Тени под звездами. Часть 2

Андрей знал одно. Никак, ни при каких обстоятельствах ему нельзя касаться Миши. Со словами у Горшенева всегда было тяжко, но вот тактильно. Тактильно он будто мог объяснить, передать все на свете. Или музыкой своей. Она всегда находила отголоски в душе Князя, дергая за самые тонкие ниточки. За время фестиваля Андрей уже, кажется, выстроил четкий паттерн своих действий – накидаться, зажаться с девчонкой, послать Миху нахер, отключиться. Сейчас по плану первый пункт. Димка как раз попросил сгонять до его тачки, принести еще бухла, а Андрей с удовольствием подорвался, нужно было размяться. Открыв багажник и найдя два пузатых бочонка Bagbier, Князев шарахнулся от темной фигуры рядом, чуть не прихлопнув крышкой багажника себе пальцы. – Да что ты, блять, таскаешься за мной как пес бездомный? На парковке было безлюдно. Свет тусклого фонаря еле выхватывал пару автомобилей. Ярче всего горели глаза Михи в этом полумраке. С болезненными отблесками они смотрели напряженно, вымученно. – Караулишь меня как маньяк, блять. – Андрей.. – Миша запнулся, подходя ближе. От Князя несло алкоголем и табаком, Миша был трезв, но нервный и дерганый. – Не убегай от меня, пожалуйста. Андрей расхохотался. – Куда мне? – Он развел руками, указывая на парковку. – Да и по части побегов у нас ты спец. Мишу коротнуло. – Да не хотел я, Андрюх! – Воскликнул Горшенев, страдальчески сводя брови домиком. – Хотел, блять, не хотел, – Князев облокотился бедрами о Димкину тачку и вскрыл бутылку, отпивая крепленое вино, даже не морщась. – Как у тебя все просто в жизни, Миш: косячишь ты, а виноваты все вокруг. Миха опустил взгляд и потер нос, кусая губы. Андрею не было его жалко. Андрей злился и был пьян. Андрею было больно. Жгло в груди, чесалось и ныло так, как не было давно. И никакими девчонками и длинными ножками это не залечишь. Ни алкоголем не зальешь, ни сигаретами не заткнешь. Андрей знал это, но все равно пытался. – Че молчишь? Он достал из кармана сигареты, прикуривая и густо затягиваясь, щуря один глаз. Миша переступил с ноги на ногу. – Не знаю я, че сказать. Ты у нас по словам спец, – он смотрел на него враждебно, исподлобья, что еще только больше злило Князева. – Я всего этого не хотел. Правда. Оно, ну… так вышло. Понимаешь, Андрей? Князь снова засмеялся. На этот раз истерично и закашлявшись от остатков дыма в легких. – Вышло. Дочь у тебя вышла из Оли, да, Миша? Понимаю. У меня у самого такая вышла из Алены. Да вот только чтобы что-то вышло, нужно сначала чтобы что-то зашло, так ведь? А ты мне клялся и обещал.. – Андрей, да меня отец.. – Миша! – Князь взвыл, запрокидывая голову и взывая к небу. – Да твою же бабушку, я про отца твоего год слушаю уже. Отец, Оля, везде враги. Да кто ты без них то, е-мое? Ты сам умеешь быть, сам умеешь думать? Кто ты, Миша? Горшенев мотал головой, словно в трансе. – Я ничтожество и позорище. – Это слова твоего отца, – жестко отрезал Князь. Он совершенно точно не собирался быть мягким сегодня. Если уж начали, нужно идти до конца. – Не твои. Миша сглотнул. – Я отец. Опора семьи. Андрей закатил глаза, снова опрокидывая в себя алкоголь. – А это Олины слова, – Князев склонил голову набок и ткнул пальцем Михе в грудь. – Кто ты, Миша? – Не знаю я, блять, – он огрызнулся и раздул ноздри. – Говно я собачье, вот кто я, е-мое. Между ними повисло тугое молчание. Они играли в упрямую игру кто кого переглядит, и Андрею казалось, будто время тянется бесконечно. Он отвел взгляд и снова выпил. Голова была ватной, туманной, а сигарета добивала это состояние. Миша снова принял рядом этот вид исполинского изваяния. Молчаливый и фундаментальный. Разговоры не клеились. – Ладно, – кивнул Князь, выбрасывая бычок под колеса автомобиля. – Пойду я. Миша, парализованный собственными раздумьями, не стал его останавливать. Вечер шел как обычно. Хмельная толпа горланила песни и танцевала у костра. К Андрею клеилась очередная девчонка. Он не прогонял ее, но и активно во флирте не участвовал. Все пытался поймать взглядом Мишу, но его, кажется, нигде не было. Оли тоже. Князь решил, что женатики, видимо, удалились на супружье ложе, и надрался сильнее. Ближе к утру компания затянула “Люди ночами делают