Если любишь меня, держи это при себе
4 июля 2025 г., 15:55
Погода будто назло становилась всё пасмурнее, как только их маленькая самонадеянная компания покинула двери «Скаковой плети». Длинные чёрные тучи широкими мазками расползались по холсту голубого неба, а изысканное благоухание томлёной конины с нотками ароматизированных восковых свечей сменились леденящим сентябрьским ветром и резким смрадом дешёвого никотина — это Джимми пускал ядовитые клубы пара под обветшалым деревом, то и дело бросая злые взгляды на своих знакомых — как старых, так и новых, — пока пальцы нервно теребили сигарету между пожелтевших и готовых вгрызться в фильтр клыков, будто штакетина «Maverick» как-то могла предотвратить поток регулярно извергаемой им желчи. По сути, выжидал, как освободится Кёрли — в то время как остальные уже разошлись по домам, голубоглазый блондин вызвался оплатить Никите такси да проводить его до машины. Чисто по доброте душевной и никак иначе.
Сейчас они вдвоём сидели на скамейке, по обе стороны баррикад их разделяли лишь пара прилипших к брускам сырых осенних листьев, которые Кёрли побрезговал убрать. Никита слегка одёрнул оправу очков и вдруг заметил на выцветшей древесине свежие алые следы — похоже, кому-то недавно расквасили нос. Из-под подошвы кроссовка хрустнула старая ветка или, может, чей-то выбитый коренной зуб? Он метнул взгляд на асфальт и лишь с досадой увидел, как последние лучи солнца затянулись в мрачные сумерки. Ещё очень долго он не сможет ощутить его согревающее тепло, целиком позабудет о столь простых, но важных повседневных радостях, пока будет рутинно рассекать сквозь космический океан.
— Мужики, прикиньте, а лошади не умеют блевать! — Джимми опять принялся за своё, будто бы всем и без того не было тошно. — Если твоя кобыла умудрилась чем-то травануться, то тут уже всё, совсем кранты. Просто ляжет на землю и будет кряхтеть да пускать пузыри жопой, пока в буквальном смысле этого слова наконец не отбросит копыта. Охуеть и не встать, да?
Кёрли лишь с доброй улыбкой кивнул своему лучшему другу, словно не услышал ничего из ряда вон выходящего. Никита тоже улыбнулся, неловко и чисто из вежливости. Откуда-то свыше, подхваченный порывом ветра, юноше прямо на макушку пикирует размашистый осенний лист — только он потянулся смахнуть его со своих длинных чёрных локонов, как ладонь мужчины нежно накрыла его собственную, лёгким движением прогоняя непогоду с головы. Прикосновение капитана было тёплым, волнительным и очень приятным, точь-в-точь как жар солнца, что недавно согревал мальчику кожу. Будто на мгновение с неба рассеялись все тучи, как если бы синяки на теле замазали тональным кремом.
— Всё хорошо? — блондин расплылся в ещё большей ухмылке, одним своим видом навевая мысли про Чеширского кота, сытого и от того довольного. — Не напугал тебя?
— Нет, ты это... — Никита застенчиво отводит взор, будто синева чужих радужек могла его ошпарить: этого было достаточно, чтобы Кёрли запустил ладонь чуть глубже в его мягкие волосы. — Знаешь, ты сейчас так светишься... совсем как солнце.
— В самом деле? — тот ёрзает на скамейке, наверняка в попытке стать чуточку ближе к мальчику, давно позабыв о кучке мокрой листвы на сиденье напротив. — Постараюсь это учесть, светится почаще, как сейчас. Только ради тебя.
Периферийным зрением мальчик замечает, как Джимми, будто учуяв их с Кёрли близость, выныривает из полутьмы опавших жёлтых листьев. Шатен сплёвывает густую слюну куда-то себе под ноги, не отводит от Никиты свой презрительный взгляд, пока заворачивает рукав куртки. Догорающий бычок «Maverick» демонстративно тушится огорчённым курильщиком об собственное запястье, зажжённый табак прожигает посреди усеянной старыми шрамами кожи новую дыру, оседает на выступающих венах пылающим сигаретным пеплом. Только юноша собирается его окликать, как рука блондина скользит дальше, начинает заботливо исследовать юную кожу, когда пальцы плавно переходят на загривок. И несчастный Джимми, и вид его пузырящейся плоти, ненастная погода и никотиновая вонь — всё это отступает на задний план, а то и вовсе теряет всю значимость. Никита уходит в это ощущение с головой, нутром чувствует себя бродячей псиной, которую в первый раз приласкали. И плевать, если кому-то другому от этой ласки теперь достанутся лишь жалкие объедки.
