Тени под звездами. Часть 2

Где Князь взял этот плеер, Миша не знал. Вообще-то это было достаточно дорого и крайне сложно – что-то такое выцепить, но Князев часто приносил какие-нибудь новые кассеты, и они слушали вместе. Миша тоже старался доставать что-то андеграундное, чем снабжали его новые друзья в музыкальном мире, и вот они снова делили на двоих один мир и одни наушники. – Саша Васильев дал послушать, – Андрей вставил в разъем новую кассету и чуть отмотал кнопкой. – Блин, надо было карандашом. Пацаны говорят, батарейки от перемотки быстрее садятся. Ладно. Он нажал плей и в уши полился треск демки. Князь немного поигрался с проводом, и звук стал лучше. “Такие тонкие стены из цветного картона В светло-серых дворцах из стекла и бетона Доверяя всему, что плетут из дневных новостей Люди ночами делают новых людей” Миша засмеялся. – Черт, как пошло! – Почему пошло? – Ну.. тут же про секс. – Да, – задумчиво протянул Князев. Они валялись на диване на репточке и он ласково гладил Мишино запястье. – Но больше тут про любовь. Миша не стал спорить. Андрей вообще часто говорил или делал что-то такое до жути романтичное, на что у зажатого Миши только щеки краснели, и он вечно не знал, чем крыть. А Князя, кажется, крыло как раз-таки этой Мишиной стеснительностью. – Муся тут пирожков напекла, – Миша неловко раскрыл целлофановый пакет. Пирожки жареные, ароматные, завернутые еще в цветастое кухонное полотенце, которое Миха пытается скрыть, впихнуть в карман. Еще слегка теплые, значит, он был у родителей этим утром, – Сказала, чтобы я угостил своего Купчинского поэта. Родителям, очевидно, Миша что-то рассказывал про Андрея. Вряд ли правду, отец КГБшник точно такому не порадуется. По словам Миши, он и так считал его позором семьи по всем фронтам. Но что-то все таки рассказывал. Осознавать это было приятно. Они слушали кассету, ели пирожки, пачкая руки в масле, а Князев потом поймал ладонь Миши и чмокнул ее в самый центр, дожевывая пышное тесто. “Волна бежит на этот берег Волна бежит и что-то бредит” – О, – воодушевился Андрей сменой песни, – это та самая, помнишь? Миша улыбнулся. Застенчиво и хорошо, одновременно открыто, как умел улыбаться только он. – Помню, конечно. – Пошли, потанцуем? Андрей четко помнил, с какой завистью смотрел тогда на парочки у костра и тоже хотел позвать Мишу на танец. Здесь они были только вдвоем, и никто не сможет помешать, подглядеть. Миша замялся, а Князь уверенно поднялся на ноги, натягивая провода наушников между ними. – Давай, че ты? – Он подал ему руку, и Миша согласился. Танцевать с мужиком было, конечно, странно. Поначалу они тупили, пытаясь понять, кто должен положить руки на талию, а кто на шею. В конце концов Андрей взял одну руку Миши, сплетая их пальцы и зажимая ладони между ними, а вторую положил на плечо, позволяя Горшеневу обнимать его за талию. “Еще глоток и мы горим На раз-два-три Потом не жди и не тоскуй” Андрей был уверен, что видит в Мишиных глазах отражение тех самых звезд, в ту самую ночь у костра. Поцелуй был нежным, мимолетным, стеснительным, будто кто украдет сейчас, но от того только более ценным. Андрей приехал на фестиваль в этой своей дурацкой ковбойской шляпе, которая бесила Мишу и одновременно с тем дико нравилась. Потому что нравился Князь. Потому что только он мог быть настолько обворожительным в такой глупой вещи и совершенно не думать о мнении окружающих. Миша себе такого позволить не мог. Миша всю жизнь следует и подчиняется каким-то важным правилам, смысла которых никогда не понимал. С Андреем рядом все становилось ярким и понятным, будто бы так и должно было быть. Волшебный мир и их отношения. Это все было чем-то… Будто смотришь в трубку калейдоскопа, поворачиваешь и каждый раз цветные стеклышки складываются новыми гранями. Но стоит убрать вещицу от лица, и пред взором снова предстает серый и “нужный” мир, в котором много обязательств, в котором люди “должны” делать “важные” вещи. Андрей был Мишиным калейдоскопом, который он берег как мог и доставал лишь по праздникам, чтобы хоть немного скрасить свою жизнь. Миша прекрасно понимал, что поступает как последний мудак, но не знал, как быть по-другому. На него давили обстоятельства, обязательства, отец и Ольга. Он этого всего не хотел, будь его воля, он бы… А Андрюха еще ходит по фестивалю весь яркий, будто бы и правда калейдоскоп, ослепительно улыбается всем и чуть ли не каждый час трогает за задницу новую девчонку. От этого зрелища Мише еще больнее. Шляпа эта дурацкая, улыбка, голос громкий. Шутки шутит, вино хлещет из пластиковых бутылок, общается со всеми. Черт. Мише дурно. Он пить боится, да и Оля контролит. Курит только бесконечно и старается ни с кем не пересекаться. – Андрюш, у тебя что, температура? Миниатюрная брюнетка сидела на коленях Князя за кулисами и трогала пальчиками лоб. Сам Андрей не знал, что такое, ему правда было жарко. Виноват в том алкоголь, дневное солнце, на котором он сгорел, и вся рожа теперь будто розовая поросячья жопа, или правда заболел. Девушке же Князь обворожительно улыбнулся и сказал: – Это я горю от твоего присутствия, малышка. Девушка довольно разулыбалась. Как ее зовут, Андрей совершенно не помнил. Она наклонилась к его лицу, даря поцелуй с запахом кислого табака, и