рядом. Я не думал, как это выглядело со стороны. Просто позволил себе откинуться сильнее — и обнял её. Мягко. Спокойно. Без фона в голове. Она не пошевелилась. Только тише выдохнула. Словно ждала этого.

Через пару минут она тоже коснулась. Тихо. Как будто боялась разбудить тишину. Её пальцы — обвили мои. Плавно. Мягко. И не отпустили. Я чуть повернул голову. Её ухо — рядом. Щека — к рубашке. Закрытые глаза. Дыхание ровное. Я провёл рукой по её голове. Осторожно. Потом — за ухом. Она вздрогнула. Тихо. Не от испуга — от узнавания. И прижалась ближе. Уже без слов. Как будто… этим жестом я сказал всё.

Я даже не знал, заснул ли. Или просто забыл, как время работает. Когда поднял взгляд — на экране бежали титры, а она спала. Крепко. Спокойно. Как дома. Я медленно погладил её по спине. Не чтобы разбудить. А чтобы сказать — я рядом. И она едва заметно улыбнулась, не просыпаясь. Глава 45 — Как будто по-настоящему (дневник) 12 мая. Утро. Я проснулся раньше неё. Редкость. Она обычно — раньше. Тихо встаёт, проходит на цыпочках в кухню, включает воду, а я слышу шорох хвоста по полу и понимаю: всё в порядке. А сегодня — наоборот.

Она лежала, слегка свернувшись. Одна рука — под щекой. Вторая — обнимала меня за локоть. Дышала глубоко, беззвучно. Хвост был… не прямой. Изогнут, расслабленно. Один виток — почти касался её ноги. А уши… Уши были в стороны. Не строго вверх. Не «по инструкции». А чуть вбок. Как у тех, кто в моменте. Живой. Я не двигался. Не хотел разрушить.

Потом она медленно проснулась. Приподнялась на локте, не сразу открыв глаза. Просто повернулась лицом ко мне. Уши дёрнулись — вверх. Почти мгновенно. Я улыбнулся. — Можешь не поправлять. — Я всё равно вижу, как тебе спокойнее. Она замерла. А потом снова отпустила. И уши — вернулись в стороны. И хвост сдвинулся ближе ко мне. — Так видно? — спросила она тихо. — Только мне. — И пусть так и остаётся.

Мы не разговаривали больше. Завтрак был простой — тосты, кофе, остатки яблочного варенья. Но в каждом движении — было что-то новое. Не домашнее. Не привычное. Настоящее. Глава 46 — На лестничной клетке (финальная версия) (дневник) 14 мая. Утро. Я вышел с мусором — просто, как всегда. Рая осталась на кухне, что-то резала. В подъезде — соседка. Стоит, будто ждала. — Подожди, — сказала она. — Только не уходи. Я.… мне надо. Я остановился. Она сжала руки, помедлила. — Насчёт вчера. (вздох) — Прости. Я удивился. Она почти никогда не извинялась. Ни перед кем. — Я не должна была так говорить. — Просто… я не знала, как реагировать. Она замолчала. — Понимаешь, у нас же… всё понятно. Всегда. — Морфы — молчат. Делают. — Ну максимум — виляют хвостом, если сахаром угостишь. — А твоя… Я ждал. — …она смотрела на тебя, как будто знает, кто ты. — И ещё — как будто она тоже кто-то.

Морф стоял у неё за спиной. Один из её старших. Прямой, тихий, выдрессированный до блеска. Но глаза у него были… слишком внимательные. Соседка бросила взгляд на него — и сразу снова на меня. — Это пугает. — Не потому, что “опасно”. — А потому что я… не понимаю. — Они же не должны так, правда? Я пожал плечами. — Может, никто не говорил, что можно. Она помолчала. — Я не знаю, как с этим быть. — Я ж не плохая. Просто я так привыкла. — Прости, что накричала.

Я кивнул. — Всё в порядке. — Нет, не в порядке, — тихо сказала она. — Я десять лет рядом с ними. И вчера впервые подумала, что ничего про них не знаю.

Мы помолчали. Я ушёл.

Рая всё ещё резала овощи. Я обнял её со спины — просто так. Она не обернулась, но хвост мягко качнулся вбок, зацепив мою ногу. — Что-то случилось? — спросила она. — Всё хорошо, — ответил я. — Просто… ты очень вовремя появилась в моей жизни. Она чуть повернула ухо в мою сторону. И ничего не сказала. Но сказала всё. Глава 47 — На виду (дневник) 15 мая. Поздний день. Мы просто вышли пройтись. Без цели, без задач. Я взял две булочки, бутылку воды. Рая — на шаг позади, но не потому, что “так надо”. Просто ей так удобно. Или привычно. Я не спрашивал. Через пару кварталов оказалась рядом. Ровно. Спокойно. Иногда — касалась рукой моей руки. Иногда — просто шла в пол-оборота, будто держала меня в краю зрения. Не как охранник. Не как вещь. Просто… рядом.

Люди замечали. Кто-то — в лоб. Кто-то — боковым взглядом. Кто-то — с показным равнодушием, которое обычно прячет раздражение.

Пожилой мужчина с пакетом замедлился, глядя на нас с непониманием. Губы шевельнулись — беззвучно. То ли удивление, то ли осуждение. Он посмотрел сначала на неё. Потом на меня. Потом снова на неё. И, чуть тряхнув головой, пошёл дальше.

Подростки у киоска. Двое. Один пихнул другого локтем: — Смотри. Этот свою как девушку выгуливает. — Ну… если бы у меня такая была, я бы тоже рядом шёл. Они хихикнули. Не зло. Но испуганно. Как будто увидели нечто слишком тёплое, слишком настоящее. Что-то, чему им не дали инструкции.

Одна женщина — в дорогом пальто и с прямой спиной — просто прошла мимо, не глядя на нас. Но через пару шагов обернулась. Оценила взглядом. Холодно. Осторожно. — Интересно, — пробормотала почти себе. — Теперь и так можно? Я не стал отвечать. Рая даже не повернулась. Только хвост чуть качнулся вбок. Нервно.

И была лавка. Старая, железная. И женщина на ней — с термосом и книгой. Когда мы проходили мимо, она подняла взгляд. Не резко. Не с подозрением. А внимательно. И, чуть кивнув, сказала: — Очень по-человечески у вас. — Это редкость. Я остановился. — Спасибо, — ответил. — Мы… стараемся. — Удачи, — кивнула она. — Вам обоим.

Мы остановились у закрытого магазина. Сели на ступеньки. Я открыл воду, протянул ей. Она взяла. Глотнула. Вернула без слов. — Всё хорошо? — спросил я. — Да. Просто… странно. — Я раньше ходила по этим улицам как… тень. — Или как ваза. Стоишь, служишь, молчишь. — А теперь — вижу, что меня видят. Я кивнул. Она посмотрела на меня. Прямо. Без стеснения. — Я… не знаю, как с этим быть, — добавила. — И не надо знать. Просто будь.

Она молча кивнула. Её уши были чуть расслаблены — не вверх, не в стороны. А вот хвост — качнулся и лёг на колено. Не специально. Просто сам. Я не убрал руку, когда он коснулся. И она не убрала свой. Мы просто сидели. Как будто всегда так делали. И никто вокруг — уже не мешал. Глава 48 — Цепочка (дневник, 15 мая) Чёрный рынок. Я думал, что привык. Но не привык. Рая — рядом. Не за спиной, не сзади, как многие водят своих морфов. Просто рядом. Плечом. Молча. Мы шли в детский сектор — там, где продают то, что не должны были рождаться. Первый — клетка с вывеской: "Полугодовалый лис. Очищен. Не агрессивен. Подходит для привязки." Второй — рысь, совсем крошечная. Лежала на боку. Не дышала громко. Просто... смотрела на потолок. А потом — витрина. Ретривер. Лет десяти. Блестящая шерсть. Аккуратная жилетка. Ошейник с хромированной биркой. На голове — рука хозяина. Тяжёлая, в перчатке. Вроде как ласково. Но это не ласка — это контроль. Он говорил что-то продавцу. С улыбкой. А собака — да, собака — сидела идеально прямо, не шевелясь. Рая остановилась. — Желанные, — сказала она. — Таких ставят на обложки. Таких показывают на выставках. — “Домашние”. “Примерные”. Не царапаются, не нюхают лишнего, не смотрят в глаза. Мы свернули в сторону — туда, где витрины уже не светятся. В одной из клеток — маленький шакал. Он не спал. Не смотрел. Просто водил пальцем по полу. По кругу. Снова. И снова. Он не просил. Он просто повторял движение — будто в нём осталась единственная безопасная вещь в мире. — Я знаю, как он себя чувствует, — прошептала Рая. Нас провели к старому, полуслепому листальщику. Он был морфом. Не человек. Старый хорёк, весь в шрамах, с глазом в защитной плёнке и с устройством для чтения живых татуировок. — Метка под кожей? Сложно. Но не впервой. — Сканируй. Рая молча села. Вывернула шею. Он провёл прибором по её коже. Писк. Звук загрузки. Цепочка из семи звеньев. — Вот, — пробормотал он. — Последняя запись: “утилизация непрошедших адаптацию”. — До этого: “временное размещение — не подлежит кастомизации”. — До этого: “отказ клиента по поведенческому параметру: несоответствие шаблону”. Дальше — тишина. Имя предыдущего владельца — вычеркнуто. Дата регистрации — есть. Имя, под которым её держали — тоже. Я взглянул на экран. Пауза. — Покажи, — сказала Рая. Я повернул к ней. Она долго смотрела. Потом — кивнула. — Значит, я была “несоответствующей”. — Не “сломанной”. Не “неполной”. Просто… не по инструкции. На обратном пути она не говорила. Мы прошли мимо витрины с ретривером — теперь тот уже исчез. Продан. Шакалёнок всё так же водил пальцем по полу. Но теперь он обернулся. Посмотрел на нас. Рая подошла ближе. Присела. Протянула руку — не в клетку, просто в воздух. Шакалёнок не дотянулся. Он только кивнул. Один раз. — Ты не обязан был это делать, — сказала она, уже на улице. — Но ты сделал. — А теперь… я не знаю, кто я. Но я знаю, кто я точно не была. Я взял её за руку. Она сжала в ответ. И впервые — не просто как благодарность. А как будто мы — что-то общее. Не просто хозяин и морф. Глава 49 — Обычное (дневник, 17 мая) Утро началось с того, что Рая стояла у плиты. Не готовила. Просто стояла. Смотрела, как я делаю кофе. — Знаешь, я не люблю горькое, — сказала она. — Тогда зачем смотришь? — Потому что ты любишь. Она включила музыку. Старая подборка. Плейлист, который я сам не запускал месяцами. Как она его нашла — загадка. Всё было вперемешку: трип-хоп, акустика, редкие ремиксы. — Ты откуда это знаешь? — По названиям. И.… потому что ты улыбнулся на третьем треке. На улице — тепло. Я шёл в мастерскую. Она — рядом. Опять. Я не говорил ей идти со мной. Она тоже ничего не спрашивала. Просто пошла. Когда мы дошли, на входе нас встретил Дима. — Ну ни хрена себе, — сказал он. — Ты уже как семейная пара выглядишь. Я ничего не ответил. Рая тоже. Но я заметил, как у неё дёрнулся хвост. Работа была обычной. Фильтры, стабилизаторы, пара заказов по деталям для пылеводов. Рая не мешала. Она сидела на подоконнике, смотрела в окно. Иногда — на меня. Один раз я обернулся — и увидел, как она держит в руках кусок медной сетки, и что-то плетёт из неё. Нечто вроде круга. Вроде ловца снов. Вечером — телевизор. Старая научная передача. Неинтересная, но шум фоном был уютным. Она улеглась на диван. Потом — ближе. Голова — на моём плече. Я уже привык. И когда рука сама собой потянулась за ухо — она не вздрогнула. Только коротко вздохнула. — Ммм... ещё чуть-чуть. Я провёл пальцами чуть дальше. Там, где кожа мягкая, а шерсть чуть гуще. Она прикрыла глаза. Когда я выключал свет, она уже спала. На мне. Вся. Я не стал её будить. И не пошёл в кровать. Просто остался. Так было проще. Это была обычная жизнь. Без историй. Без решений. Без развязок. Но, может быть, именно это мне и было нужно. Глава 50 — Без запроса (дневник, 18 мая) Когда я вернулся с работы, в квартире было тихо. Телевизор не гудел. Музыки не было. Даже чайник не шумел. Только лёгкий запах — что-то жареное? Хлеб? И что-то чуть сладкое. Я не сразу понял. Рая стояла у стола. На ней — мой старый свитер. Немного великий. Рукава закатаны. Вид немного… домашний. Перед ней — сковорода. Пара тарелок. И обугленный край чего-то, что когда-то, вероятно, было блином. — Я не спрашивала, — сказала она сразу. — Просто… решила попробовать. Я молчал. Рая смотрела на меня, будто ждала… нет, не одобрения. Права на ошибку. — Это было глупо? — спросила она. Я подошёл ближе. Вздохнул. Взял тарелку. Блин был странным. Немного солёным. Немного сладким. Немного — просто подгоревшим. — Странно, — сказал я. Она сжалась. — Но не хуже, чем у меня получалось в первый раз, — добавил я. Позже она мыла посуду. Я сидел на подоконнике, смотрел, как вечер стекает в город. В тишине. Ни слов, ни задач. Она подошла. — Я знаю, что не обязана. — Но ты же тоже не обязан быть со мной. — Так что я… хочу делать что-то не по инструкции. Я чуть наклонился вперёд, она — ближе. И мы просто коснулись лбами. Не как игра. Не как команда. Просто — тёплое. Без запроса. Глава 51 — Улыбка (дневник, 19 мая) День был обычным. Усталость — как всегда. На столе — полусобранный фильтр, разбитый корпус, грубые швы. Рая сидела напротив. Не молчала, не говорила — просто была. Иногда смотрела, как я работаю. Иногда смотрела в окно. — Ты выглядишь, как человек, которому мешает собственный день, — сказала она. Я фыркнул. — Это ты так сочувствуешь? — Это я так наблюдаю. Телевизор включили просто фоном. Старый фильм, где все играют так, будто знают, что их снимают. Я застрял в корпусе насоса, она перебирала винтики. Без цели. Просто чтобы что-то делать руками. — У тебя смешной хмурый нос, — сказала она вдруг. Я поднял брови. — Что? — Вот так. Когда напрягаешься. Он морщится, как у сердитой лисы. Я посмотрел на неё. Она — на меня. — Ну хоть не как у сердитого питбуля. И вот тут — она улыбнулась. Не “подыграла”. Не “отыграла”. Просто чётко, точно, иронично. Как человек, который вдруг перестал держать всё внутри. Улыбка — настоящая. Не глубокая, не тёплая. Просто живая. С коротким выдохом. Почти с усмешкой. Я ничего не сказал. Она заметила мой взгляд. — Что? — Ничего, — ответил я. — Просто. Ты сейчас выглядишь… настоящей. — А до этого — была чем? Стенкой? — Скафандром. Она усмехнулась шире. Без защиты. Мы не обсуждали это дальше. Просто сидели. Слов не было. Да и не нужно. Просто — было. И этого, почему-то, стало достаточно. Глава 50 — “Клуб” (дневник) 19 мая. Ночь. Я не хотел идти. Но Дима настаивал. Мол, “все свои”, “будет весело”, “да расслабься ты наконец”. Я сказал Рае, куда собираюсь. Она чуть помедлила — и сама предложила пойти со мной.