И так бы могло продолжаться хоть целую вечность, если бы Кёрли вдруг не нащупал по другую сторону шеи вздувшийся, гноящий чирей. Никита в ужасе отпрянул, едва ли мужчина надавил на поражённый страшным недугом участок кожи, уже тянется за карманным платком, когда замечает, что с пальцев блондина стекает бордово-жёлтый прозрачный сгусток, напоминающий кровавый яичный желток.
— Ой, пожалуйста, прости меня... Это не заразно, клянусь, — язык будто завязывается в не распутываемый узел от стыда, и он с трудом совладает с дыханием, лишь бы не задохнуться. Джимми где-то на фоне заливается злым смехом, когда платок случайно смахивает гной блондину на колени, пропитывая грубую ткань его брюк алыми флюидами. — Я могу всё объяснить, правда! Блядь, ты ж теперь, наверное, подумаешь, что я...
Нет, никак нет, в спешке качает головой Кёрли, всё такой же понимающий и любящий.
Качает головой снова, уже машинально, пока пытается различить бледный загривок Никиты в сумраке лазарета корабля «Тулпар» — холодный труп юноши лежал прямо у него на коленях, развёрнутый лицом в пол, как никому не нужная фарфоровая кукла, побитая и совсем негодная. Тихое сопение Джимми вытащило капитана из обеспокоенной дрёмы, обезображенный калека с хищным любопытством наблюдал за ним со своей койки, вовсю причмокивал сухими губами в попытках выработать слюну пока послушно выжидал трапезу в виде плоти и крови, как истинный христианин. Кёрли с большим трудом залатал тяжёлые колотые раны, что оставила после себя мстительная рука уборщика, израсходовав последние провизии бинтов. Теперь Джимми полагался лишь на свой слух и обоняние, был вынужден целиком пропускать через себя запах гнилых опарышей, что глубоко зарылись в его мясных щелях, и тяжёлый, полный горечи звук выдоха металлических лёгких их умирающего судна.
Он делает первый надрез медицинским скальпелем — лезвие легко погружается в толщу жирной кожи на затылке Никиты, выпуская широкие багровые ленты, и блондин не спеша полосует голую плоть вокруг сочащегося густым гноем волдыря. Это как когда срезают плесень с краёв забродившего мягкого сыра, совсем не подозревая, что она давно проросла корнями внутрь. Джимми резко начинает громко мычать да кивать головой куда-то в сторону, и Кёрли сперва не сразу догоняет, что тот лишь учуял тело увядшей медсестры, что скрывалось за белой ширмой напротив.
— Нет, Джим, она... — он на полуслове вспоминает, что в утробе бедной Анечки остался нерождённый ребёнок, чей истошный плач из недр опухшего пуза он слышит каждую божью ночь. — Они про запас, и точка. Мы договаривались, помнишь, дружище?
Джимми в ответ лишь что-то жалобно проскулил. Кёрли шустро заканчивает срезать толстый пласт мяса и сухожилий, накрывает труп обратно простынкой. На ум ему приходит столь далёкий и соблазнительный образ стейка в прожарке «medium rare», которым они с Джимми каждый раз праздновали своё возвращение домой. Это роскошное блюдо на ресторанном фарфоре внешне совсем не ассоциировалось с несчастным скотом, что против своей воли маршировало под мясницкий нож. Чем раньше ему удастся обесчеловечить мёртвого мальчика, тем легче всё это будет пережить.
Капитан садится напротив кожаной лежанки, срезает с мяса по тонкому слою и осторожно кладёт его калеке прямо в рот. Заботливо вытирает пальцем запёкшуюся алым нижнюю губу Джимми, пока он вяло жуёт. Когда тот досыта накормлен, блондин, превозмогая тошноту, проталкивает сырой ломтик за другим уже самому себе в глотку. Челюсть сводит в мучительном спазме от того, как куски мяса застревают в зубах, мелко крошатся на языке, а желудочный сок всё грозится выйти наружу фонтаном, залить собой кафель под ногами, кадавра под старой простынёй и сопящего в сладкой дрёме Джимми. Но Кёрли вместо этого вынуждает себя делать большие глотки, пока кровавый кусок плоти не заскользит дальше вниз по измученной трахее. Рано или поздно ему тоже придётся привыкнуть к этому вкусу. Кушай да не обляпайся.