новых людей”, и Андрей затосковал. Сердце болезненно ныло. Вспомнился тот день и общие наушники, и Мишкины дрожащие ресницы. Глупые ресницы! Князь пошел отлить подальше от толпы, и неровные ноги сами понесли его на любимый берег реки. Не доходя пару метров, он уже признал сутулую фигуру на корнях. – Теперь ты меня выслеживаешь? Миша будто и не удивился его появлению. Такие они: вечно догоняют друг дружку. – Это вообще-т мое место, – пьяно икнув, Князь приземлился на корни рядом и прикурил. Миша покивал. Он что-то держал в руках, мягко перебирал и смотрел, не отрываясь. Андрей пригляделся. Чего у него там? Картошка что ли? Миха заметил взгляд и раскрыл ладонь. – Я понял, кто я, Андрей, – тихо сказал Горшенев. – Камень я. И в прошлой жизни, и в этой. Что-то отдаленно знакомое потянуло в груди, и зачесался нос. Тоска навалилась огромным плотным одеялом. Андрей сжался в комок. – Ну че вот ты, бля.. Он закрыл глаза, борясь с накатывающими слезами. То ли выпил много, то ли воспоминания душат. Миша как-то очень ладно оказался рядом. Вытянул руку и ласково погладил Андрея по голове. Тот шарахнулся как от огня. – Не надо. Мишка поджал губы. – Андрей, да я.. – Слова не лезли, хоть Миша и выпил немного. А затем вдруг, – прости меня, Андрей. Я такой дурак. Прости меня. Князь мотнул головой. – Не надо, – повторил теперь уже горько. Внезапно его рука оказалась в Мишиной ладони. Как это произошло? Князев посмотрел на нее, словно на чужую. Миша не умел толком изъясняться словами, как-то вот тактильно лучше получалось. Андрей весь напыжился, насторожился, взъерошился. – Хули ты… – Андрюх, – Миша вложил ему в ладонь камень, что держал в руках все это время, – камень я. Твой камень, понимаешь? Князев смотрел в карие глаза, чувствуя, как к горлу подступает плотный комок слез, горечи, отчаяния и боли. Камень был нагретым Мишиными руками. Сердце предательски быстро трепыхалось. – Че хочешь с ним делай, Андрюх, – не унимался Горшенев. – Сохрани или выбрось. Хоть в землю закопай, хоть на цепь посади. Карие глаза умоляли, звали за собой и пленили. Андрей понимал, что пропадает. Нельзя. Нельзя ему было касаться Миши. Он покрепче сжал в руке камень. Поцелуи хаотичные и торопливые, будто сейчас отберут, и ты больше не сможешь вырвать, выцыганить, вымолить. Миша горячо врезается губами в кожу, Князя выгибает. В палатке тесно и душно. Они уже давно без одежды, Миша выпутывает свои длинющие ноги из остатков штанин. Он словно в лихорадке ведет ладонями по животу Андрея, ласкает, гладит, притирается ближе. Андрей пьяный, оттого тормоза сорваны, и можно позволить все, что захочется, кроме.. – Я не буду этого делать, Миша. Понял он уже, что там Миха снова пытается провернуть внизу. – Почему? – Потому что ты за мой счет пытаешься решить какие-то свои проблемы. Неа. Давай-ка сам. Миша расстроен очередным отказом, но не настаивает. Вместо этого снова мокро, смазано целует Андрея, ведет широкими ладонями вниз, привычно трогая. – Я скучал. Черт, а Князев-то как скучал по этим дурацким, искренним и горячечным поцелуям. Миша был обжигающим словно печка, лез везде, беспорядочно терся, крутился, хотел большего, но не решался, потому что не позволяли. – Успокойся, – Андрей снова перенял инициативу, кое-как перевернул Миху на спину, тот натужно выдохнул. – Тут я, чего ты суетишься? – А ты, может, и не тут совсем, – с еле различимой обидой в голосе проговорил Горшенев. – Может, я выдумал тебя, может, ты сейчас опять девку какую зажимаешь. Андрей заглянул ему в глаза. Удивительный какой человек. У самого жена, а Андрею с девчонками зажиматься нельзя, так, получается? Занимательная логика. Но Андрею не хотелось сейчас спорить, не хотелось ершиться и воевать. Он приблизился к Мишиному лицу и тот вдруг сжался как перед ударом, в глазах мелькнул страх. – Ты мой камень, – тихо, вкладывая слова в его губы, прошептал Князев. – А я твой. И мы найдемся и в этой жизни, и в следующей, понимаешь, да? Миша скульнул еле слышно и подался вверх. Теперь они целовались нежно, неторопливо. Андрей нежно гладил его скулу, а Миша мертвой хваткой вцепился в талию, словно боялся отпустить. Отпустит – и Андрей взлетит как воздушный шарик в ночное небо, не словишь.