Клуб находился в подвальном этаже бывшего торгового центра. Никакой вывески. Только дверь с замком, что щёлкал от взгляда сканера. Мы спустились вниз. Музыка глухо била в стены. Запах — смеси пластика, алкоголя и дешёвого лака. Всё тот же. Некоторые из морфов были знакомыми. Из тех, кто “работал” здесь. Другие — новые. На подиуме, в прозрачных кабинах, возле баров. В витринах, как мясо в супермаркете. Я заметил, как Рая сжалась. Почти незаметно. Но я уже знал: это — не страх. Это — знание. Память.

Мы только устроились за стол, когда к нам подсел Стас — из PR-отдела. С ним был Саша из контрактного. — Вот это да, — сказал Стас, глядя на Раю. — Ты с ней? — Прямо с собой, да? А говорили, ты по таким не ходишь. Я не ответил. — Нет, серьёзно, — не унимался он. — Ты же знаешь, где находишься? — Тут если морфа приводят — то не рядом сажают. А в бар, на сцену, в комнаты. Рая не отреагировала. Но я видел, как уши её едва пошли в сторону. Спокойствие — не от безразличия, а от того, что слишком знакомо. — У неё отличная внешка, — сказал Саша. — Породистая, взгляд цепкий. — Она у тебя кастомная или с ротацией? Можем пробить. Тут такие — на вес золота. Я сжал зубы. Но молчал. Дима хмыкнул — скорее в стакан, чем в разговор. — Если хочешь, — продолжил Стас, — могу устроить. У Варрета связи. Поставим её в премиум. — Тебе даже процент дадут. Такая точно найдёт ценителя. — Стас, хватит, — тихо сказал я. Он усмехнулся: — Ты ж сам её сюда притащил. Я думал — уже готов делиться. — Или ты правда решил, что она “твоя” в смысле “только твоя”? — Забавно. Точка. Хватит. Я встал. Не резко, не со злобой — просто спокойно. Как будто понял, что тут больше нечего ловить. Рая поднялась вместе со мной. Молча. Ни вопроса. Ни оправдания. — Серьёзно? — удивился Саша. — Обиделся? За зверушку? Я посмотрел на него. Прямо. — Она — не зверушка. Они хохотнули, но как-то натянуто. — Как знаешь, — бросил Стас. — Не передумай потом. — Не передумаю. Мы вышли. И за дверью стало легче. Глава 53 — После (дневник) 24 мая, ночь. Мы вернулись молча. Дима что-то бурчал о ценах, грязи и «этих ебучих псах, у которых глаза умнее, чем у кассира», но я почти не слушал. Рая шла рядом. Не сзади — именно рядом. Молча. Спокойно. Но в ней было что-то… другое. Как будто она всю дорогу что-то переваривала. Дверь за нами захлопнулась — и тишина. Дом, стены, мягкий свет. Она сразу пошла на кухню. Наливать воду. Я остался в коридоре. Потом подошёл, встал рядом. Просто… стоял. — Ты его узнала? — спросил я. Рая не ответила сразу. Только глотнула. Потом кивнула — едва заметно. — Я не помню, кто он. — Но он — тебя, — добавил я. Пауза. Её уши дрогнули. Хвост чуть качнулся в сторону — почти незаметно. — Не лицо. Не имя. — Голос тихий. — Но… я знаю, что он смотрел так, как будто знал. — Знал что? Она посмотрела на меня. Глаза были спокойные, ровные. — Как будто он знал, кем я была. — И кем ты была? Рая качнула головой. — Я не знаю. Но я… больше не та. — Ты уверена? Она посмотрела вниз. Ладонь — нет, рука, — легла на край стола. — Я не знаю, кто я. Но я знаю, кто я — здесь. Я ничего не сказал. Только подошёл ближе. Рядом. Она чуть прижалась плечом. И в этом было больше смысла, чем во всех вопросах. Глава 55 — Чай (дневник) 26 мая. Поздний вечер Я шёл домой. Рая осталась в квартире. Сказала, что хочет побыть одна. Я не настаивал. Город был влажным — асфальт ещё тёплый, но пахло сыростью. Фонари были тусклые. Песок лип к подошве. — Эй. Серый. Голос был спокойный, будто знакомый. Я обернулся. Мужчина в длинном пальто стоял у витрины заброшенного техсервиса. Без рюкзака. Без катаны. Руки в карманах. Лицо — обычное. Настолько обычное, что казалось чужим. — Узнал? Я узнал. Но не сказал. Он не стал подходить. Только кивнул в сторону переулка. — Пойдём. Чай выпьем. Он не спрашивал — приглашал. Спокойно, без нажима. Но как будто выбора не было. Квартира его была неподалёку. Обычная панелька. Подъезд, как у всех — запах краски и старой проводки. Квартира — тёплая, тихая. Двушка. Катана стояла в углу. Просто прислонённая к стене в коридоре, без футляра. Я провёл по ней взглядом — он заметил, но не прокомментировал. Кухня — плитка, столик, две кружки. Он поставил воду, молча открыл пачку дешёвого чая. — Ты ведь не спросил, — сказал он. — Что? — Откуда она. — Рая? Она не помнит. — Неудобно помнить, когда ты "списан". Я сел напротив. Чайник щёлкнул, он разлил кипяток, бросил по пакетику. — Ты знаешь, что бывает, если годами делать вид, что твой питомец — просто предмет? Я ничего не ответил. — Он ломается. Не механически. Внутри. Он пил, не спеша. Я — смотрел в пар. — Ты заметил? — продолжил он. — Она никогда не спорит. Не перечит. Даже когда ошибаешься. Это не покорность. Это последствия. Я хотел перебить — он не дал. — Её не покупали. Её создавали. Под заказ. Под вкус. — Заказ был специфический. Мягкая. Преданная. Глазами вниз. Имя пришло само. Без слов: Аксатов. Аванворд. Я помнил его. Речь на конференции. "Морфы-дети — биологическая угроза." Крики, законы, баннеры. — Он бил её, — сказал человек напротив. Тихо. Почти с сожалением. — И не просто за ошибки. За паузы. За дыхание. Когда ты не хочешь повиновения — ты хочешь боли. Я чувствовал, как стынет чай. — И она? — Укусила. Не по приказу. Не в ответ. Просто... впервые — “нет”. — За это её и списали. — Удалили записи. Вывели из каталога. — Потом выкинули. Или продали. Через руки. Через грязь. — И вот ты. — Купил. Случайно. Я смотрел на кружку, на руки, на катану в коридоре. — Зачем ты мне это рассказываешь? Он допил чай. — Потому что ты с ней не как с вещью. И это… странно. — Ты не герой. Но ты живой. Он встал, подошёл к окну, посмотрел на город. — Если кто-нибудь спросит, почему у неё в глазах такой холод — не объясняй. — Она не история. Она — сейчас. Я шёл домой под мелкий дождь. Мимо стен, мимо людей. Дома — тишина. Свет не горел. Она уже спала. Лёжа сбоку. На моём пледе. Я лёг рядом. И рукой, не думая, коснулся её уха. Она не отстранилась. И я понял: мне не важно, что было до. Мне важно — кто она теперь. Глава 56 — Открытый рот (дневник) 27 мая. Утро. Все считают, что клыки у морфов — декоративные. Так и пишут в паспортах: “Анатомически стилизованные. Функционально безопасные.” Форма — да. Смысл — нет. Просто эстетика. Без угрозы. Но она укусила Аксатова. Оставила след. Реальный. Больной. И человек с катаной помнил это. И Варрет смотрел так, будто увидел того, кто должен быть мёртв. — Рая, — сказал я. Она обернулась. Кивнула — как будто уже знала, что я скажу. Подошла, села, слегка наклонила голову. — Открой рот, — тихо. — Широко? — Да. Она закрыла глаза — и открылась. Спокойно, без страха. Словно… не в первый раз. Я наклонился. Первое, что почувствовал — запах. Не химия, не нейтральность. Чисто. Как свежесть после дождя, с тонкой мятой и воздухом. Никакого гниения. Ни следа. И это не результат ухода — это свойство. Клыки. Настоящие. Глубокие. Корневые. Чуть несимметричные. Левый нижний — сбит. Незаметно, если не знать. Но если знаешь — шрам. Они врали. “Безопасные.” А потом — “она укусила человека и исчезла”. Я поднял руку. Задержался на секунду. И всё же… коснулся. Медленно. Краем пальца. Осторожно, как если бы прикасался к ножу в темноте. Провёл вдоль верхнего клыка, по гладкой, тёплой эмали. Затем — по нижнему, сбитому. Она не дёрнулась. Не шевельнулась. Не издала ни звука. Как будто — это нормально. Как будто — не в первый раз кто-то проверяет, на что она способна. Меня это поразило. Даже напугало, чуть-чуть. Это была не покорность. Это была… усталость. Как будто, если бы я зашёл дальше — она бы не остановила. Просто, потому что — зачем? Глава 57 — Слишком острое (дневник) *28 мая. Поздняя ночь. Клыки. Они не были острыми, как у змеи. Не были как у мультипликационного волка. Но… достаточно. Достаточно, чтобы порвать кожу. Оставить след. Заявить о себе.

Почему она не сопротивлялась, когда я дотронулся? Почему даже не удивилась? Обычно, когда к чему-то прикасаешься — чувствуешь напряжение. Даже если человеку приятно. Плечо вздрагивает. Щека напрягается. Мелочи. Но не здесь. Ноль. Полный, абсолютный… покой? Смирение?

Она дала прикоснуться к тому, что у других — под кожей. Как будто это — не личное. А техническое. И это злит. Нет, не на неё. На себя. На нас. На тех, кто решил: им не положено быть личным.

Все эти “не положено”, “не предусмотрено”, “анатомически безопасно” — это ведь просто удобный способ не думать. Мол, их такими придумали. А какими они стали — уже неважно. Как будто бы ты имеешь право судить о существе — только по техпаспорту.

Если она правда укусила Аксатова… Нет, не «если». Она укусила. И если укусила — почему жива?

У нас ведь любят говорить, что у морфов клыки — декоративные. Типа эстетика, чтобы напоминало зверя, но безопасно. Удобно. Ухоженно. Продуманно. И что? Укусила. И не только не сломала клык — она, судя по всему, оставила след. Может даже... отпечаток.

Я не знаю, хочу ли я знать правду. Но знаю точно — если эти клыки настоящие, и она ими воспользовалась — значит, она живая. И если в этот момент у неё был выбор — кусать или не кусать, тогда всё, что я думал о ней раньше, — надо переосмыслить.

Она не сломалась. Она... решилась.

Запах изо рта. Кстати, забавная деталь: у неё не пахнет. Совсем. Даже утром. Я не знал, что у морфов — так. Говорят, с рождения у них чистая микрофлора, и на сладкое они почти не реагируют. А у некоторых ещё и слюна антисептическая, как у собак. Но всё равно — это странно. Пугающе чисто. Как будто специально, чтобы не было никаких «животных» ассоциаций.

А она при этом — лежала с открытым ртом и закрытыми глазами. Спокойно. С доверием. Я смотрел — и видел, что клыки настоящие. Что зубы ровные, но не идеально глянцевые. Что язык чуть дрогнул, когда я коснулся. Я даже… Тронул один из клыков. Мягко. Как будто проверяя, насколько это остро. Она не пошевелилась. И это… не было равнодушием. Это было как разрешение. Я не сказал ничего. Она тоже. Просто закрыла рот, выдохнула — и осталась рядом.

Иногда кажется, что вся её жизнь — это тысячи моментов, в которых никто не спрашивал, хочет ли она быть рядом. И вот один, хоть и странный, она приняла сама. Я убрал руку. Отстранился. Сделал вдох. — Всё в порядке? — спросила она, не открывая глаз. — Да, — сказал я. — Просто… хотел убедиться. — В чём? — Неважно. Она кивнула. — Обычно никто так не делает, — сказала она. — Обычно никто и не интересуется, — ответил я. Она улыбнулась. Не “как человек”, не “как морф”. А просто — по-настоящему. А я запомнил: Эти клыки — не декоративные. И она — тоже. Глава 58 — Без ответа (дневник) 29 мая. Утро. Тихо. Она не спрашивала, зачем я это делал. И я не сказал. Наверное, потому что ответа не было.

Я всё чаще ловлю себя на том, что думаю не о ней, а о себе — рядом с ней. Как я веду себя, как смотрю, какие слова выбираю. Никогда раньше я так много не думал о том, как я выгляжу со стороны. Не из-за стыда. Не из-за страха. А потому что рядом с ней — всё звучит громче. Каждое слово, каждый жест, даже молчание — всё отзывается в ней как в камертоне.

Она слушает не ушами. Смотрит не глазами. Реагирует на то, что между строк.

Почему она не смеялась? Почему не удивлялась, когда я — делал что-то странное? Почему каждый раз, когда я касался её, она будто уже знала, что я ничего плохого не сделаю? Это… доверие? Смирение? Или просто — отсутствие выбора?

Я не хочу, чтобы она была благодарна. Это звучит как долг. Я не хочу, чтобы она терпела. Это звучит как наказание. Я просто хочу, чтобы она была.

Но… кто она? Я дал ей имя, я купил её. Я вроде бы владелец. Но с каждым днём эта формулировка кажется всё более и более… нелепой. Владеешь ли ты тем, кто может заснуть у тебя на плече и не бояться? Кто может стоять рядом — не потому, что должен, а потому что не хочет быть в другом месте.

А что, если она действительно жила у кого-то до меня? Не просто “была зарегистрирована”. А жила. С кем-то. В чьей квартире. Под чьим взглядом. Под чьей рукой.

Если она укусила его — это значит, что она когда-то не могла. Что была граница, через которую она всё-таки перешла. И если прошлая её жизнь — настолько больна, то кем я становлюсь, если не пытаюсь это понять?

Я чувствую — она всё ещё ждёт. Не боится. Не надеется. А просто ждёт. Ждёт, когда я перестану называть её лапами. Когда перестану видеть в ней “морфа”, “питомца”, “инцидент”. Когда просто… увижу её.

Но можно ли увидеть по-настоящему, если всё, чему тебя учили — это не смотреть? Глава 59 — Вопрос (дневник) 30 мая. Вечер. Без слов. Я уже несколько раз подходил к этому краю. Открывал рот. Начинал фразу. И — останавливался. Как спросить о том, о чём она, возможно, не хочет помнить? Или — не может.

Что я вообще надеюсь услышать? “Да, у меня был хозяин. Он меня мучал”? Или “Нет, я родилась на витрине, и ты — первый”? Что из этого легче? Что из этого… правда?

Иногда я думаю: может, она сама ждёт, что я задам этот вопрос? Что я достаточно честный или смелый, чтобы его озвучить. А иногда — наоборот. Я боюсь, что она тоже не знает. Что в её голове — куски, обрывки, вспышки. И ничего, что можно назвать историей.

Сегодня утром я снова увидел этот чёрный чокер на её шее. Без украшений. Без логотипа. Как будто — вещь из прошлой жизни. Или — молчае признание, что эта прошлая жизнь была.

Стоит ли лезть туда? Внутрь неё. Внутрь её памяти. В то, что, возможно, сломано и залито бетоном. Я уже касался её уха. Её руки. Её клыков. Я уже был ближе, чем, наверное, следовало бы. Но это — не прикосновения, это всё ещё не взгляд внутрь.

Я боюсь, что, если я задам вопрос — она ответит. И этим разрушит ту тишину, в которой нам вдвоём было хоть как-то спокойно. А ещё сильнее боюсь, что она не ответит. Что просто посмотрит — как умеет. Словно знает, что я уже всё понял. Но всё ещё хочу услышать это от неё.