Перед глазами снова вспыхивает облик счастливого и мечтательного мальчика на уличной скамейке, вид жёлтых листиков, приставших к его тёмным кудрявым волосам, нежная улыбка на лице от случайного прикосновения. И Джимми, что курит напротив под деревом, — всё такой же недовольный и угрюмый, но полный жизни и потенциала на нечто большее.
Из-за ширмы в дальнем углу комнаты раздаётся тоскливый детский рёв. Никто, кроме Кёрли, его не слышит.
***
— Не спишь? — от балды говорит в пустоту Никита, будто уже заранее зная ответ на свой вопрос, и охотно садится на диван рядом с Кёрли. — Аня мне по секрету сказала, что ты иногда приходишь сюда по ночам, на звёзды посмотреть. Бессонницей страдаешь... Прямо как я. — А я-то думал, что врачи не разглашают медицинские тайны. Искал меня? — отвечает вопросом на вопрос голубоглазый мужчина, напяливая на лицо свою фирменную улыбку. — Получается, что так. Вы же не против, капитан? Его восхищённый взор плавно скользил с лица обаятельного Кёрли, что сидел напротив, на огромный цифровой дисплей ночного неба, что мерцал голубым светом по центру комнаты. Туда-сюда, сюда-и-обратно, глаза юноши всё ходили ходуном, точь-в-точь как у тех известных настенных часов в виде чёрного кота, которыми обычно украшали чью-нибудь кухню. Блондин лениво зевает, вытягиваясь всем телом на софе, а Никита смеётся и поправляет очки. — И часто ты так? Звёздами любуешься? — он спрашивает с искренним любопытством. Затем, в попытке скрыть свою наивность, добавляет: — Хотя это даже звёздами нельзя назвать. Просто цифровой пейзаж, статичный, почти как скринсейвер... В любой момент грозится рассыпаться на пиксели. — Стараюсь этими ночными вылазками особо не злоупотреблять, а получается у меня, как ты уже мог заметить, из рук вон плохо. Да и какая разница, что они не настоящие? Выглядит-то всё равно очень красиво. Кёрли кивает в сторону рисованной луны, мол, «просто отбрось уже эту предвзятость и насладись видом». Никита не мог с ним не согласиться, хоть глаза и видели насквозь всю корпоративную фальшь. — Знаешь, я как-то вычитал, что «Пони Экспресс» установила в свои корабли эти экраны уже только после того, как у одного рабочего механика съехала крыша. Мол, работа и так вконец доконала, с коллегами был вечный разлад, а от информационной изоляции он вдруг уверовал, что его нога никогда и не вступала на родную планету. Что он родился на грузовом корабле, на нём же и умрёт, а всё, что было до работы, это сны или же имплантированные компанией фальшивые воспоминания. По крайней мере, так он заявил на суде, — уборщик расплылся в циничной улыбке. — Насмерть забил двух человек разводным ключом, прежде чем остальным членам команды удалось его повязать. Заботливое у нас начальство, да? В ответ на ехидную сплетню Кёрли лишь в недоумении повёл бровью, чуть дрогнула его очаровательная ухмылка, а взгляд, что всё это время был на юноше, вдруг стал каким-то рассеянным. — Ой, извини... — Никита опешил, когда осознал, что ляпнул глупость. — Не хотел портить тебе настроение, правда. И ласковый капитан тут же спешит его подбодрить, легонько хлопает ладонью по плечу. Всё хорошо, он совсем не в обиде. Но даже от такой незначительной мелочи у мальчика почему-то больно ёкнуло глубоко в груди. Как легко ему было всё испортить одним брошенным словом, пока Джимми абсолютно всё сходило с рук.***