если от Михи подобное воспринималось возбуждающе, то от нее противно. Андрей отстранился, хлебнул вина из бутылки и снова припал к ее губам. Вот теперь лучше. Миша выступал не первый раз, но впервые приехал на фестиваль, когда его уже хорошо знали. Кто-то из зала выкрикивал его имя. За кулисами стояла Ольга, поддерживая. Народу на поляне было прилично. Музыканты пожелали удачи, Миша любовно погладил любимую гитару и заиграл медленную мелодию. Где-то там стоит Андрей, и эта песня для него. Будь он там один или с кем-то, неважно. Он точно услышит, поймет послание, совершенно точно поймет. “Утренний рассвет Солнце поднималось над землей Просыпался лес Восхищаясь розовой зарей Над озером стоял, клубился белый туман В овраге под горою шелестела листва Луч солнца улыбался и с росою играл Особенно прекрасны утром эти места” Это его стихи. Его песня. И Мишин голос. Андрей узнает все это в любом месте, в любом состоянии, хоть и слышал ее лишь однажды. Черт. Мог бы хоть из уважения не брать ее. Конечно, Андрей подарил песню Мише, но он же не знал, что слышать ее будет настолько болезненно. Перед глазами стояли картинки утра год назад. Туман над рекой, полоска рассвета, роса на траве, ивовые корни. Миша в Андреевой парке и его трогательно дрожащие ресницы. “Я женат, Андрей”. Где-то в груди скрутился тугой комок. Андрей сглотнул так, будто бы к горлу подступила тошнота. Встал с походного табурета, бесцеремонно выгоняя возмутившуюся девушку, и скрылся в толпе. Сева Гаккель был местной легендой. Не мудрено, что его поставили хедлайнером первого дня. На поляне зажгли фонари, люди принесли пенки и спальники, сидели укутавшись, попивая чай из термосов или алкоголь, и легонько покачивались в такт гипнотическо-ироничной музыке Севы. – Я всю жизнь прожил на Восстания, – как всегда спокойным и невозмутимым голосом рассказывал Сева между песнями, – все меня там знают, и почтальоны, и продавцы. Я выхожу утром, они мне машут рукой и говорят: “Hi, Сева!”. По поляне пролетает смешок. Андрей обнимает какую-то очередную девушку и размышляет, какого это: шестьдесят лет жить на Восстания. Сева рассказывает так, будто бы он существует в каком-то своем личном фильме про Британию, где ездит на велосипеде и все с ним здороваются. “Hi, Сева!”. Смешной. Музыка у него хорошая. Такая ироничная и прям в душу бьет. У Севы уже деменция, он сам так сказал, иногда путает слова или куплеты, забывает, повторяет их по нескольку раз, зацикливает. Если не знать, непонятно, потому что музыка льется своим потоком, и Сева весь в ней. Но Андрей много раз его слышал, он замечает. Эта песня ему особенно нравится. “Baby boomers, дети цветов Поколение Вудстока без волос и зубов Пора запирать дверь на засов Лето любви пролетело Нам отпущено несколько лет Чтобы допеть последний куплет Финальный каданс прозвучал И пора выходить на коду” Неподалеку от Андрея сидит Миша. Оля обнимает его спальником со спины. Андрей не смотрит в их сторону, но знает, в точности понимает позу. Жена положила ему на плечо свою белокурую головку и улыбается, чуть покачиваясь в такт музыке. “Каждый уверен: он исключение Ему должно повезти Он сможет прикинуться шлангом И всех провести Обвести вокруг пальца Мимикрировать, уловить новый тренд Замаскироваться И его будет ждать хэппи энд” Мысли летают в голове Андрея. Эта песня про то, что люди почему-то думают, что у них вагон времени. Что вот все поколения до них были глупыми, неправильными, слепыми, но вот они-то точно все поняли и прошарили. Знают, как жить, знают, как обмануть смерть. Времени вагон, все еще успеется, ведь только они все вычислили и знают секрет бессмертия. “Но когда тебе шестьдесят четыре Это не комильфо Слишком поздно для смены пола Когда тебе sixty four Мы можем лелеять надежду Можем лишь уповать, на то Что нам гарантирован памперс И в коридоре кровать” Но это поколение такое же глупое и мелкое как и предыдущее. Так же быстро сгорит и придет туда, куда и предыдущие. И будет невыносимо горько и жалко. Потому что много времени потрачено на пустую, никому не нужную борьбу, высокомерие и ожидания других людей. Это поколение такое же, как и раньше. Бездарно тратит короткое время, что нам дано, и не понимает, что нужно меньше бояться и больше делать, бежать, стремиться. Жить, как хочешь, любить, кого хочешь, делать, что хочешь. Пока не поздно. “Но, пока нас не сдали в хоспис У нас есть еще временной зазор Мы можем поднять забрало И выйти out во двор Если ты до конца не уверен Straight ты или не straight Eсть еще шанс и время подумать Покa ты не sixty eight” Андрей глянул в сторону Миши с Олей. Миша смотрел в ответ. Внутри снова кольнуло. Он посмотрел еще какое-то время и отвел взгляд. Почему они сели здесь? Поляна огромная, можно было куда угодно пойти, но Миша продолжает его мучить. Пихать в лицо свое выбранное семейное счастье, будто бы насмешка. Андрей плотнее закутался в спальный мешок. Девушка в его объятиях подумала, что это обращено к ней, и положила голову на плечо Князя. Что ж. Пусть так. “Наконец, ты обрел смысл жизни Фэйсбук даровал тебе столько друзей Не хватает лишь даты твоей кончины В лентах их новостей И хотя мы уже на переходе Пока открыт семафор Мы идем на обгон, ведь у нас есть фора Нам уже sixty four”