И самое страшное — что она, возможно, и не надеялась, что я спрошу. Глава 60 — Попытка (дневник) 31 мая. Поздний вечер. — Рая, — сказал я. Она чуть повернула голову. В голосе у меня что-то дрогнуло — я сам это понял. — Я всё думаю… Ты помнишь, кто у тебя был раньше? До этого? Никаких жестов. Ни удивления, ни раздражения. Только тишина — на пару вдохов дольше обычного. Потом — короткий кивок. Почти незаметный. — Помню не всё, — сказала она. — Обрывки. Места, звуки, руки. Иногда лица. Она говорила спокойно. Буднично. Как будто от третьего лица. Я ждал продолжения, но его не было. — Это было что-то плохое? — спросил я. Она чуть опустила взгляд. Секунду думала. — Это было… Пауза. — Не моё. — Я не могла быть там собой. — Всё остальное — уже не имеет значения. Мы замолчали. Не как те, кому нечего сказать — а как те, кто понимает: не всё надо произносить. Я выдохнул. — Если когда-нибудь захочешь рассказать… не всё сразу. Просто… что-то. Я рядом. Она не ответила. Просто посмотрела — немного дольше, чем нужно. Потом села ближе. Коснулась плеча. Несмело. — Я помню только одно точно, — сказала она вдруг. — Когда он злился — всегда пахло перегаром и металлом. — Этот запах я до сих пор чувствую в горле. Даже во сне. Я ничего не ответил. Только протянул руку — осторожно, без давления — и просто оставил её на месте. Рядом с её рукой. Она не отстранилась. Не прижалась. Просто — осталась. Глава 61 — Эфир (дневник) 1 июня. Поздний вечер. Мы лежали на диване. Не вплотную, не наигранно — просто вместе. Я на спине, руки вдоль тела. Голова чуть повернута к ней. Она — сбоку. Голова на моём плече, ухо почти вплотную к шее. Ладонь лежит на груди — не держит, не жмёт, просто... присутствует. Хвост вытянут вдоль дивана. Спокойный, прямой, без дрожи. Комната приглушённая. Только экран мигает бликами по стенам. Мы не разговаривали. Не потому, что нечего — просто тишина, между нами, не требовала заполнения. Телевизор что-то бубнил — старый эфир, вроде вечерних новостей. Ранее записанная программа: аналитика, отчёты, риторика. Обычно я бы переключил. Или просто выключил. Но в тот момент — не захотелось шевелиться. Рая тоже молчала. Глаза у неё были закрыты — не спала, но и не смотрела. Как будто слушала не экран, а пульс. И тут появился он. Голос диктора сначала — сухой, хрипловатый: — …в новом заявлении комитет подчёркивает: биомодифицированные особи требуют контроля не только на стадии производства, но и в быту… Потом экран мигнул — и лицо. Аксатов. В галстуке. С той самой надменной ухмылкой, которая вроде бы улыбка, но ничего тёплого в ней нет. Позади — герб. Сбоку — трибуна. Он стоял ровно, руки на пюпитре, взгляд поверх зала. — На фоне роста неофициальных поставок, особенно в сегменте “неполной биоформы”, государство должно усилить фильтрацию. И особенно — по детским морфам. Проблема не в существовании биоформ, а в их доступности в обход систем. Если мы позволим нелегалу расти — завтра он постучится в ваш дом. Я хотел переключить. Или хотя бы потянуться за пультом. Но Рая… замерла. Как будто дыхание застряло. Не вздрогнула. Не сжалась. Просто… застыла. Как статуя, только тёплая. Глаза открыты. Смотрит в экран. Но не на Аксатова — куда-то глубже. Словно слушает не речь, а эхо чего-то, что звучало раньше. Много раньше. — Всё хорошо, — шепчу. Тихо. Неуверенно. Потому что сам не уверен. Но она не отвечает. Только чуть сильнее прижимается, едва касаясь подбородком моей ключицы. Я обнимаю её. Не как жест — просто естественное продолжение положения. А потом мой взгляд возвращается к экрану. И там — в тени, за стеклом — Варрет. Он стоял в стороне от камеры, будто случайно попал в кадр. Но это невозможно. Рядом с ним — Терри. Планшет в руках, но глаза — не в экран. Он тоже смотрел на сцену. Тихо. Неподвижно. Ни охраны. Ни знаков присутствия власти. Но оба были там. В тени. Как будто что-то контролируют. И мне стало… не по себе. Они наблюдали. И этого было достаточно. — Лицензия — это не бумага. Это гарантия, что ребёнок растёт с живым существом, а не с чёрным ящиком. Морфы без идентификации — это лотерея. Особенно если они — дети. Рая дёрнулась. Не сильно. Едва ощутимо. Как будто волна прошла по мышцам. Я снова посмотрел на неё. Уши опущены, не плоско — скорее горизонтально, как у волка, что принюхивается к ветру. Хвост чуть сдвинут — не нервно, но уже не так ровно. И вдруг я понял — она затаилась. Не испугалась. Не дрожит. А именно затаилась. Как будто что-то вспомнила. Или почувствовала угрозу, которую не видно снаружи. Я сжал её пальцы в ответ. Лёгкое движение. Почти символическое. — Он не вечный, — сказал я. Не потому, что верил — просто… нужно было что-то сказать. Что-то человеческое. Она шевельнулась. Плавно. Едва заметно. И положила голову ближе — теперь подбородком на грудь. Словно искала подтверждение, что сейчас — это не тогда. Что всё уже иначе. И в этой тишине я вдруг понял: у неё, возможно, было прошлое, о котором лучше не знать. Но сейчас — она здесь. И этого достаточно. Глава 62 — Эфир, часть вторая (дневник) 2 июня. Вечер. Поздний. Телевизор включился не потому, что я хотел смотреть — просто не хотелось тишины. Экран гудел приглушённо, цветами рябил на стенах. Рая где-то на кухне — ковыряется в пакетах, принесённых с рынка. Я сидел за столом, разбирая старый фильтр. Простой заказ, лёгкий. Почистить, сбросить. Деньги небольшие — но руки заняты. На экране — яркая студия. Тёплый свет, гладкие столы, аплодисменты не слишком искренние. Слишком яркая заставка, слишком бодрая музыка. Типичная вечерняя передача, где все делают вид, будто мир — это просто сцена с правильно выставленным светом. — И сегодня у нас в гостях — человек, о котором говорит вся страна! Защитник прав и морали, борец с теневыми поставками и, не побоимся этого слова, лицо новой инициативы! Встречайте — Мистер Аксáтов! Аплодисменты — заранее записанные, равномерные, будто кто-то просто нажал "воспроизвести". Рая вошла в комнату с пакетом. Застыла у дверного косяка. Я тоже поднял взгляд. Аксатов вышел на сцену. Сухой, выглаженный, с идеально поставленной улыбкой. Тем же, не моргающим взглядом смотрит на зал. Идёт не спеша. Пожимает руку ведущему — тот театрально ухмыляется, кивает в сторону дивана. — Присаживайтесь, присаживайтесь. Уверен, вы устали — тяжёлое расписание? — Как у всех. Кто работает, а не комментирует, — сухо отрезал Аксатов, всё ещё улыбаясь. Толпа засмеялась. Кто-то даже зааплодировал. Я подался чуть ближе к экрану. Рая — тоже. Пакет всё ещё в руке. Ведущий продолжил, будто ничего не заметил: — Скажите… вы недавно выступали с довольно жёсткой речью в Совете. Вас тут же раскритиковали за "негуманную риторику". Некоторые даже утверждают, что вы хотите лишить людей права на свободу выбора. Что вы скажете тем, кто считает вас опасным? Пауза. Аксатов выпрямился. Пальцы переплёл, положил на колено. Говорил негромко — но чётко. Так, что каждое слово казалось прошитым нитками угрозы. — Свобода — не лицензия на безответственность. Особенно, когда речь идёт о биоформах. Особенно — о несовершеннолетних. Сейчас, когда дети вырастают в домах с искусственно выращенными хищниками, нам нужно задать вопрос: А что мы вообще строим? Общество — или зверинец? Тишина в студии. Даже ведущий не сразу нашёл, что сказать. Улыбка у него стала чуть… тоньше. А Рая рядом — замерла. Не как в прошлый раз. Не от воспоминаний. А… как будто внимательно слушала. Я перевёл взгляд на неё — и заметил: глаза прищурены. Не страха — нет. А будто… что-то считает. Или вспоминает. Или сравнивает. На экране всё продолжалось: — …мы не запрещаем морфов, — продолжал Аксатов. — Мы запрещаем использование биоформ вне контроля. Особенно — в чёрных зонах. Вы знаете, сколько несовершеннолетних морфов сегодня проходят через теневые поставки? Больше, чем когда-либо. И больше, чем большинство хочет признать. Я не позволю, чтобы наше общество стало приютом для нелегального разведения. Морфы-дети — не домашние игрушки. Это биологическое оружие, завернутое в мех и глаза. И мы должны помнить об этом. Ведущий замялся, будто хотел перевести тему. Но на экране — в тени студии — я заметил кое-что ещё. Сзади, почти вне фокуса: силуэт. Высокий. Рядом с ним — ещё один. С планшетом. Варрет. И Терри. Рая заметила это одновременно со мной. Она не вздрогнула. Но хвост — чуть дёрнулся. Как будто что-то холодное по позвоночнику прошлось. Я ничего не сказал. Просто выключил телевизор. И комната стала тихой. Рая вздохнула — и положила голову мне на плечо. Молча. Без слов. И, странным образом, это было самым честным комментарием на всё, что мы только что услышали. Глава 63 — Вода (дневник) 3 июня. Утро. Иногда я забываю, как приятно принимать душ без мыслей. Не потому что устал. Или чтобы проснуться. Просто… без причины. Тёплая вода, пар, шорох капель — и ты сам, настоящий. Без ролей, без задач. Вышел, вытерся. Прошёл мимо кухни — и вдруг поймал себя на мысли. Рая. Она всё так же лежала, потягивалась на диване. Ленивая, сонная, теплая. И всё такая же... чистая. Не в смысле опрятная. А чистая. Без запаха. Без пыли. Без налёта на зубах. Без жирного блеска на коже. Как будто она только что вышла из душа. Хотя я точно знал — не заходила. Я присел на край кресла, глядя на неё боковым зрением. У людей — по утрам мешки под глазами, волосы в разные стороны, кожа блеклая. У неё — шерсть мягкая, гладкая, даже блестит чуть. Хвост ровный. Спина — спокойная. Как будто внутри у неё всё сбалансировано. Как будто она не может быть не в порядке. «У них у всех так?» — подумал я. Вспомнил рынок. Витрины. Даже там — грязи не было. Ни на одной. Некоторые — с перебитыми ногами, с рубцами. Но не с грязью. Как будто само тело не даёт испачкаться. Не даёт заплесневеть. Даже зубы. Я же смотрел. Никакого налёта. Ни запаха, ни оттенка. Как будто всё это — встроено. Биология, доведённая до инженерной чистоты. — Рая, — сказал я, не поднимая взгляда, — а у вас... волосы сами так растут? — В смысле? — Она повернулась на локоть. Потянулась, чуть зевнула. — Ну… мягкие, блестящие. Без укладок, без всего. Ты же не расчёсывалась с утра. — Иногда чешусь, — сказала она. — Когда хочется. Или, когда ты рядом. Но вообще — да. Оно... само. Я усмехнулся. — А тогда зачем шампуни? Я тут подумал — это же бессмысленно. У вас нет пота. Ни грязи. Ни сальных желёз. Кариеса нет, запаха нет. Даже от подушек вы пахнете приятно. Она хмыкнула. — Шампуни? Аромат. Или каприз. Или чтобы людям казалось, что вы заботитесь. Почти никто из нас не нуждается в этом. Это больше... ритуал. Я замолчал. И вдруг спросил: — А если просто… хочется освежиться? Она подняла глаза. Не засмеялась. Не нахмурилась. Просто кивнула. — Тогда — моются. Просто, потому что приятно. Как ты — сегодня. Я сел рядом. — Хочешь, причешу? — спросил я. Она моргнула. Потом кивнула. Я протянул руку к полке, взял расчёску. Медленно, не торопясь, провёл по затылку — вниз, к шее, через плечо. Она чуть наклонила голову. Не как кошка. Не как человек. А просто — потому что доверяет. И это было достаточно. Глава 64 — Имя (дневник) 3 июня. День. Я собрался спуститься в мастерскую. Рая молча подала мне куртку, как будто заранее знала, что забуду. Когда я уже тянулся к ручке, сзади: — Эй, Серёж? Минутка есть? Соседка. Стояла в своём дверном проёме, как будто случайно. В халате, с чашкой, но накрашена — то есть не случайно. Пахло цитрусом и чем-то фабричным. Она улыбнулась: — Пойдём на чай? У меня остался лимонный пирог, и он не заслуживает быть съеденным в одиночку. — Я… — Идите, — сказала Рая. Спокойно, почти шёпотом. Я обернулся, удивлённо посмотрел на неё. Она просто кивнула — и осталась у двери.

Квартира у неё была белой. Не просто светлой, а стерильной. Холодные столешницы, зеркальные фасады. Воздух — как в шоуруме: подсушенный, ровный. Даже голос отдавался эхом. Всё ровное, вычищенное, слишком правильное. — Присаживайся. — Она поставила передо мной чашку. — Без сахара, я помню. — Спасибо. — Ты изменился, — сказала она, глядя поверх своей чашки. — Не в плохом смысле. Просто… стал тише. В тебе что-то смягчилось. Я не знал, что ответить. Она смотрела на меня, но явно думала о чём-то другом. — Как её зовут? Вопрос прозвучал спокойно. Буднично. Как будто речь шла не о человеке, а о марке техники. Я молчал секунду, потом выдохнул: — Рая. Она чуть кивнула. Повторила имя вслух, будто пробуя, как оно звучит. — У меня у всех тоже имена. — Она сделала паузу. — Не подумай, я не из тех, кто даёт клички пылесосам. Просто… с ними живёшь, и как-то само выходит. Я поднял бровь: — У тебя ведь шестеро? — Да. Некоторые почти не разговаривают, держатся в тени. Один всё время на балконе, как будто охраняет нечто, чего никто не видит. Остальные — в доме. Тихие. Не лезут. Иногда я забываю, что они есть — но при этом каждый как будто занимает своё место. Она сделала глоток. — Первого я назвала Сит. Потому что он всегда сидел у окна. В какой-то момент просто окликнула его так — и прилипло. Потом была Тика. Потому что любила сидеть у кухонных часов. А Вась… ну, тут скорее с интонацией совпало. Я не планировала называть их. Просто вышло само собой. — Но всё равно иногда называю по номерам. Особенно в документах. Так проще. Так... никто не цепляется. Мир устроен так, что если хочешь, чтобы морфа не трогали — делай вид, что он не важен. Я кивнул. И только потом понял, насколько это абсурдно. — У тебя всё по-другому, — добавила она. — Ты её не держишь рядом. Ты с ней живёшь. И это видно. Даже когда вы просто идёте рядом по коридору. Я ничего не ответил. Поднёс чашку ко рту, сделал глоток. Чай был остыл. — Это немного завидно, — сказала она вдруг. — Не тебе. Ей. Потому что ей повезло попасть к тебе. А мне не хватило смелости в своё время быть с ними… по-настоящему.