Всё сложнее было уследить за суровым течением времени. В какой-то момент тело Никиты не только стало главным источником их пропитания, но ещё и заменило для Кёрли привычный календарь — он точно знал, что прошлым вторником мальчик лишился уха. А на пятнице той же недели на левой руке уже было отсечено по пять жирных пальцев, что сделало её симметричной правой. Капитан старался держать Джимми на строгой диете, сам брал от мёртвой туши совсем по чуть-чуть в целях подать правильный пример и растянуть их «запасы», но жадные аппетиты его лучшего друга только росли в своём необъятном размере. Он рычал и изо всех сил брыкался, несмотря на страшную боль, барабанил по стенам своими безобразными культями и бился затылком об изголовье койки, пока Кёрли слёзно умолял его успокоиться. Ну как он мог посметь ему отказать? Особенно сейчас, когда голод — это единственное, что Кёрли был в состоянии для него утолить? Судя по поросячьим визгам, что доносились из лазарета, Джимми забился в очередном приступе. Кёрли был готов поклясться, что тот уже давно сыт. Может, стоит задуматься увеличить дозу обезболивающих? Но драгоценных пузырьков с опиоидами уже почти не осталось. В такие моменты ему отчаянно не хватало Ани и её способности направлять его руку, чтобы помогать родным и близким, а не для того, чтобы от безнадёжности сомкнуть её на своём горле, пока он не посинеет от удушья. Джимми, как капитан и подозревал, в своей типичной манере извивался на койке, но в этот раз он не просто так закатил очередную истерику — слишком уж правдоподобно его крики тонули в собственных слезах. Из-под одёрнутой простынки на полу, что давно успела пропитаться багровым, выглядывала чёрная копна длинных вьющихся локонов, а пронзительный взор мертвеца был устремлён прямо на калеку. Единственный уцелевший на момент его кончины глаз Никиты буравил остекленевшим взглядом, а застывшие в вечном молчании губы словно готовились осыпать мужчин новыми проклятиями. Кёрли устало бормочет что-то утешающее для плачущего навзрыд Джимми и спокойно склоняется над охладелым телом. Прежде чем обратно накинуть поверх покойника ткань, он мягко скользит пальцами вниз по его векам, но те наотрез отказываются закрываться, видимо, из-за окоченения. Мёртвый взор, что теперь был направлен на блондина, приобрёл удивительно тоскливый вид. Кёрли почему-то был твёрдо уверен, что Никита сейчас спрашивает его с того света: «Тебя от меня тошнит?». Ему очень хочется честно ответить: «Да». Недолго подумав, он решает нажать большим пальцем на отёкшее глазное яблоко — твёрдая подушечка кожи легко проникает сквозь карий радужный слой, совсем как через податливую зефирную массу, и вниз по чужим щекам начинают стремительно стекать длинные алые сгустки. Вот и всё, главная проблема дня была решена. «Суббота», так он и запишет. Джимми ещё обязательно скажет ему спасибо.***
— Ого! А я-то думал, что у нас только паёк из пакетов, — с неподдельным удивлением произносит молодой уборщик, достаточно ему было окинуть взглядом Кёрли, что с важным видом нарезал круги вокруг длинной кухонной стойки. По центру разделочной доски лежала самая настоящая живая рыба, сардина беспомощно извивалась и билась в агонии, пропитывая керамику своей липкой слизью, пока блондин всё дальше мешкался из угла в угол в поисках желаемых специй. — Здоровая такая! Это на какой-то особый случай? Где ты вообще всё это время её держал? — Секрет компании! — отвечает капитан с заговорщицкой улыбкой. — Ничего особенного, просто захотел сделать Джимми приятное, — и он, посмеиваясь, кивает на обеденный стол, во главе которого сидел второй пилот «Тулпар». Изголодавшийся шатен капал вязкой слюной на скатерть, вилка с противным скрежетом чертила круги на пустой фарфоровой тарелке, а за воротник синего комбинезона у него была заткнута салфетка с изящной вышивкой задорного мультяшного пони. — У него сегодня был очень тяжёлый день, понимаешь? — У Джимми почти каждый божий день тяжёлый... Помочь тебе может как-то, горе-повару? Тот в ответ лишь повторно жестикулирует, уже в сторону подставки для ножей. Никита резво подаёт мужчине кухонный клинок, украдкой поглядывая на Джимми, в придыхании ощупывающего себя рукой между ног. Кёрли никак не обращает на это внимание, начинает насвистывать какую-то старинную мелодию себе под нос, подзывая мальчика подойти своим пальцем. От рыбной вони у Никиты резко заслезились глаза и заложило нос. — Приготовься, Никитос, сейчас продемонстрирую тебе кулинарный мастер-класс, — с