Он не должен был этого чувствовать.

***

Том Реддл считал себя целым рядом блестящих вещей. В душе он был нарциссом, слишком влюбленным в свое отражение, чтобы замечать что-либо еще, и в то же время ненавидел свои внутренности. Некоторые называли его сумасшедшим, маньяком, некоторые социопатом, но большинство видели только красивого, услужливого префекта. Темные, гнилые внутренности его существа, скрытые от глаз, такие непривлекательные, и все же лучшее, что мог предложить магический мир. Да, Том в глубине души понимал, что он не справляется с умственными задачами, но, о боже, он бы предпочел Crucio самому себе, чем пойти со взрослым. В его разуме не было никаких заблуждений, которые могли бы когда-либо почувствовать доверие, тем более романтическое влечение. До определенного момента, конечно. Это было то самое чертово утро на уроке защиты профессора Меррисот. Вызов Патронуса, безуспешно, тоже до определенного момента. До определенного момента, когда эти трясущиеся, покрытые шрамами руки схватили его за запястья, тепло, как ничто другое, окутало его существо, никаких злых намерений, просачивающихся из чужой магии. Это было необычно, это было похоже на весенний бриз на лугу. Как последний луч солнца на его смертельно бледной коже, как родник в пустыне - иначе скрытый оазис. Прежде чем он понял, он исчез, и туман его Патронуса исчез вместе с ним. Несмотря на то, что Тому было позволено пробыть на небесах недолго, он отметил, кто олицетворял их. – Ты делаешь это неправильно, Том, ты должен иметь это в виду, — сказал Гарри Певерелл. Первым шоком была сама идея прийти и помочь ему с этим, вторым - волны беспокойства, услужливости, жалости и магии, исходящие от скромного подростка. – Ты должен действительно желать счастья, а не только думать об этом, в то же время в глубине души отрицая это для себя. Вот почему у психически больных людей возникают проблемы с созданием Патронуса, — тихо, медленно сказал Гарри, как будто Том мог разрезать его на куски, если он скажет хоть слово неправильно. Обычно он ненавидел жалость, но в эту секунду он почувствовал, что его понимают, странно - и чуть не подавился слюной. Это был не всезнающий, самонадеянный тон, который использовали с ним другие, это был мягкий, искренний тон. Он содрогнулся, просто подумав об этом. – Ладно, — пробормотал он, как идиот. Вот именно поэтому и как Том никогда не называл себя романтиком, просто считая других скучными в лучшем случае, а в худшем - средством для достижения цели. Так что обнаружить себя пишущим глупые, нелепые, абсолютно трагические стихи о мальчике, которого он едва знал... Который был всего лишь переведенным учеником, да еще и гриффиндорцем в придачу. Что ж, это стало неожиданностью. Идея преследовала его, тянула за рукава и заставляла его глаза блуждать по тощему на вид Гарри Певереллу. Его обычно стальные нервы, казалось, не выдержали тяжести его осознания. Желание что-то с этим сделать было слишком сильным, чтобы просто игнорировать его; иначе оно съест его изнутри. Вот он - самый талантливый студент, украшавший Хогвартс, пишет тупые стихи на клочке пергамента, вместо того, чтобы заниматься классной работой, как того требовала его обычная рутина ужина. Выглядя в точности как влюбленный, нет, одержимый дурак, каким он и был. When I first saw you The end was soon To Bethlehem it slouched Ну, он предположил, что ощущение, что мир скоро кончится, когда на них надвигается война, не было таким уж большим преувеличением. Это определенно не было намеком на то, что Гарри увидел в нем что-то, чего никто другой не мог или не должен был. Почему это снова не беспокоит его? В его голове промелькнул вид разбомбленного Лондона, его бесчисленные кошмары, наполненные смертью и разрушением. Ах, да - было и это. Он вздохнул, неловко потирая глаза, отчего некоторые выглядели так, будто на него наложили Imperio. Том сердито посмотрел на всех, тщательно оберегая свой пергамент чарами секретности. Насколько же он был жалок? Зачем, скажите на милость, он снова это делает? Ах, да, чувства. Чувства, которые каждый колдомедик, имевший сомнительное удовольствие осматривать его, говорил ему, что он не должен был их испытывать. По крайней мере, не такого рода... И, возможно, что еще важнее, постфактум - как эта влюбленность подкралась к нему так внезапно? And then it must've caught a good look at you- Give your heart and soul to charity 'Cause the rest of you The best of you Honey, belongs to me Боже, он хотел этого. Сильно. Быть единственным, кто когда-либо так заботился о другом, нянчился с ним, обнимал его и никогда не отпускал - почти владел им. Быть обладаемым в ответ, запертым в золотой клетке, чтобы никогда больше не видеть дневного света. Почему Певерелл вообще хотел быть чьим-то, Том не мог понять, и, что ж, Том никогда не видел никакой ценности в душах или сердцах. Ядро человека - это его магия, его буквальное, а также магическое ядро - то, что он мог чувствовать с шести лет - когда спал с тремя другими мальчиками на одной кровати, видя, насколько пусты и лишены жизни магглы. Ага, тогда