Когда я вернулся домой, Рая сидела у двери. Спокойно. Не замерла, не замкнута — просто ждала. — Всё хорошо? — спросила она. — Да. Она просто хотела поговорить. — Понятно, — тихо сказала Рая и встала. Я снял куртку. Рядом с дверью она задержалась. Ненадолго. Потом — не глядя прямо, чуть в сторону — сказала: — Ты сказал моё имя… ей. — Да, — кивнул я. Она слегка улыбнулась уголком губ, но взгляд остался напряжённым. — Просто… это было неожиданно. Не плохо. Просто… не думала, что ты скажешь. — Хотел бы не говорить? — спросил я. Она покачала головой. — Нет. Мне… приятно. Глава 65 — Чашка (дневник) 4 июня. Утро. Проснулся раньше обычного. Небо ещё не посветлело, но в квартире уже было тихо — не глухо, не тревожно. Просто тишина, та, что живёт до включения дня. Рая спала рядом. На боку. Сильно не двигаясь, дыхание ровное. Ухо чуть согнуто, подбородок на плече. Пальцы — сжаты в лёгкий кулак, будто что-то удерживают из сна. Я выбрался аккуратно, стараясь не задеть. Кофе не стал варить — просто включил фильтр. Когда пришёл вызов. Из мастерской. Срочный. Полётный блок глючит, резонанс на третьем слое. Без него сегодня не взлетит вся нижняя линия. — Ты ближе всех, можешь подойти? — Могу. Я посмотрел на дверь спальни. Рая всё ещё спала. Наверное. Я… ничего не оставил. Ни записки. Ни сообщения. Не из равнодушия. Просто… не подумал. В голове была только маршрутка, инструменты, и "вернусь быстро". И я ушёл.

День оказался длиннее. Один блок не стыковался с резьбой, второй пришлось перекодировать вручную, третий сгорел при активации. Я не смотрел на время. До определённого момента. Когда уже собирался обратно, на терминале мелькнула цифра: 8 часов 13 минут с момента выезда. Слишком много. Особенно… без объяснения.