восторгом мурлычет он, экспериментально покрутив ножом в воздухе. Его взгляд до последнего не сходил с Никиты; похоже, что он давно позабыл о трепыхающейся дичи, отдав предпочтение своей новой жертве. — Так-с, как все мы знаем, сначала принято удалять потроха! Смотри да слушай внимательно и запоминай, лады? Повторять я не буду. Кёрли рукой поддевает рубашку юноши снизу, целиком оголяет его дрожащее толстое пузо. Острое лезвие шустро ныряет вперёд, входит внутрь брюшной полости по самую рукоять, вокруг которой уже начинает струиться тёплый кровяной поток. Лёгким движением вниз расходится шов хрупкой плоти Никиты, глубокие недра которого источали зловонные испарения. Джимми уже не просто прибывал в лёгком экстазе, он буквально озверел — мужчина с протяжным воем оседлал свой обеденный стул и начал вовсю тереться твёрдым бугорком в штанах об его кожаную спинку, безрассудно преследуя животные инстинкты. Лицо Никиты сковала широкая улыбка, даже когда он в муках давился кровавой пеной. Нож откладывается куда-то в сторону, и блондин, набрав полные воздуха грудь, по самые локти запускает свои руки в чужой живот, охотно выгребая из мягкого нутра все человеческие потроха: высыпаются на пол алым клубком длинные горячие кишки, разбрызгивает стены вокруг своим клейким соком жирный пузырь желудка. Плавник несчастной рыбёхи исчезает под тяжёлым нагромождением смердящих кровавых внутренностей, когда Кёрли беспечно сбрасывает их огромной горстью прямо на разделочную доску. Вдруг он чувствует, как кто-то настойчиво дёргает его за штанину, и капитан, повинуясь рефлексу, опускает взгляд себе под ноги — это мычащая Аня приползла к нему на отёкших коленях. Бедняжка окосела вследствие трупного разложения, её серые глазные яблоки разъехались в разные стороны, и теперь она барахталась по кухонному кафелю на ощупь, словно брошенный слепой котёнок. Аня практически скулит, беспомощно щипая его за щиколотки в попытке привлечь внимание, но в ответ на это он лишь раздражённо фыркает, прежде чем лягнуть девушку коленом в лицо. — Кёрли, дурашка ты мой, ничего не забыл? — ласково говорит Никита, прежде чем обратить внимание своего безжалостного мясника на продолговатые жабры, вдруг откуда-то появившиеся у него на шее. — Рыба гниёт с головы, помнишь?***
Последние пара часов были словно в густой дымке, а левое ухо заложило, как бывало после изнурительного оргазма. Разум только сейчас обрёл полную ясность, наконец-то сбросил с себя стальные оковы белой горячки. Джимми лежал в своей койке с высоко запрокинутой к потолку головой и не подавал каких-либо признаков жизни. Может быть, просто поперхнулся чем-то во сне, умер мирно и без боли, отчаянно надеялся на это Кёрли. Все слёзы уже были давным-давно выплаканы, блондин даже и не вспомнит, когда именно. Он уже машинально заглядывает под изгаженную кровью и выделениями простынь — под тканью остался лишь жалкий остов рёбер в алой лужице и увесистая отрубленная голова. Кёрли обхватывает её обеими руками и осторожно поднимает с грязного кафеля, зарывается ладонями поглубже в густой волосяной покров. Его взгляд тут же цепляется за пустые багровые впадины заместо карих глаз, вопросительно приподнятые брови и нелепо свесившийся изо рта красный язык. Пальцы гладко скользят по вьющимся кудрям, и он на краткий миг предаётся приятным мечтаниям о том, как заботливо убирает с засаленной макушки мальчика пожухлые осенние листья. Капитан прильнул к холодному рту Никиты в жарком поцелуе, в этот раз даже никак не поморщившись от металлического привкуса, что резко разлился у него на языке. Зубы случайно цепляются за чужую нижнюю губу, и он, не желая размыкать свои голодные челюсти, с силой тянет кожу вперёд, пока быстро не оголяет из-под обглоданных мышц ровный ряд белоснежных дёсен. Из глубин горла Кёрли вырывается истеричный хохот, и его раскатистым, оглушительным эхом подхватывают опустевшие коридоры корабля «Тулпар».