его обвинили в убийстве кролика, потому что он снова странно себя вел, не так ли... Хм, если вспомнить, разве это не был первый раз, когда он увидел труп? Только если это было просто животное. Ему было шесть, всего шесть. Тогда ли в нем что-то сломалось? Что-то, что только сейчас пыталось само себя починить? Странный. Или это было позже, в те годы, которые он едва помнил, его разум был пропитан густым туманом? Было ли ему все равно? Неужели это вообще кого-то волновало? Тогда это был вопрос жизни или смерти, но теперь казалось таким тривиальным. Он отхлебнул своего слишком пресного чая и нацарапал еще несколько строк на пергаменте, игнорируя остальную часть зала, как он делал, когда был по локоть в исследованиях. Прошла минута, и он с трудом пытался выразить свои чувства словами. «Почтение» было слишком слабым словом. Ему нужно было закончить это, и чем раньше, тем лучше, потому что метафорические часы тикали. Завтра Том не будет делить занятия с этим дерзким домом. Ain't it a gentle sound, the rollin' in the graves? Ain't it like thunder under earth, the sound it makes? Ужин подходил к концу, люди покидали Большой зал без какой-либо особой организации, но Том все равно чувствовал себя одержимым, выплескивая свои внутренности, свои самые глубокие, самые последние секреты на простом куске пожелтевшего пергамента. Это было даже не из его дневника, он просто вызвал его в неистовстве, чтобы записать что-то как можно скорее. Ain't it exciting you, the rumble where you lay? Ain't you my baby? ain't you my baby… Его глаза тоже не слушались его, пока они волочились по впечатляющей комнате, только чтобы зависнуть над определенным недокормленным маленьким львом. Его волосы были в беспорядке, и он выглядел не на своем месте, самая яркая звезда ночи. Другие магические ядра бледнели в сравнении с весенним зеленым оттенком Гарри. Том слегка улыбнулся. Он хотел, чтобы мальчик был его, чтобы исцелить его остальное, а затем он хотел убаюкать его, чтобы он уснул, и умолять его (требовал от него) остаться. «Nothing fucks with my baby. Nothing can get a look in on my baby. Nothing fucks with my baby. Nothing, nothing, nothing, nothing» – Он напевал себе под нос и аккуратно царапал линии под остальными. Это звучало приятно и ощущалось как обещание, как клятва. – Реддл? Ты в порядке? — спросила Вальбурга, ее надменный тон был безошибочным, ее глубокие серые глаза бурного цвета смотрели на его драгоценные записи. Ведьма поморщилась, когда не смогла их расшифровать. – Совершенно нормально. — солгал он, чувствуя себя так, будто превратился в фитиль свечи, который внезапно зажгли. Как будто все его существо вспыхнуло жизнью, как будто он только что сделал свой первый вдох. Блэк, возможно, и говорила, но Том просто решил проигнорировать ее, не желая тратить вдохновение, когда оно достигло своих вершин. If I was born as a blackthorn tree I'd wanna be felled by you Когда-то давно Том считал, что смерть от утопления - это худшее, его предположения основывались на лете, проведенном за наблюдением за морем. А еще его насильно сбрасывали в это море, и ах - эта память всегда была разбросана. Были времена, когда он помнил, что ничего не чувствовал, а потом времена, когда не помнил, а потом времена, когда он вообще не мог вспомнить, но чувствовал это глубокое чувство отчаяния… Held by you Fuel the pyre of your enemies Все изменилось, когда он увидел хаос, который магглы устроили с помощью взрывчатки, с таким дьявольским огнем, что он запечатлелся на его веках, но он странно чувствовал, что если сгореть на костре было достаточно, чтобы упасть так, как он упал этим утром навсегда, Том сделал бы это, не моргнув глазом. Он мог бы превратиться в пыль и ни о чем не пожалеть, если бы он мог снова почувствовать себя таким особенным, каким он всегда себя провозглашал. Ain't it warming you, the world gone up in flames? Том бы поджег его, чтобы увидеть улыбку гриффиндорца. Он был простыми словами... покойник. Ain't it the life you, you're lighting of the blaze? Ain't it a waste they'd watch the throwing of the shade? Ain't you my baby? ain't you my baby? Наконец, он закончил со своим извращенным признанием в любви. Хорошо, потому что Диппет все равно выпроводил всех из комнаты. Слава Мерлину, Гарри все еще был там, глядя на него изумрудными глазами, слишком понимающими. Не то чтобы он возражал. Том практически вскочил, выпрыгнув из своей кожи, чтобы побежать к другому волшебнику. Он чувствовал себя щенком, которого наконец-то усыновили, когда он схватил за руку растрепанного мальчика. – Р-Реддл? Что тебе надо? — рявкнул другой, хотя и не сделал попытки сбросить его руку, за что Том был ему в некотором роде благодарен. Не то чтобы это удержало его от того, чтобы выдать свое странное признание в любви, слэш декларацию о том, чего он не знал. – Чтобы дать тебе это. – Совершенно серьезно заявил он и передал пергамент мальчику. Он был уверен, что услышал, как другой пробормотал: «Он даже не должен был чувствовать себя так» или что-то в этом роде, не то чтобы это имело какое-то значение.

***