Когда я подошёл к двери, в животе что-то сжалось. Никакого звука за дверью. Ни шагов. Ни фильтра. Ни света. Я вставил ключ, повернул, приоткрыл… И застыл. Рая сидела в прихожей. Прямо на полу. Колени прижаты к груди, подбородок опущен. Рядом — пустая чашка. Видимо, ждала меня с утра. Свет был включён, но слабый, чуть желтоватый — как в дежурном режиме. Я шагнул внутрь, не зная, что сказать. — Прости, — сказал я. — Я… Она подняла глаза. Они не были мокрыми. Но в них было что-то такое, что не нуждается в слезах. — Всё хорошо, — сказала она, тихо. — Я не оставил… — начал я. — Я знаю, — перебила она. Не упрёком. Просто фактом. — Я просто... не знала, ушёл ли ты вовремя, или навсегда. Я замолчал. Сел рядом. Она не двинулась. Только чуть сильнее прижала колени. — Я бы не ушёл, — сказал я. — Я знаю, — ответила она. И после паузы добавила, уже глядя в сторону: — Но знаю — не всегда значит "верю". Глава 66 — Вернулся (дневник) 4 июня. Поздний вечер. Я закрыл за собой дверь. Снял куртку. Поставил инструменты у стены. На автомате потянулся к ботинкам — развязать. Шнурки не слушались. Пальцы будто деревянные. Голова была пустая, но в груди — что-то ныло. Я опустился, снял обувь, поднялся… И тут — она подошла. Без слов. Просто шагнула ближе. Обняла. Руки — сразу за спину. Плотно, резко, как будто боялась, что я снова исчезну. Голова уткнулась в плечо, уши прижаты. Я вздрогнул — не от испуга, просто… от того, насколько сильно она прижалась. Поднял руки, обнял в ответ. Тихо, мягко. Осторожно, но не отстранённо. Пальцы провели по спине — медленно, будто на ощупь проверяя: она здесь. Она дрожала. Не от холода. Не от страха. А как будто весь день держалась — и только сейчас позволила себе рухнуть. Я почувствовал, как у неё по щеке скатилась капля. Одна. Потом вторая. И — всё. Ни всхлипов, ни вздохов. Я не спрашивал. Не говорил: "Я ведь вернулся". Она и так это знала. Но иногда знание — не защита от чувства. — Прости, — сказал я. Она не ответила. Только медленно кивнула. И не отпускала. Так мы и стояли. Среди сумерек, в тишине. И мне вдруг показалось, что это — важнее любых слов. Глава 67 — Тепло (дневник) 4 июня. Поздний вечер. Она ушла спать раньше. Без слов. Не устало — просто… тихо. Как будто день вытянул из неё слишком много, и она решила позволить себе исчезнуть на пару часов раньше. Я остался на кухне. Не из принципа. Просто… надо было догореть. Мысли, кофе, пауза — всё это требовало тишины. Когда я наконец зашёл в комнату, свет там был приглушён. Не до конца выключен — настенный, мягкий. Рая уже спала. На боку. Лицом к стене. Одеяло сползло к ногам, ухо чуть отогнуто, дыхание ровное. Выглядела не как кто-то, кто притворяется спящим — а как кто-то, кто действительно смог выдохнуть. Я разделся, стараясь не шуметь. Бросил взгляд на часы — почти два. И лёг. Матрас отреагировал мягко. Рая не проснулась. Но через несколько секунд — отодвинулась чуть ближе. Не вплотную. Не жмясь. А… просто ближе. Я потянулся, лёгким движением коснулся её плеча. Она не вздрогнула. Наоборот — вздохнула глубже. Спокойнее. Как будто этого касания не хватало, чтобы окончательно провалиться в сон. Я обнял её. Не крепко — бережно, спокойно, одной рукой, просто чтобы она знала: я рядом. И в ответ она чуть заметно сдвинулась ближе, словно позволила себе быть в этом месте полностью. Я не стал говорить. Не потому что нечего — просто слова были бы лишними. Рядом было тепло. Живое, настоящее. Без напряжения, без защиты. И в этой тишине — впервые за день — я почувствовал, что сам могу уснуть. Глава 68 — Комната (от лица Терри) 5 июня. Поздний вечер. Двухэтажный пентхаус. Белый камень, стекло, затянутые окна, зеркальные стены. Минимум цвета — максимум контроля. Как будто всё здесь должно отражать тебя, но не давать рассмотреть. Снизу — кухня, зал, переговорная. Сверху — спальни, ванная и… та самая комната. С усиленной звукоизоляцией. В ней можно было устроить взрыв — и никто бы не услышал. Не метафора. Я проверял. Я сидел на подлокотнике дивана. Левую ногу перекинул через правую. На коленях — планшет. Внутри — отчет по старому маршруту: контрабанда органов, маскировка под биоразгрузку, три поддельных сертификата. — Терри, — позвал он. Я не сразу ответил. Пролистал до конца, сохранил, только потом оторвал взгляд. — Слушаю. Аксатов стоял у окна. Руки за спиной, подбородок приподнят. Поза — как у памятника человеку, которого не жалко. — Ты слишком много знаешь. Слишком много видел. И слишком часто смотришь на меня, будто мы равны. — А я-то думал, ты уже записал это в мой функционал, — хмыкнул я. — Уровень допущенной дерзости: 3.9 из 5. Он обернулся. Медленно, с той театральной манерой, которую обычно оставляют для публики. — В тебя не заложен функционал, Терри. Именно в этом проблема. Ты слишком свободен. Слишком... самостоятельный. И всё ещё думаешь, что тебе позволено больше, чем остальным. — Может, потому что я умею думать? Ты же не против критического мышления, Дежури? Он скривился. Не от гнева — от раздражения. Я попал в точку, но не ту, что болит — ту, что чешется. — Иногда мне жаль, что ты не прошит, — сказал он. — Была бы команда — и ты молчал бы, когда нужно. Он подошёл ближе. Рука дёрнулась — как будто хотел схватить меня за ворот, за плечо, за морду. Всё равно за что. Но я не двинулся. Просто посмотрел. — Не трогай, — сказал я спокойно. — Я не твоя зверушка. И никогда ей не был. Пауза. Молчание — плотное, как стена, между нами. — Осторожнее, Терри, — выдохнул он. — Ты забываешь, кто здесь решает. — Нет, — ответил я. — Я просто больше не притворяюсь, будто этого не вижу. Он развернулся. Молча. Ушёл наверх. Дверь не хлопнула — только щёлкнул замок. Я остался сидеть на подлокотнике. Планшет потемнел. Чай в чашке остыл. И только одна мысль не отпускала: Если тот, кто правит, боится быть тронутым — значит, он уже не правит. Глава 69 — Галерея (от лица Терри) 5 июня. Вечер. Дверь открылась с характерным щелчком — ровным, будто извиняющимся за необходимость тревожить. Я вошёл в холл. Вверх уходила лестница со стеклянными перилами, направо — коридор, левее — та самая галерея. Сначала — чистота. Безупречная. Пахнет не домом, а стерильным гостиничным лобби. Неуютным. Нежилым. Слишком светло. Слишком ровно. Я шагнул дальше. Они не прятались. Морфы. Слуги. Не за шторами, не в нишах, не в комнатах — прямо здесь. На виду. Их не выставляли — ими как будто подменили обстановку. Один стоял у стены, с подносом, руки дрожат. У второго — синяк под глазом, свежий. Бровь рассечена. Необработано. Третья, сидящая в углу, крепко обнимала колени. Хвост намотан вокруг лодыжек. Глаза всех троих — как будто замороженные. Живые, но не смотрящие. На одежде у некоторых — потёртости, пятна, иногда тёмные, подсохшие. Не спрашивай. Не касайся. Не замечай. Я прошёл мимо одного. На шее — пластина. Вырезано имя: «Марго». Пластина блестит. Шея — нет. Под ней старая ссадина, как будто ремешок долго тер кожу. Он даёт им имена. Чтобы проще помнить, кому и за что больнее. Я не ускорился. И не замедлился. Здесь на это реагируют. Поворачиваешь голову — и ловишь взгляд. Слишком живой для тех, кого считают мебелью. На втором этаже тише. Но не спокойнее. Пентхаус Аксатова был элегантным только в каталогах. Белые полы, стекло в пол, автоматические двери. А за ними — комнаты. Одна — со столом, покрытым плёнкой. Другая — с креслом и кандалами по бокам. Звукоизоляция такая, что, если кричат — слышит только тот, кто слушает. Меня встретил морф-стюард у лестницы. — Господин ждёт, — сказал он. Я кивнул. Он стоял слишком прямо. На шее — тонкий шрам, уходящий под ворот рубашки. Ухо одно — искусственное. Имя? "Тирон". Было на золотом шильдике. Когда я вошёл в кабинет, он сидел у окна. Спиной ко мне. — Ты пришёл, — сказал он, не поворачиваясь. — А ты всё ещё притворяешься, что я тебя слушаю. Он обернулся. Аксатов выглядел, как всегда. Идеально причесан, галстук в тон обстановке. Рубашка без складок, глаза без тепла. Он даже не поздоровался. — У нас скоро важный приём, — начал он, будто речь шла о смене обивки. — Надо убедиться, что ты не испортишь впечатление. — Потому что я — не мебель? — Потому что ты — не мой. А я предпочитаю знать, чего ожидать. Он подошёл ближе. Я не двигался. Когда его рука потянулась — не угрожающе, скорее… мимоходом — я отступил. — Не стоит, — сказал я. Спокойно. — Я всё ещё не твоя зверушка. Даже если ты дал мне имя. Он выдохнул через нос. Словно оскорбился, но не в голос. — Иногда мне жаль, что ты не прошит. Было бы проще. — И скучнее, — добавил я. — Тебе ведь нравятся те, кто сопротивляется. Чтобы потом это сопротивление сломать. Он не ответил. Но на мгновение в его лице дрогнула скула. Это стоило всей сцены. — Ты не понимаешь, — сказал он после паузы. — Это не про власть. Это про… воспитание. Про порядок. — Порядок, где людей можно калечить по имени, потому что оно — твоё. Он шагнул к столу. На поверхности — планшет. Схема логистики, вероятно. Сверху — список: «Ролла, Сит, Тика…» — Это просто удобство, — ответил он. — Так проще не перепутать. — Проще, когда сломанные существа подчиняются тебе не как системе, а как… хозяину. Он посмотрел. Не в глаза — сквозь. — Я тебе не враг, Терри. — Нет, — ответил я. — Ты хуже. Ты друг, который улыбается, когда вставляет иглу. Он не ответил. Я повернулся. Вышел сам. По дороге — те же морфы. Сидят. Стоят. Ждут. Никто не двинулся. Только один — тот с рассечённой бровью — посмотрел. И, на секунду, я увидел в нём не раба. А живое. Сломанное — но ещё живое. Глава 71 — Диапазон (дневник от лица Терри) 5 июня. Ближе к вечеру. Я как раз успел доесть вафлю, когда дверь кабинета приоткрылась. Вошёл один из боевых. Морф массивный, с гладкой броней поверх плеч и шеи. Лицо закрыто, только глаза — живые, цепкие, тревожные. — Шеф. Он… снова здесь, — произнёс он. Варрет не сразу отреагировал. Только покосился на меня, как будто проверяя: слышал ли я то же, что и он. Слышал. — Скажи ему, чтоб катился, — спокойно сказал Варрет. — В этот раз без чаепитий. Боевой сдвинулся на месте: — Это… слегка невозможно, сэр. — Почему? — Лучше увидеть самим. Молчание. Потом Варрет вздохнул, скинул ногу с подлокотника и поднялся. — Терри, — кивнул он, — прогуляемся. Может, наш старый знакомый решил устроить концерт. — Только если без билетов, — пробормотал я и последовал за ним. Мы вышли в коридор. Он широкий, с приглушённым светом, покрытие глушит шаги, поэтому всё казалось… ненастоящим. Но то, что ждало нас впереди — вполне настоящее. Примерно в десяти метрах — зал. На полу — около пятнадцати морфов. Разных. Охрана. Курьеры. Один, кажется, даже из тех, что убирают складские блоки. Кто-то лежал, изгибаясь в судорогах. Кто-то сидел на коленях, вцепившись в голову. Была кровь — тонкие полоски из носа и ушей. Один из морфов стучался лбом о пол, как будто это поможет заглушить боль. А в центре стоял он. Человек с катаной. На нём — то же чёрное пальто. Без маски, без сумки. В одной руке — странный пульт: ручной, без маркировки, с парой рычажков и тумблером. Он даже не повернулся. — Смотри, какую штуку сделал Варрет, — произнёс он спокойно, почти весело. — Морфы бьются, как при эпилепсии, а людям — ни по чём. Радиус тоже настраивается. Не гениально ли? Варрет остановился. Выдохнул. — Что ты сделал? — спросил он. — Я? Ничего. Это всё звук. Некоторые частоты морфы улавливают лучше людей. А есть и такие, которые для них как пытка. Одна из них — вот эта. Он повернул крутилку. Судороги усилились. Один из боевых вскрикнул и, потеряв сознание, грохнулся на пол. Я чуть дёрнулся, но Варрет — нет. — Окей, — сказал он. — Весело. Теперь выключи. — Ага, — сказал человек и щёлкнул тумблером. Тишина не наступила — но стало легче. Морфы медленно замирали, кто-то тяжело дышал, кто-то пытался отползти в угол. — Я не пришёл хвастаться, — добавил он. Теперь уже глядя прямо на Варрета. В голосе — спокойствие, в глазах — совсем нет. — Варрет. Он ведь перейдёт черту. Аксатов. И ты это знаешь. И если он её перейдёт — пизда настанет не только ему. Пауза. Он сделал шаг ближе. — Даже тебе настанет. Большая. Жирная. Словно ты подписался на катастрофу и забыл прочитать сноски. — У тебя с образами стало лучше, — сказал Варрет. — Спасибо, — улыбнулся человек. — Но я сейчас не про метафоры. Ты — единственный, к кому он хоть как-то прислушивается. Поговори с ним. Сейчас. Пока он ещё слушает. — А если я не захочу? Он пожал плечами. — Тогда это сделаю я. Но другими способами. Ты ведь знаешь, Варрет. У меня фантазия богатая. Варрет на мгновение отвёл взгляд. А потом… усмехнулся. Холодно. Безрадостно. Почти устало. — Терри, — сказал Варрет. — Как бы ты это назвал? — Вариант? «Ультразвук твоей бывшей». Или «всё, от чего у морфов крышу срывает». — В инструкции явно было написано: «Не включать рядом с живыми существами». Ты, наверное, прочёл, наоборот. Он кивнул. И даже человек с катаной на секунду усмехнулся. Но в его лице — не было лёгкости. Только ожидание. Потому что он сказал всё, что хотел. И теперь ждал — что с этим сделают. Глава 72 — Пирог, часть вторая (дневник) 5 июня. Поздний вечер. Я не хотел открывать. Но она стучала в дверь с той вежливостью, которую невозможно проигнорировать. Как будто ничего важного, но если не ответишь — станешь невоспитанным. — Извини, что поздно, — сказала соседка, стоя в дверях с двумя чашками. — Просто... остался ещё кусок пирога. И кофе хороший. Не растворимый. Рая выглянула из-за плеча. Не сказала ничего — только слегка склонила голову. Я посмотрел на неё. Она кивнула. Почти незаметно. Мы сидели у неё на кухне. Всё так же чисто, стерильно, без запахов. Только пар от кофе чуть сбил этот лоск — и тишина казалась уже не музейной, а живой. — Я видела тебя утром. Ты выглядел уставшим. Я ничего не ответил. Просто отхлебнул кофе. Горький, обжигающий. Не мой вкус — но сработал. — Ты знаешь, — сказала она, откинувшись на стуле, — я раньше тоже думала, что могу держать всё под контролем. Работа, график, личное. Что если выстроить всё правильно — оно не развалится. Потом выяснилось: неправильно выстроено не "всё", а само "я". Она усмехнулась. Легко, почти устало. — Ты ведь не думал, что эти шестеро у меня просто потому, что я люблю порядок? Я поднял глаза. Она смотрела в кружку, а не на меня. — Это... было частью условий. Не формальных. Не брачного договора, если ты об этом подумал. Просто — вещей, которые не обсуждаются. Я медленно отставил чашку. Она впервые за всё время посмотрела прямо на меня. Взгляд — будто спрашивающий, но не умоляющий. — Ты ведь в курсе, с кем я была, да? Я не ответил. Она кивнула, будто этого и ждала. И снова отвела взгляд. — Я не горжусь. Не извиняюсь. Просто... иногда пирог — это единственный способ хоть что-то сказать. Я встал. Она не остановила. Только тихо добавила: — Она тебя меняет. Это видно. Не бойся. Дверь за мной закрылась тихо. Рая сидела у стены, обняв подушку. Уши подняты — слушала. Я сел рядом. Она не задала ни одного вопроса. Но — прижалась ближе. Я обнял её за плечи. И впервые понял, что не все, кто живёт рядом с монстрами — монстры. Некоторые просто… выживают. Глава 73 — День между строк (дневник) 6 июня. День. Утро выдалось странно медленным. Я проснулся от того, что в комнате пахло свежим хлебом. Не тостами, не крошками — а именно тёплым, чуть сладковатым хлебом. На кухне что-то шипело. Сквозь приоткрытую дверь был слышен тихий плеск воды. — Ты проснулся? — спросила она, не заглядывая. Просто услышала, как я пошевелился. Я вылез, потянулся и вошёл на кухню босиком. Рая стояла у плиты. Без фартука, в одной своей длинной футболке, хвост подвёрнут чуть вбок, уши — расслаблены. — Что это? — Просто попробовать, — сказала она. — Рецепт прочитала на упаковке муки. Он был… короткий. На столе уже стояли две тарелки. Я сел, и она села рядом. Булочки были почти правильной формы. Немного кривые, но тёплые. Внутри — масло и что-то вроде сыра. Пахли приятно. — Они не слишком... — начал я. — Да, немного сырые, — сказала она раньше меня. — Но я их проверила. Это съедобно. — Это вкусно, — сказал я. И это было правдой. Мы ели молча. Не из напряжения — просто в этом не было нужды. Потом я увидел её хвост — он шевелился чуть быстрее, чем обычно. Радостно. И я вдруг понял: она ждала, что мне понравится. — Ты сегодня выходишь? — спросила она, когда я собрался надевать куртку. — Немного. Только заберу заказ с терминала. — Тогда я помою пол. — Только не тащи ведро из кладовки — я уже сделал заказ на моющий модуль, завтра привезут. — Но... мне нравится. — А мне нравится, когда ты не таскаешь ведро весом с тебя. Она замерла на секунду. Потом улыбнулась. По-настоящему. Глаза чуть прищурились, уши поднялись, хвост на мгновение метнулся вверх, как у довольной кошки. — Хорошо, — сказала она. И добавила: — Но только если он действительно хороший. Я ушёл — и всё дорогу ловил себя на мысли, что дом больше не кажется пустым, даже когда в нём никого нет. Глава 74 — Тепло без повода (дневник) 6 июня. Вечер. Она сидела у окна. С ногами, поджавшись, спина к батарее. В руках — старый журнал. Не то чтобы читала, скорее листала, вглядываясь в картинки. В комнате было тепло, но она всё равно натянула на себя плед. Один из тех, что купили случайно — слишком мягкий, слишком серый. Но именно в нём она выглядела… будто дома. Я прошёл мимо. Сумку бросил в угол, куртку на стул, сам направился на кухню. И вдруг услышал: — Ты не замёрз? Я обернулся. — Нет, всё нормально. — А выглядишь… уставшим. Я пожал плечами. — Бывает. Она поставила журнал на подоконник, медленно слезла с батареи и подошла. Плед соскользнул, остался за ней, как тень. — Можно? Я не сразу понял, о чём она. Но когда она подняла ладонь — просто чтобы дотронуться до плеча, чуть сжать, как будто проверяя, здесь ли я, — я кивнул. Мы стояли молча. Потом я тоже поднял руку, погладил её по спине. Лёгкий нажим — не как ласка, а просто как факт: я здесь. Она не отстранилась. Наоборот. Кивнула куда-то в сторону дивана. — Присядем? Мы не обнимались. Не целовались. Просто сидели — бок о бок. Она облокотилась на меня, аккуратно, без привычной осторожности. Как будто не нужно было разрешения. Через какое-то время я заметил, что её дыхание стало ровнее. Почти спит. И в этой тишине, в этом её почти-сне, я подумал: а ведь можно привыкнуть. Не к тому, что рядом морф. А к тому, что рядом кто-то… живой. Тихий. Тёплый. И не ждущий ничего взамен. Глава 75 — Лифт (дневник) 6 июня. День. Лифт, наконец, починили. Я даже не сразу поверил — просто нажал кнопку и… он приехал. Не застрял. Не мигал тревожно. Просто открылся. Иногда самые мелкие починки ощущаются как спасение. Я шагнул внутрь, и тут в дверь вбежал кто-то ещё — сосед с восьмого. Который с мопсом и дорогими тапками. Он кивнул, зашёл, повернулся к зеркалу. Мы молчали. — А ты свою, значит, не стерилизовал, да? — вдруг сказал он, глядя в отражение. Я моргнул. — Что? — Морфа. Рыженькую твою. Она у тебя же целая? Или в клинике уже побывали? Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, о чём он. — В смысле… стерилизовал? Он хмыкнул. — Ну да. Ты что, не в курсе? Сейчас почти все делают. Это, как бы, и для безопасности, и для контроля. У меня обе суки обработаны. Одна — с рождения, вторая — через три месяца после покупки. Я замолчал. Лифт поехал. Мир внутри кабины вдруг сузился до металлических стен и тонкого жужжания троса. — Это что, обязательная процедура? — спросил я. Он пожал плечами. — Нет, но очень рекомендуемая. Некоторые клиники даже скидки дают, если сразу соглашаешься. Там всё официально — заносят в реестр, дают медпаспорт. Говорят, снижает риски при побеге. Ну, если вдруг с катушек сорвётся — гормонов меньше, спокойнее себя ведёт. — Ага, — только и ответил я. Побег. Я вспоминал, как Рая сидела утром у двери, ждала меня. Какие побеги. Да и кто вообще считает, что морф может просто убежать? — Но это же редкость, — сказал я. — Побеги. — Ну, конечно. — Он усмехнулся. — Это больше формальность. Но знаешь, на всякий. У меня даже в документах про это есть — правда, микрошрифтом, едва видно. Написано: "в случае самостоятельного ухода морфа из-под контроля владельца…" и дальше куча условий. Он глянул на табло. Этаж наш. — Ты спроси в клинике, если захочешь. Не больно, быстро, всё под наркозом. Он вышел. Я остался в кабине. Стерилизация. Как у собак. Только не как. Что-то в этом звучало неправильно. Даже не с моральной точки зрения — просто… не сходилось. Морфы ведь не животные. Но именно так о них и говорят. Я вспомнил недавний разговор. И ещё одну деталь, которая застряла в голове. Импланты. У морфов их нет. Не потому, что дорого, а потому что их тела — буквально — отторгают постороннее. Даже временные фиксаторы на коже долго не держатся. Иммунный ответ у морфа — почти абсолютный. А психика… психика вообще не выдерживает вмешательства. Ни приживаемости. Ни адаптации. Имплант — это чужое. И организм, и сознание морфа делают всё, чтобы избавиться от него. Я задумался. Зачем столько процедур, документов, формальностей — если ты не видишь в существе ничего, кроме функции? Почему тогда боишься, что оно убежит? Почему тогда слово "побег" вообще существует? Я вышел из лифта. Перед дверью — пара капель кофе на полу, видимо, кто-то не донёс стакан. Я открыл дверь. Рая была на кухне. Спокойно. Тихо. И я вдруг поймал себя на мысли: я не могу представить, чтобы она ушла. Но теперь знал, что кто-то, когда-то — пытался сделать так, чтобы она не могла. Глава 76 — Шов (дневник) 6 июня. День. Соседка снова позвала на чай. На этот раз — нас обоих. Без намёков, без флирта. Просто сказала: «Приходите», и оставила дверь приоткрытой. Мы вошли. Рая держалась чуть позади. Как обычно — будто на случай, если нужно будет уйти первой. У неё дома всё было выверено до стерильности. Белые стены, стеклянный стол, блестящие панели. Воздух — с примесью апельсина и антисептика. Как в новом рекламном ролике для химчистки. — Присаживайтесь. — Она улыбнулась, ставя чашки. — У меня даже остались мятные печенья. Почти не крошатся. Мы сели. Рая — на краешек дивана, руки на коленях. Я — ближе к столу, пытаясь придумать, за что ухватиться, кроме ложки. Разговор начался ни о чём. Лифт наконец починили — и я честно удивился, что он всё ещё существует. Потом — пара слов про работу, про шум за окном, про то, как быстро выгорает солнце в этом квартале. И тут в комнату зашли двое морфов. Обе — самки. Невысокие, с короткой шерстью, в одинаковых майках. Тихие, послушные. Поставили поднос, отошли к стене. Когда одна из них повернулась, я заметил. Шов. Тонкая, ровная полоска, перерезающая мех на животе. Едва заметная — но я знал, что это значит. И у второй — такой же. На том же месте. Я посмотрел на соседку. — Они… стерилизованы? Она кивнула. — Да. Через три месяца после регистрации. У нас так принято. Я моргнул. — Я думал… ты не из таких. Она слегка склонила голову: — Это не «такие», Серёж. Это — просто мера. Они у меня не для выгула, не для выставок. Но в городе с их статусом — так проще. К тому же… это безопаснее. Я кивнул. Медленно. Хотя знал. Я знал, что стерилизация — стандарт. Знал, что это одобряется обществом. Но видеть это здесь — вблизи, на живом теле, в белой квартире с мятными печеньями — было совсем другим. Рая не шевелилась. Но я почувствовал, как её хвост чуть дрогнул, скользнул под бедро. Уши — опустились. Не в раздражении, не от звука — как будто просто стало тяжело. Соседка, заметив это, помолчала. Потом — буднично: — А у тебя? С ней? Я взглянул на Раю. Потом — снова на соседку. — Нет, — сказал я. — И не собираешься? — Нет, — повторил я. Уже твёрже. Она не спорила. Только сделала глоток чая. — Прости, — тихо добавила она. — Я не хотела… испортить вечер. Просто… удивило, что ты не оформил это. Обычно ведь — ещё на этапе покупки… — Она не покупалась, — сказал я. — И вообще — это не то, что должно решаться автоматически. Рая не подняла головы. Но я почувствовал, как её пальцы — кончиками — слегка коснулись моего рукава. Почти незаметно. Когда мы вернулись домой, дверь закрылась мягко. Я снял куртку, поставил чашку, и только потом понял, как глубоко вдохнул. Рая села на пол. Не потому, что устала. Просто… как будто хотела побыть ближе к полу, к стабильности. Я сел рядом. — Я не дам тебя резать, — сказал я. Тихо. Просто. Без объяснений. Она посмотрела — не в глаза, а куда-то сбоку. И просто кивнула. Глава 77 — Вопрос (дневник) 6 июня. Поздняя ночь. Я не спал. Смотрел в потолок. Лежал на спине, руки за головой, и слушал, как Рая дышит рядом — медленно, ровно. Уже спит. А в голове крутилось одно и то же. Стерилизация. Слово простое, даже гигиеничное на слух. Но за ним — что-то... другое. Глубже. Ближе к ножу, чем к санитарии. Я ведь знал, что это делают. Что почти всех морфов — особенно “служебных” — стерилизуют. Это не редкость. Даже не скрывается. Напротив — прописывается в рекомендациях: снижает уровень агрессии, делает поведение более «предсказуемым», уменьшает риски. И, конечно, та же самая мантра: «для безопасности». Безопасность кого? Нас? Себя? Или просто — спокойствия? Когда я видел эти швы… Они не были страшными. Не кровоточили, не зияли. Просто тонкие рубцы на теле. Но меня передёрнуло. Не от самого шрама — от того, как буднично о нём говорили. Как будто это стандарт. Как будто это нечто естественное. Как кастрировать питомца, потому что "он же всё равно не понимает". А ведь понимают. Морфы — понимают многое. Иногда даже больше, чем мы. С тех пор как я живу с Раей… Я начал сомневаться во всех этих вещах, которые раньше считал очевидными. «Они другие». «У них нет настоящих эмоций». «Это просто биоинженерный набор реакций». И всё это — неправда. Да, они созданы. Да, они не рождались в больницах, не кричали, не держались за грудь матери. Но разве это лишает их чего-то? Рая боится. Смотрит. Думает. Спрашивает. У неё есть память — и, возможно, травмы, о которых я ничего не знаю. И теперь я думаю: а если бы она попала не ко мне? Если бы кто-то другой просто отнёс её на процедуру, как будто… это уместно? Как будто можно просто так взять и отрезать часть тела, потому что "так спокойнее". Где граница? Когда забота переходит в контроль? Когда безопасность становится насилием? Может ли существо, пусть даже искусно собранное, не имеющее документов на душу, но имеющее глаза, голос, страх — быть по-настоящему "объектом"? Я не знаю. Но я точно знаю, что не хочу к этому прикасаться. Не хочу вставать в очередь на «процедуру». Не хочу жить в мире, где тело другого существа можно изменить без его согласия — просто потому, что это удобно. А ещё я не хочу, чтобы Рая… боялась. Не потому, что ей кто-то что-то сказал. А просто — потому что это может случиться. Потому что кто-то может «решить» за неё. Может, это всё — наивность. Может, я просто слишком много думаю. Но если уж у нас есть выбор — Почему бы не выбрать не резать? Глава 78 — Утро после (дневник) 7 июня. Утро. Проснулись почти одновременно. Я первым открыл глаза, но ещё пару минут просто лежал, слушая, как она дышит рядом. Рая лежала на боку, лицом ко мне. Глаза были открыты — спокойные, внимательные. — Не спала? — спросил я. — Немного, — ответила она. — А ты? — Тоже. Небольшая тишина. Я не спешил вставать. Она тоже не двигалась — только следила за мной взглядом. — Слушай… — начал я. — Вчера, когда ты услышала про стерилизацию… ты очень сжалась. Ты испугалась? — Не испугалась, — сказала она тихо. — Просто… вспомнила. — Что именно? Она замолчала на мгновение. Не потому, что не хотела говорить — а потому что подбирала слова. — Как часто нас спрашивают, чего мы хотим. Особенно в клиниках. Как легко для кого-то это — решение. Процедура. Подпись на бумаге. — Я… — начал я, но она подняла взгляд. — Я знаю. Ты не из них. Просто… иногда страшно, когда говорят это вслух. Как будто даже выбор — не твой. Я опустил глаза. — Я никогда не сделаю с тобой что-то, не спросив, — сказал я. — Обещаю. Она кивнула. Без улыбки. Просто как факт. И как доверие. Потом, спустя несколько секунд, добавила: — Спасибо, что вообще спрашиваешь. Глава 79 — Поводки и маски (дневник) 7 июня. Утро. На улице было тепло — впервые за долгое время. Сухо, мягко, не душно. Ветер тянул с запада, по асфальту катались липкие тополиные комки. Мы шли вдоль главной аллеи. Рая чуть позади, как всегда — с ровным шагом, никуда не торопясь. И только потом я начал замечать. Морфы. Один за другим. На встречу, мимо, по другую сторону дороги. И у трёх — намордники. Не как на псах. Без ремней, без железа. Пластик, лёгкий, прозрачный, иногда с узором. Закрывает рот и подбородок, крепится к щекам, почти как защитная маска — но не от пыли. Один был с ушами риджбека, светло-коричневый, у него на наморднике — какие-то наклейки. Другой — явно уличный, бежал за хозяйкой, уши низко, хвост тонкий, а глаза… как у загнанного зверя. Третий — вообще щенок. Месяцев шести, если не меньше. Поводок короткий, намордник почти весь закрыл морду. И никто, никто на это не реагировал. Будто так и должно быть. Рая заметила мою паузу — подошла ближе. Я посмотрел на неё. — Ты знаешь… зачем это? — Пластина? — уточнила она, кивнув на последнего. — Да. Это… каприз. Так считают многие. У кого-то — страх. У кого-то — привычка. Иногда — просто мода. Функционального смысла почти нет. Но выглядит «как будто». — Как будто что? — Как будто безопаснее. — Или как будто опаснее, и его сдерживают, — добавила она, чуть тише. Мы пошли дальше. Я обернулся. Тот щенок оглянулся на меня — глаза широкие, уши прижаты. Морда закрыта. И это было неправильно. Глава 81 — Разрешение (дневник) 6 июня. День. Усыпление. Не смерть. Не болезнь. Не неизбежность. А… выбор. Сделанный кем-то другим. За живого. За чувствующего. Я не могу выкинуть это из головы. Они не сказали ни имени, ни пола. Только симптомы. "Агрессия. Страх. Отказ от команд." И — подпись. И — "усыпление". Я всё ещё не понимаю, как это работает. Как можно сидеть за столом, с ручкой, и решать: «этот — не справился». Как будто это техника. Как будто, если кнопка не нажимается — пора выкидывать. А ведь, кажется, именно так и думают. Про морфов. Не про всех, может. Но про тех, что не вписываются. Кто шумит. Кто плачет. Кто боится. Кто сопротивляется. Особенно — тех, что с рынка. Без сертификатов. Без документов. Без гарантии "послушности". А что такое послушность? Это ведь не инстинкт. Это не что-то врождённое. Это то, что вшивают. Что формируют. Команда — реакция. Крик — тишина. Пинок — улыбка. И если нет — значит, неудачный экземпляр? Значит, "рекомендуем к усыплению"? Я не знал, что это реально. Я думал, если и делают, то в исключительных случаях. По состоянию. По медицинским причинам. Не потому что кто-то «не справился». Но самое страшное даже не в этом. А в том, как легко это звучит. Подпишите здесь. Это займёт минуту. Мы всё уладим. Я подумал — а если бы это была Рая? Если бы у неё был кто-то до меня — и он не "справился"? Если бы она вела себя слишком… по-своему? Если бы не улыбалась, когда надо, и не говорила "спасибо", когда нужно? Если бы просто… была собой? Её бы не лечили. Её бы "решили". Заменили. А теперь — я рядом. И знаю: любая бумага, любая подпись, любой штамп — могут стать последним для кого-то, кто просто не смог быть удобным. Я не знаю, зачем я это пишу. Может, чтобы не забыть. Может, чтобы не привыкнуть. Может, чтобы потом, когда снова услышу это слово — "усыпление" — помнить, что это не глагол. Это приговор. Глава 81 — Усыпление (дневник) 6 июня. Поздний вечер. — А что… бывает потом? — спросила она. Мы уже почти легли спать. Свет был выключен, только городские блики ползали по потолку. Рая лежала на боку, спиной ко мне, но я чувствовал, что она не спит. — После чего? — спросил я. Она помедлила. Потом выдохнула: — После усыпления. Тишина затянулась. Я приподнялся, сел на кровати, глядя в темноту. — Я… не знаю, — честно сказал я. — Сегодня впервые узнал, что это вообще возможно. Она не пошевелилась. Лежала спокойно, будто просто слушала. — Просто у нас… — продолжила она. — Иногда говорили. Что это — как выключение. Только уже навсегда. Выключение. Не смерть. Не гибель. Просто — выключение. Слово, будто для техники. Я провёл рукой по лицу. Потом лёг обратно, глядя в потолок. — Ты... об этом думала? — Нет. — Голос был тихим. — Но теперь — думаю. Раз это возможно. Она на секунду замолчала. — Только не поняла одного. Почему это... платная услуга? Я не знал, что ответить. Мир, где заплатить за смерть — это форма комфорта. Или благо. Мир, где жизнь морфа — не право, а услуга. — Потому что так устроено, — сказал я. — Потому что дешевле оставить, чем убрать. — Потому что проще — забыть. Она слегка пошевелилась. Уши у неё были опущены, хвост не двигался вовсе. — А если морф не хочет? — Тогда это решает не он. И снова тишина. Потом она развернулась ко мне. Лицо в полутьме, глаза чуть блестят. — Ты бы… — Ты бы сделал это со мной? Я задержал дыхание. Слишком прямой вопрос. Слишком личный. — Нет, — сказал я. — Никогда. — Ни по чьей команде. Ни за какие деньги. Она кивнула. Почти незаметно. Потом придвинулась ближе, аккуратно прижимаясь лбом к ключице. Словно проверяя — жив ли я. Или жива ли она. Я провёл ладонью по её голове, по уху, по щеке. Она закрыла глаза. И в этот момент мне стало страшно. Не за себя. Не за завтра. А за то, что я — однажды — могу оказаться не рядом. Когда это будет решаться. И я не хочу, чтобы кто-то решал это без меня. И тем более — без неё. Глава 81 — Конверт (дневник) 7 июня. День. Мастерская. Пыльная. Я искал старый блок питания. Один из тех, что шли на ранние регистраторы — громоздкие, с гудящими трансформаторами и перегревающейся платой. Знал, что он где-то здесь. Потому что когда-то я не выкинул его "на всякий случай". И действительно — в ящике, под старым пластиком, в коробке без крышки. Взял, потряс — хрустит, но цел. Хотел уже уходить, но заметил в том же ящике конверт. Плотный. Светло-жёлтый. Почти не пожелтел от времени. Без имени. Только дата — "10 августа". Без года. Открыл. Внутри — один лист. Официальный. Плотная бумага, заголовок с водяным знаком. "Стандартное заявление на проведение процедуры эвтаназии сертифицированного морфа." Текст чёткий, без эмоций. Поля пусты. Только галочки: — Основание: морально-психологическая нестабильность морфа. — Согласие владельца: предварительное. Подпись — не стояла. Имя — не указано. Но… я вспомнил, почему этот конверт у меня. Это было до Раи. Гораздо раньше. Когда я ещё не думал, что морф может быть кем-то, кроме тени, помощника, части мебели. Тогда… это казалось логичным. Если он ломается — ты его... усыпляешь. Я не подал это заявление. Даже не дошёл до центра. Просто… распечатал. Посмотрел. И отложил. "На всякий случай." Как и блок питания. Я сидел на полу мастерской, с этим листом в руках — и чувствовал, как что-то внутри уходит. Не стыд. Не страх. А вот это… отвратительное узнавание. Что я, который держит сейчас этот лист, — всё ещё я. Шаги. Мягкие. Я поднял голову. Рая. Стояла у двери. Ничего не сказала. Только посмотрела на бумагу. Я хотел спрятать. Смять. Сжечь. Но не успел. — Это... не то, что ты думаешь, — сказал я. Она не ответила. Медленно подошла. Села рядом. Тихо. Спокойно. — Ты сохранил? Я не знал, что сказать. Она не смотрела на меня. Просто — сидела. И в какой-то момент придвинулась ближе. Чуть-чуть. Так, что её колено коснулось моего бедра. — Ты же не дал его, — сказала она. — Значит, это уже неважно. Я сжал лист. Сильно. Он хрустнул, как скорлупа. И в этот момент я понял — у меня всё ещё дрожат пальцы. — Я не знал тогда, — сказал я. — Я знаю. Пауза. Она чуть наклонила голову. — Но, если бы дал? — спросила. Я не ответил. Потому что ответ бы сломал нас обоих. И, возможно, всё ещё мог. Глава 82 — Метка (дневник) 7 июня. Утро. Я проснулся один. Не было ничего странного: свет пробивался через шторы, фильтр журчал на кухне, пахло кофе. Подушка рядом чуть тёплая. Значит — недавно ушла. На столе — записка. Почерк ровный: "Нет зелёного чая. Сходила в ближайший. Вернусь быстро." Я зевнул, убрал чашку в раковину, потянулся. Мелочь — но приятно, что она оставляет такие вещи. Я не стал включать новости. Просто смотрел в окно и слушал, как фильтр доливает воду. Прошло минут пять. Может — чуть больше. Щелчок. Дверь. Я машинально пошёл в прихожую — и остановился. Рая стояла на пороге. Обувь сбросила. Молча. На ней был намордник. Не её. Чужой. Металлический, с ржавыми дужками, слишком тесный. Края впивались в щёки, оставляя вмятины. Глаза — влажные, не от слёз, а от злости и стыда. Под одним — лиловый след. На ключице — ссадина. Локоть порван, кожа в пыли. Куртка — перекошена, с одного плеча почти свисает. Хвост опущен, весь дрожит. Я не сразу двинулся. Потом — шаг. Второй. Осторожно. Она не подняла голову. Только стояла. Я подошёл ближе. — …можно? — спросил тихо. Она кивнула. Едва. Намордник снялся не сразу — крепление сбоку заржавело. Щёлкнуло. Рая вдохнула — тяжело, коротко. Губы были тёмными от давления. Я не спрашивал. Не сейчас. Она просто шагнула вперёд — и прижалась. Лбом — в плечо. Руки вдоль тела. Я обнял её. Осторожно, не касаясь ссадин. Она дрожала. Не от холода. — Кто? — спросил я. Медленно. — Люди, — прошептала она. — Сказали… что “твари в магазины не ходят”. А потом… надели. Смеялись. Один пнул. Другой… сделал фото. Но никто… не помог. Я сжал кулаки. Не для угрозы. Для того, чтобы не трясло. — Я хотела… просто чай, — добавила она. — Как человек. — Ты и есть человек, — сказал я. Не потому, что знал, что сказать. А потому что она не должна была забывать. Глава 83 — Йод (дневник) 6 июня. Поздний вечер. Она не сопротивлялась. Когда я осторожно взял её за руку и повёл в ванную, она шла молча, чуть сгорбившись. Шаги короткие, будто чужие. Как будто не в ногах дело — а в том, что за них держится что-то другое. Тяжёлое. Внутри. — Садись, — сказал я. — Я сейчас. Она села на край ванной. Осторожно, как будто плитка может укусить. Глаза опущены. Уши — не просто прижаты, они будто... исчезли. Погасли. Я достал аптечку. Йод. Салфетки. Перекись. Спрей. Её одежда… была в лоскуты. На боку — рваная ткань. Рукав распорот, внизу — грязь и кровь. Когда я аккуратно тронул край — она вздрогнула, но не отпрянула. — Можно? — Угу. Я начал с плеча. Там был глубокий ссадинный след, как будто кто-то протащил её по асфальту. Перекись зашипела. Она не моргнула. — Щиплет? — Не сильно. Пауза. — Ты можешь говорить, если больно. — Я знаю. Я промыл каждую ссадину. Обработал царапины на предплечье, стер засохшую кровь с щеки. На правом бедре — фиолетовое пятно. Удар, вероятно, ботинком. Я достал антисептик и, не касаясь кожи, распылил его вокруг ушиба. Потом снова взглянул на неё. — Сними кофту. — Всё равно рваная, — тихо сказала она и начала стягивать. Под тканью — новые ссадины. Бока. Спина. Ещё один синяк, будто от локтя. Я знал, что не должен смотреть с жалостью. Но это... было невыносимо. — Кто это сделал? Она пожала плечами. — Пара человек. Думаю. Там темно было. — Что они сказали? Пауза. Потом почти шёпотом: — «На поводок её». — «Ты чего, сука, гуляешь просто так?» Я закрыл глаза. Только на секунду. Когда открыл — она смотрела на меня. Без гнева. Без слёз. Просто… наблюдала. — Я не знал, — сказал я. — Не знал, что это может случиться. Просто… магазин. Она кивнула. — Я тоже. Я помог ей переодеться — чистая рубашка, свободные штаны. Руки двигались медленно, как будто я боялся разбудить что-то хрупкое под её кожей. Когда я натянул рукав, она вдруг заговорила: — Спасибо, что не спрашиваешь, почему я пошла одна. — Если бы спросил — ответила бы? Она чуть усмехнулась. Губами. Глазами — нет. — Нет. Я сел рядом на пол. Она положила голову мне на плечо. Мы сидели так минут пять. Или десять. Или всю ночь. Я не знаю. Но тогда я понял одну простую вещь: даже самый маленький выход за пределы квартиры для неё — это шаг сквозь мир, который не считает её живой. И потому — каждый шаг ранит. Глава 84 — Порог (дневник) 7 июня. Утро. Я не спал. Она лежала рядом. Уже дышала ровно, хвост чуть дёргался, как будто и во сне что-то двигалось в ней — слабое, осторожное, на грани. А у меня в голове крутилась только одна мысль: как мы вообще дошли до такого. Чтобы... просто выйти за хлебом — и вернуться в наморднике. С синяками. С чужими словами, въевшимися в уши. Не было гнева. Не сразу. Сначала — стыд. За то, что не подумал. Не предугадал. Не сопроводил. За то, что всё ещё хочу жить в мире, где подобное кажется «исключением». Но она — не исключение. Просто повезло раньше. Я вспомнил, как впервые увидел намордники. Тогда не подумал — зачем. Кому. Казалось: каприз. Как кастомная одежда. Или хрупкий жест, чтобы подчеркнуть контроль. Но теперь это стало чем-то другим. Она не сказала, как он оказался у неё на лице. Кто его надел. Насильно ли. Может, она сама... чтобы не усугубить. А может, кто-то решил, что так «безопаснее». Безопаснее кому? Тем, кто даже не знает, как морф пахнет? Тем, кто боится, что зубы — не декоративные? Иногда я чувствую, что мой взгляд всё ещё… человеческий. Не потому, что я человек. А потому, что я жил в этом комфорте. В этом молчаливом убеждении, что безопасность — это про нас. Не про них. Рая не просила, чтобы я за неё мстил. Или вмешивался. Она просто пришла. Вернулась. Села. И подставила лицо, когда я снимал ремешок. Как будто — доверие. Или... отсутствие выбора. И я думаю: а если бы она не вернулась? Если бы кто-то не ограничился намордником? Что бы я делал? А главное — что бы я сказал себе, если бы это был финал? Мол, «я не знал»? Теперь знаю. И уже нет пути назад к этому незнанию. Глава 85 — Рядом (дневник) 8 июня. День. Я не настаивал. Даже не предлагал. Но она сама сказала: — Нам ведь всё равно нужно молоко. И чай закончился. Голос — ровный. Спокойный. Но уши были чуть прижаты. Я кивнул. Проверил кошелёк, ключи. Она уже стояла у двери, застёгивая куртку. Пока шли, молчали. Не из неловкости. Просто… шаги были громче слов. Вход в магазин — стеклянный. Автоматическая дверь пискнула. Запах фруктов и кондиционера. Стеллажи — ровные, яркие. Обычный магазин. Она шла рядом, не отставала. Но… ближе, чем обычно. Почти вплотную. Как будто между нами был невидимый поводок, натянутый с её стороны. Я взял корзину. Она не взяла ничего. Только следовала — как тень. Первый ряд — крупы. Второй — молоко. Третий — сладкое. Я заметил, как у неё дрогнули уши, когда кто-то громко засмеялся у прилавка с мясом. — Всё нормально, — сказал я. Тихо. Она не ответила. Только выдохнула. И тут — знакомый голос: — Смотри, какая вернулась. Без поводка. Двое. Один — в кепке. Второй — с нашивкой на куртке. Смотрели не на меня. На неё. Рая чуть отступила — буквально на полшага. Хвост дёрнулся. Я остановился. Повернулся к ним. — Проблема? — А ты кто такой? Защитник ушастых? — усмехнулся второй. Я смотрел молча. Не с вызовом — просто ждал. Рука — крепче сжала корзину. — Брось, — сказал тот, что в кепке. — Нам-то что. Пусть только нос не задирает. Они прошли мимо. Один толкнул плечом Раю — не сильно, но с намерением. Она не вздрогнула. Только чуть повернула голову. Я увидел, как напряглись пальцы — будто сдерживала что-то изнутри. Мы молча пошли дальше. На кассе она стояла ближе, чем обычно. Я чувствовал, как её рука едва касается моей. Как будто сверялась — ещё ли я здесь. Когда вышли из магазина, она выдохнула. Глубоко. Не громко. Просто позволила воздуху уйти. Потом вдруг сказала: — Я боялась, что ты скажешь им "прости". Я посмотрел на неё. — Почему? — Просто… ты такой. Вежливый. Спокойный. Она чуть опустила голову. — А я бы… не простила. — Я и не собирался, — сказал я. Она кивнула. И на лице промелькнуло что-то похожее на облегчение. Потом — снова спокойствие. Но уже не прежнее. А… полное. Когда мы поднялись, она первой открыла дверь. Я занёс пакеты. А она… Осталась рядом. Не за спиной. Не в комнате. Просто рядом. Глава 86 — Дверь (от лица Раи) 5 июня. Поздний вечер.

Он не должен был увидеть меня такой. Я стояла в коридоре — босая, дрожащая, одежда на плечах держалась на честном слове. Намордник стягивал щёки, натирал кожу. Под ним — привкус крови, запёкшийся на губах. Слева где-то — саднило, справа — гудело. Кто-то смеялся в голове, словно отголосок тех, кто это сделал. Те, кто называли меня “шакальихой” и “ошалелым мясом”, пока били. Только за то, что я попросила… чай. На бумажке я оставила, что вышла в магазин. На столе, рядом с пустой чашкой. Хотела вернуться быстро. Хотела быть полезной. Хотела, чтобы он просто… порадовался, когда вернётся. А потом... потом я поняла, что не смогу даже смотреть ему в глаза. Дверь открылась резко. Я вздрогнула. Свет прихожей бил прямо в зрачки — как пуля в череп. Он стоял на пороге. Замер. Я видела, как напряглись плечи. Как будто он тоже не знал, что делать. Несколько секунд он просто… смотрел. На порванную кофту. На кровь у локтя. На ремешок, врезавшийся в шею. — Рая?.. — выдохнул он. Тихо. Почти сломано. Я не ответила. Просто… стояла. С глазами, полными не страха — хуже. Полными стыда. Он шагнул вперёд. Не рвано, не резко — спокойно. Поднял руки, как будто подходил к раненому зверю. — Всё хорошо, — сказал он. — Я здесь. И пальцы — дрожащие, но тёплые — коснулись ремня. Когда он отстегнул намордник, я дёрнулась — не от боли. От того, что это был он. Он снял его с моего лица — и выбросил. Просто в угол. Без слов. И тогда — я сдалась. Всё внутри, всё, что держалось, всё, что кричало «не показывай», «не плачь», «будь послушной» — рухнуло. Я уткнулась мордой ему в плечо. Слёзы пошли не сразу. Они вырывались с судорогами — так, будто я разучилась дышать. Я не помню, обнял ли он меня первым, или это сделала я. Только помню, как его ладони прошлись по моей спине. Медленно. Осторожно. Как будто боялся раздавить. Я слышала, как он что-то говорит. Не слова — интонации. Тёплые, человеческие. Те, которых не было там, в том магазине, в том переулке. Я чувствовала, как он дышит. Чуть быстрее, чем обычно. Не потому, что боится — а потому что злится. Я не спрашивала, злится ли он на меня. Я знала — нет. Я не просила жалости. Я просила только одного — не оттолкни. Он не оттолкнул. И больше мне ничего не нужно было.

Глава 87 — Осколки тишины (дневник от лица Раи) 6 июня. Поздний вечер. Он завёл меня в ванную. Не сказал ни слова, просто коснулся плеча и направил — мягко, без нажима. Я пошла. Комната была тёплая. Влажный воздух, запах мыла и чего-то аптечного. Свет — неяркий, под потолком. Отражался в плитке, делая всё слишком белым. Я села на край ванны. Он присел рядом, на колено. Размотал аптечку. Медленно. Как будто не спеша — не из-за усталости, а чтобы не сделать больнее. Мои пальцы сжимали край полотенца. Одежда была рваная, грязная. Где-то запеклась кровь. Он коснулся моей руки — осторожно, двумя пальцами. — Можно? Я кивнула. Он начал с плеча. Тёплой ватой убрал грязь, потом — спиртовой салфеткой. Щипало. Я не вздрогнула. Он посмотрел на меня — проверяя. Я держалась. Потому что он был рядом. Иногда он замирал. Просто смотрел на царапину. Иногда дышал чуть глубже, будто гасил злость внутри. Я чувствовала — не на себя. На тех, кто это сделал. Когда он добрался до колена, я всё ещё молчала. Но в животе всё сжалось. Мне вдруг стало стыдно. Не за синяки. Не за рваную одежду. А за то, как он смотрит. Будто это не просто боль — будто я стала напоминанием, что всё хорошее слишком хрупкое. Он вытер щёку салфеткой — не спрашивая. Она была мокрой. Я не знала, когда заплакала. — Всё, — сказал он. Голос хриплый. Я кивнула. Он не убрал руку. Только сел рядом. Прислонился спиной к стене. — Рая, — тихо сказал он. — Прости. Я не уберёг. Я должен был… Я положила ладонь ему на грудь. Не чтобы утешить. Просто — чтобы он замолчал. Мне не нужно было, чтобы он винил себя. Я знала, как быстро это может сломать. Мы сидели в ванной. Свет подрагивал. Тишина была густой. Только наше дыхание. Только тепло рядом. Никаких слов. Но я знала — он будет рядом. И я не одна. Глава 88 — Следом (дневник, от лица Раи) 8 июня. День. Я сама предложила. Он не настаивал. Даже не заикнулся — только посмотрел, когда я сказала про молоко. Я говорила спокойно, ровно. Но сама ощущала: уши будто не слушались. Слегка прижались. Когда он кивнул, что-то внутри сжалось — не от страха, скорее... от предвкушения. Или тревоги. Я застёгивала куртку у двери. Руки дрожали — не сильно, но всё равно приходилось следить, чтобы молния не заела. Он проверил ключи и вышел первым. Я — следом. Мы шли молча. Шаги по асфальту отдавались где-то в шее, в плечах. Звук шагов — его и моих. Он чуть впереди, но не так, чтобы теряться. Я.… почти касалась локтем его куртки. Как будто привязана. Не поводком, нет — невидимой ниточкой, изнутри. Когда мы вошли в магазин, дверь издала резкий писк. Я вздрогнула. Незаметно, я надеялась. Запахи ударили в нос — химия кондиционера, яблоки, пластик. Я ничего не взяла. Ни корзины, ни пакета. Просто шла рядом. Словно пустыми руками легче дышать. Он шёл уверенно. По рядам. Я знала: если кто-то остановит нас, скажет что-то — он будет говорить. Не я. И от этой мысли было стыдно. Но и… безопасно. У мяса кто-то засмеялся. Громко. Противно. Уши дрогнули сами по себе. Я не успела остановить. Он заметил. Сказал: — Всё нормально. Тихо. Почти шёпотом. Но голос лёг на меня, как плед. И тогда — голоса. Те самые. — Смотри, какая вернулась. Без поводка. — А ты кто такой? Защитник ушастых? Я знала этих двоих. Не имена — запахи. Тембр. Я отступила на полшага. Не больше. Не из страха. Из памяти. Когда один прошёл мимо и толкнул меня плечом, я не шевельнулась. Внутри всё сжалось, но снаружи — тишина. Только пальцы — сжались. Так, что ногти впились в ладонь. Я боялась, что сорвусь. Он не извинился. Не сказал ничего "вежливого". Просто стоял. И этого хватило. Когда мы прошли к кассе, я старалась стоять ближе. Не потому что нужно. Просто... так проще дышать. Я чувствовала его рядом. Не касание — присутствие. Как будто рядом была стена, которую я могла прикосновением подтвердить: она существует. Она держит. Когда мы вышли, я выдохнула. Медленно. И вдруг — сказала: — Я боялась, что ты скажешь им «прости». Он удивился. — Почему? Я не знала, как объяснить. — Просто… ты такой. Вежливый. Спокойный. Я бы… не простила. Он посмотрел — не осуждающе. Просто смотрел. — Я и не собирался, — сказал он. И мне вдруг стало легче. Почти радостно. Почти по-настоящему. Когда мы дошли до дома, я не отошла. Не ушла в комнату. Не села в угол. Я осталась рядом. Там, где — всё ещё можно быть собой. И никто не скажет: «Смотри, какая вернулась». Глава 89 — Семь дней (от лица морфа) Хозяйка ушла с утра. Вышла тихо, без слов. Это значит, что она не ждёт меня у двери. Я осталась в квартире. Мы все остались. Шестеро. И я — седьмая. Я самая младшая по возрасту. Но никто этого не говорит. У нас не принято сравнивать. Мы — не для этого. Утро — это уборка. Полы, поверхность столов, вторая полка шкафа. Вчера я забыла про угол под раковиной. Сегодня не забуду. Хозяйка говорит редко. Только если что-то не так. Слова — это внимание. А внимание — не всегда хорошо. Иногда что-то внутри сжимается само по себе. Без причины. Без команды. Как будто кто-то открыл кран глубоко в груди — и воздух уходит медленно, едва слышно. Это не боль. Не страх. Скорее привычка. Как будто так… тише. Так проще быть. Хозяйка однажды сказала: — Бывает. Иногда что-то остаётся от старой сборки. Но я не чувствую, что это что-то чужое. Это моё. Просто я не знаю, откуда оно. Иногда я слышу, как она разговаривает по видео. С кем-то — легко, свободно. С кем-то — жёстко. Я не слушаю. Не потому, что нельзя, а потому что не нужно. У каждого из нас есть своё место. Я — у входа, ближе к кухне. Сит — у окна. Он почти не двигается. Тика — в спальне. Она гладит постель. Постель не просит, но она всё равно гладит. Когда хозяйка приходит — мы стоим. Не по команде. Просто… потому что так надо. Иногда она зовёт кого-то по имени. Тихо, между делом. Это приятно. Даже если имя не твоё. Меня она пока не называла. Но я жду. Не потому, что должна. А потому что хочется. Глава 90 — За дверью (от лица морфа) Она готовит чай. Я ставлю посуду. Тихо. Без лишних движений. Чашки на подносе. Пирог — в центре. Лимон разложен тонкими дольками, как она любит. Хозяйка сегодня… не такая. Не резкая. Не командная. Мягкая — как стекло после дождя. Всё ещё холодное, но почти прозрачное. Я слышу, как она выходит в коридор. Говорит: — Зайдёшь вечером? Пирог остался. Она делает это будто случайно, но я знаю — нет. Она ждала этого весь день. Волосы уложены. Халат — тот, что она не надевает без причины. Мужчина соглашается. Его голос спокойный. Чужой. Но не враждебный. Она возвращается — и я вижу на её лице что-то между тревогой и надеждой. Я не знаю, как это назвать. Нам не учили словам для таких оттенков. Я открываю дверь, когда он приходит. Хозяйка кивает мне — можно. Я отступаю вглубь кухни, встаю у стены. Из этой точки видно всё, но меня не видно. Они говорят. О Рае. Я слышала это имя раньше — хозяйка его произносила, тихо, на кухне, будто пробуя на вкус. Они говорят о нас. О номерах. О том, что большинство — без имён. Я сжимаюсь. Я знаю своё имя. Но вслух его почти не называют. Хозяйка говорит: — Я тоже так делаю. Если кто-то посторонний рядом. Так проще. Я думаю — это не про нас. Это про людей. Им проще. Они говорят о швах. О тех, кто стерилизован. Она говорит спокойно. Но я вижу, как он напрягся. Я смотрю на его пальцы — сжаты на чашке. Хозяйка спрашивает, будет ли он делать это со своей. Он отвечает — нет. Без паузы. Без сомнения. И я вдруг понимаю, что он другой. Не потому, что говорит иначе. А потому что не боится говорить вслух то, что другие даже думать не решаются. Они прощаются. Хозяйка провожает его до двери. Когда она возвращается — садится в кресло и долго не двигается. Глаза смотрят в окно. Но видит она, кажется, не улицу. Я тихо убираю посуду. Не задаю вопросов. Но внутри… что-то щёлкает. Как крошечный тумблер. Как будто впервые я вижу: не все люди одинаковы. И, может быть… не все хозяйки. Глава 91 — Вдвоём (от лица той же безымянной морфа соседки)

Хозяйка снова ставит воду. Те же чашки. Тот же лимон. Но на этот раз — две ложки сахара в одну из них. Я запомнила с прошлого раза. Он пьёт без. Она нервничает. Не так, как утром, когда приходит письмо. Не как тогда, когда ей звонят из Комитета. Это другое. Словно в ней самой что-то спорит. Одно — хочет, другое — боится. Я не спрашиваю. Мы не задаём вопросов. Это правило — вшитое. Как «не мешать» и «не смотреть в глаза дольше трёх секунд». Звонок. Я уже у двери. Открываю. На пороге — он. И она. Та, про которую хозяйка говорила «Рая». Она чуть ниже, но держится прямо. Уши прижаты, взгляд — скользящий. Как у нас, когда впервые попадаешь в новый дом. — Проходите, — говорит хозяйка. Слишком бодро. Слишком вежливо. Они проходят вглубь. Я отступаю в кухню. Но остаюсь в дверях. Чуть в тени. Наблюдаю. Рая садится не сразу. Осматривает. Потом опускается на край дивана. Рядом с мужчиной. Почти вплотную. Не как морф, что ждёт команды. А как… существо, что ищет якорь. Хозяйка улыбается. И смотрит на неё так, как будто не знает, как именно должна. Разговор идёт о простом. Погода. Пробки. Пирог. Но тянется тонкая нить. Невидимая, тугая. Между ними двумя — женщинами. Хозяйка смотрит на неё — почти как на вещь. Она — на хозяйку — не смотрит вообще. — Как тебе здесь? — спрашивает хозяйка. Рая слегка поворачивает голову. — Тихо, — отвечает. Без улыбки. Хозяйка кивает. Как будто ждала другого. Мужчина вставляет пару слов. Говорит, что у них ремонт. Что Рая сама выбирает плитку. Хозяйка улыбается натянуто. — Повезло тебе. Не все такие дают… выбор. Рая опускает уши. Я замечаю это сразу. У нас это жест — не слабости, а отсечки. Сигнал: «ближе не надо». Он будто чувствует. Кладёт ладонь на её кисть. Легко. Спокойно. Без слов. Хозяйка делает вид, что не замечает. Но я вижу, как она чуть сильнее сжимает ложку. После чая — тишина. Они встают. Благодарят. Рая говорит: «Спасибо» — негромко. Голос у неё хрипловатый. Тот, что не от связок, а от выученной осторожности. Когда дверь за ними закрывается — хозяйка долго стоит на месте. А потом говорит: — У неё есть имя. И он его говорит. Даже вслух. Я не понимаю, кому она это говорит. Мне? Себе? Кому-то из своих, тех, кого уже нет? Я не спрашиваю. Я только вытираю чашки. И думаю, что не у всех нас есть такое — кто-то, кто скажет твоё имя без команды. Глава 92 — Контраст (дневник от лица ГГ) 9 июня. День. Во дворе стояли машины. Чёрные. Глянцевые. С одинаковыми номерами, как будто клонированные. Две у парадной. Одна чуть поодаль, с приоткрытым люком. Охраны — ни души. Только пустой, безмолвный кортеж. Как будто сцена уже началась, а я опоздал на пролог. Я вышел — просто вынести мусор. И — застыл. Воздух был странным. Необычно плотным. Пахло резиной и каким-то металлом. Подошёл ближе. И только тогда понял: не просто кто-то. Что-то важное. Серьёзное. Когда я поднялся по лестнице — услышал шаги. Чёткие. Уверенные. Не торопливые, но не ленивые. И на пролёте выше — увидел его. Аксатов. Лицо — то самое. Только не с экрана. Настоящее. Чуть выше меня ростом. Пальто открыто, перчатки чёрные, ворот — острый. Он смотрел вниз — не враждебно, не оценивающе. Просто — как будто знал, что я здесь. — Мусор? — спросил он. Голос — глубокий, без наигранности. Даже… будничный. — Ага, — ответил я. Глупо. Но ничего умнее не пришло. Он кивнул — не мне. Просто… себе. И прошёл мимо. Запах от него — едва уловимый. Что-то холодное, кожаное, свежее. Он не смотрел в глаза. Но всё равно казалось, что видит насквозь. Когда дверь соседки щёлкнула за его спиной — я выдохнул. Я стоял с пакетом в руке. Мир, вроде бы, остался тем же. Но ощущался другим. Глава 93 — Запах (дневник) 9 июня. Поздний вечер. Я всё ещё пытался уложить в голове то, что видел днём. Кортеж. Окно. Форма. Он. Аксатов. На лестничной клетке. Без охраны. Соседка — будто обычный день, будто так и надо. Когда я вернулся домой, не сразу понял, что держу ключи в руке — уже несколько минут. Просто стоял в коридоре. Потом — тяжёлый вдох. Открыл дверь. Рая вышла из комнаты почти сразу. Сначала просто посмотрела. Потом — нахмурилась. Ненавязчиво, но… заметно. — Ты в порядке? — спросила. — Да, — ответил я, хотя сам не был уверен. Она подошла ближе, уши чуть дёрнулись. — Что такое? — Я заметил, как она втянула воздух носом. — Запах, — тихо сказала она. — Странный. Как будто… знакомый. Но не совсем. — В смысле? — Там, в коридоре. Что-то… резкое. Пахнет металлом. И жарой. Как будто огонь недавно был. И ещё… Что-то острое, химическое. Немного кожи, немного… крови? Я замер. — Его… недавно не было? — спросила она. Я кивнул. — Был. Аксатов. У соседки. Раина поза изменилась. Не резко — но ощутимо. Хвост опустился чуть ниже, уши — плавно легли назад. — Значит, это он, — сказала она. — Я не уверена. Но… что-то в этом запахе не даёт покоя. — Пугает? — Нет. Бесит. Пахнет как контроль. Как… воспоминание, которого не должно быть. Я хотел спросить — но не стал. Вместо этого протянул руку. Она подошла ближе. Осторожно, но без колебаний. — Всё хорошо, — сказал я. — Он здесь не живёт. Не задержится. Рая кивнула. Но взгляд всё ещё был в сторону двери. Как будто она пыталась уловить остатки того, что не видно, но ощущается. Глава 94 — Дверь (дневник) 10 июня. День. Я не ждал звонка. Тем более — в дверь. Не курьер. Не сосед. Стучат так… когда уверены, что их откроют. Я встал. Медленно. На всякий случай — обернулся. Рая выглянула из кухни, вытерев лапы полотенцем. — Я открою, — сказал я. Она всё равно подошла ближе. Не за спину — сбоку. Смотрела в ту же сторону. Я открыл. И… на секунду мир сузился. Аксатов. На фоне лестничной клетки — как из другой сцены. Чужой, но абсолютно уверенный, что он здесь уместен. Пальто. Чёрное. Ворот приподнят. Поза — будто не он пришёл, а дверь сама открылась перед ним. Он смотрел не на меня. А через плечо. Я успел только выдохнуть, когда Рая сделала шаг — буквально на полшага вперёд. Просто рядом. Как будто... не смогла не подойти. И он замер. Не сразу. Не резко. Просто… дыхание стало другим. Лицо — как будто перестало быть маской. Глаза — в упор. На неё. Не с удивлением. Не с узнаванием. А с тем самым взглядом, в котором не отражается ни тени сомнения. Он знал. Она тоже смотрела. Не дрогнув. Не отводя. Тишина была долгой. Очень долгой. Такой, что воздух в груди стал тяжёлым. — Удобно устроились, — сказал он наконец. Сухо. Буднично. Но голос — чуть глуше, чем обычно. Я не ответил. Он снова посмотрел на меня. И вдруг — улыбнулся. Почти вежливо. — Просто обход. Не беспокойтесь. И ушёл. Спокойно. Без оглядки. Как будто ни к чему не прикасался. Когда я закрыл дверь, Рая стояла на том же месте. Хвост едва заметно дрожал. Я не стал ничего говорить. Просто коснулся её плеча. Она выдохнула. И сдвинулась ближе. Я понял: это был не просто визит. Это было подтверждение. Он знал. И теперь — мы знали, что он знает. Глава 95 — Мысли (дневник) 10 июня. Позднее утро. Пиздец. Блядь. Ёбаный нахуй. Как он здесь оказался? Нет, не так. Как долго он знал? Потому что по глазам — не «о, случайная встреча». Там было это его… мерзкое спокойствие. Как будто он смотрит на что-то, что уже давно его. Даже если формально — нет. Когда он смотрел на Раю… Я не видел в этом ни страха, ни вины. Только расчёт. Только оценка. Как будто он решал, откусить ли обратно. И это хуже всего. Что он может. Что ему ничего не стоит. Что весь этот дом, все этажи, соседи — просто декорации. А мы — актёры, забывшие, что за сценой стоит режиссёр. Он был рядом. Настолько близко, что если бы я моргнул — мог бы не заметить, как она исчезнет. Опять. Я не знаю, как он отреагировал на то, что она — здесь. Со мной. Но знаю, как я отреагировал: никак. Стоял, как идиот, с открытой дверью, и смотрел, как в дом заходит хищник. А она… Рая просто встала рядом. Не за мной. Не за спиной. Рядом. И это меня добило. Потому что она знала. Чувствовала. А я — нет. Я вообще проебал момент, когда вся эта история перестала быть безопасной. Нахуй чай. Нахуй обход. Это был вызов. Прямой. Без слов, но с тем самым взглядом. "Я знаю. А ты? Готов защищать то, что не твоё по документам?" Сука. Я даже не знаю, что делать. Что говорить. Кому. Полиция? Они откроют дверь, увидят морфа — и первым делом проверят бумаги, а не то, бьют ли её. Руки дрожат. Не от страха. От бессилия. Я не хочу, чтобы всё опять… Чтобы кто-то опять забрал её. Я даже не уверен, что она осталась. Не физически — внутренне. Потому что он пришёл. И она стояла. Смотрела на него так, будто знала: он может сломать всё одним словом. А она всё равно не отвернулась. Хочу сделать главу тише, но не могу. Потому что внутри — только одно: Пиздец. Блядь. Ёбаный нахуй. Глава 97 — Ближе (дневник) 11 июня. Ночь. Я проснулся не от звука. Просто… открыл глаза. Как будто тело само решило, что пора. В комнате — темно. Только тусклое пятно от уличного фонаря пробивается через штору. Я сначала не понял, почему тяжело дышится. А потом — понял. Рая. Она прижалась. Не просто спала рядом, а вся сжалась в меня — обняв крепко, как будто боялась потерять. Мордочка — уткнулась в грудь. Плечи дрожали еле заметно. Руки сжаты. Пальцы напряжены. Губы прижаты к ткани футболки — и под ними, я чувствовал, зубы. Она не спала. Я понял это сразу. Её дыхание — резкое. Рваное. Не от паники. Не от плача. От чего-то… застрявшего внутри. Как будто эмоция не вышла — зацепилась, распухла, застыла. Словно она кричала — но молча. И только тело выдавало это напряжение. Я положил ладонь ей на затылок. Медленно. Не чтобы оттолкнуть. Не чтобы удержать. А чтобы сказать без слов: я здесь. Она не ответила. Но сжалась сильнее. Губы приоткрылись — и я ощутил: лицо мокрое. Слёзы. Тепло. Как будто грудь насквозь промокла. И не от боли — от чего-то сильнее. Я не спрашивал. Просто провёл пальцами по спине, чуть ближе к лопаткам. И тогда она — показала зубы. Не агрессивно. Не как угроза. Скорее… как животное, которое слишком долго терпело. Губы поднялись. Зубы сжаты. Щёки дрожат. Злость. Страх. Боль. Всё вместе. Но направленное не на меня. А на весь остальной мир. Я остался молча. Не двигался. Потому что иногда лучше не говорить «всё хорошо». А просто быть. Быть рядом. Пока боль не схлынет. Пока хватит сил держать. Развилка (дневник) ⸻ Не знаю, какой сегодня день. Может, это больше и не важно. Я проснулся от глухого удара. Не резкого, а скорее глубокого — как будто стена чуть качнулась. Голова гудела. Затылок — словно скомканный. Пульс в висках стучал вразнобой. Я попытался встать — не получилось. Пальцы дрожали. Подошва прилипала к полу. Было чувство, будто я упал — не физически, а… в прошлое. Комната казалась тише, чем обычно. Не уютнее. Пустее. Я встал. Вцепился в дверной косяк. В животе — холод. Не от боли. От неизвестного. Сделал шаг. Второй. Кухня. Пусто. Ванная — открыта. Полотенце на месте. Зеркало запотело. Но на стекле — ни одного следа. Комната — тишина. Постель аккуратно застелена. Но не моей рукой. — Рая?.. — выдохнул я. Неуверенно. Ничего. Я проверил всю квартиру. Медленно. Будто каждую комнату нужно было отвоевать у тишины. Она ушла. Её нет. Не просто вышла. Не на рынок, не к соседке. Пропала. Я сел. Не потому, что устал — потому что не знал, что делать стоя. На столе — чашка. Остывший чай. Не мой. Она ставила всегда чуть ближе к правому краю. Рядом — ничего. Ни записки. Ни комлинка. Ни ошейника. Даже запаха не осталось. Я вышел на лестницу. Там была вмятина на стене. След удара. Чужая подошва. Чёрная краска. Дальше — пусто. Внизу — соседка. Курила на балконе. Не смотрела в мою сторону. Как будто знала. И не хотела быть частью этого. Я спустился. На крыльце — след от шин. Необычный. Военный. Не доставщики. Не почта. Я узнал. Я узнал. Они пришли. Без стука. Без объяснений. Молча. Наверное, меня просто вырубили. Без шума. Профессионально. Забрали только её. И никто не сказал ни слова. Я вернулся домой. Ощущение было, как если бы я оставил окно открытым — и всё вытекло. Запах. Воздух. Смысл. Я сел на пол. В прихожей лежал клок шерсти. Серый. Тонкий. Я не стал убирать.

Прошло… не знаю, сколько. Часы не тикали. Телефон не звонил. Даже чайник молчал. Только в голове: "Может, она успела что-то сказать. Может, пыталась…" Но ничего не осталось. Никакого "прощай". Никакого "я вернусь". Ничего. Я подумал — может, сбежала? Нет. Не та походка. Не тот след. Это не побег. Это была команда. Я сидел так, пока не стемнело. Иногда поднимал взгляд, ждал, что скрипнет дверь. Но дверь молчала. Как и всё вокруг.

Когда-то я думал, что всё можно починить. Любую трещину. Любую рану. Любого морфа. Но есть… что-то, что не чинится. Потому что его просто забрали. А ты не успел даже сказать "останься". Тишина (дневник) Утро. Не знаю, которое по счёту. Просыпаюсь рано. Раньше, чем надо. Не из-за работы. Не из-за шума. Просто... так легче. Тишина стала частью распорядка. Раньше она была уютной. Теперь — просто фон. Как будто в комнате кто-то выключил не лампу, а саму жизнь. Я не говорю вслух. Даже с собой. Потому что эхо слишком громкое. Кофе стал горьким. Не потому, что другой сорт — просто язык теперь чувствует иначе. Без слов между глотками вкус меняется. Я иногда по привычке ставлю вторую чашку. Потом замечаю. Потом убираю. Но каждый раз чуть позже, чем в прошлый. На кухне висит её фартук. Серый, с пятном муки у пояса. Не стираю. Не потому, что нечем — просто боюсь, что запах исчезнет. А другого не осталось.

Соседка молчит. Я прохожу мимо — она делает вид, что занята. Она знает. И не хочет говорить. И я не прошу.

Раз в день звонит Терри. Коротко. Без шуток. Без вопросов. Просто "жив?" Я говорю: "Да". Иногда вру. Но голос звучит одинаково.

Спать сложно. Иногда просыпаюсь ночью и тянусь — по старой памяти. Рука падает в пустоту. Матрас холодный. Наволочка ровная. И никто не делает тот тихий хриплый вдох, которым она встречала утро.

На балконе ветер сдувает крошки со стола. Я ловлю себя на мысли — хочу сказать: "Не лезь, тут Рая будет есть". А потом — понимаю. И просто сажусь. Смотрю вниз. На пустую улицу.

Я пробовал писать. Первые строки были: "3 июня. День. Тишина. Потеря. Холод. Потеря." Я потом стёр. Не потому, что неправда — просто слишком точно. Иногда точность убивает сильнее, чем молчание.

Я не убрал чашку у двери. Ту, которую она тогда оставила. Остывший чай давно высох. Но она стоит. Как будто... в ней что-то осталось. Как будто не всё ушло.

Я всё ещё держу дверь приоткрытой, когда выхожу. Может, случайно. А может — на всякий случай. На случай, если она решит вернуться.