Когда стемнеет

В последнее время Корешу всё реже удавалось наслаждаться стримами — кто-то постоянно норовил испортить настроение: то стримснайперы, то зрители, то сами Хазяева. Но сегодняшний день стал исключением. Настроение у всех отличное, и все заряжены — чего уже давно не было. В груди у Лёши поднимается какое-то чувство, которое он не может разложить на части. Это смесь абсолютного счастья и щемящей боли. Он чувствует себя словно героиня мультфильма «Головоломка» — когда эмоций так много, что не знаешь, как их выразить, и можешь только захлёбываться этим чувством, позволяя ему полностью тебя затопить. Они нашли идеальное место, которое невозможно вычислить, а значит, никто не придёт во время стрима. Вокруг нет домов, а значит, не будет конфликтов с соседями. И всё идёт как по маслу. И даже чат не бесит. Вот она – идиллия. Лёша позволяет чувству радости и безопасности полностью разлиться внутри. А когда оно затапливает его всего и требует выхода — он ищет жертву для своей нежности. С Раговским отношения не такие близкие, Кокошка слишком ироничный, Горилла не любитель нежностей, а Илья обычно ужасно смущается и не знает, как себя вести. Есть только один человек, который сможет понять и разделить это чувство. Он берёт свёрнутый спальник и садится на него рядом с Парадеевичем. Лёша ничего не говорит, просто усаживается рядом и разглядывает Сашу, накачивающего лодку. Тот, как обычно, без футболки, яркое солнце уже слегка обожгло кожу, и на красных плечах ещё отчётливее проступили веснушки. Нос тоже красный. Так и не заговорив, Лёша уходит и возвращается с солнцезащитным кремом и футболкой. Он подходит к Саше вплотную и берёт его лицо двумя руками, заставляя посмотреть на себя. Саша смеётся, но не вырывается. Смотрит внимательно. — Чего такое, Лёх? Лёша реагирует не сразу, осознав, что почему-то залип и смотрит. Сначала на лицо Саши, потом на губы, на облизывающий их язык. Ему становится неловко, и он быстро тараторит: — Ты обгорел уже весь. Давай я тебя намажу, мне Нюра крем положила, — он выдавливает крем на руки — слишком поспешно, слишком суетливо, слишком много. Он мажет по Сашиным щекам, носу, толком не размазывает, разворачивает к себе спиной и намазывает плечи. Саша дёргается — кожа явно уже чувствительная и под Лёшиными руками горит огнём. — Слушай, не думаю, что крем спасёт, надень футболку. — Саша открывает рот, чтобы ответить, но Лёша не даёт сказать. — Достал вообще, почему нельзя ходить в одежде, блять, почему надо всё время торсом светить?! Аполлон херов! Лёша беспорядочно растирает руками крем везде, куда удаётся дотянуться — по плечам, по носу. В глаза не смотрит, а продолжает ворчать что-то бесконечное про солнце, клещей и секс-символов для девочек из ТикТока. Саша совсем не сердится. Он чувствует, как притворно звучит Лёшино ворчание, и отвечает ему со смехом: — Сейчас лодку накачаю и надену. Лёша кивает и отступает назад. В глаза по-прежнему не смотрит, в руках теребит тубу с кремом, не зная, куда себя деть. Он снова пристраивается на сложенном спальнике, но былая лёгкость куда-то улетучивается, и его накрывает раздражение — на самого себя. Саша это чувствует и пытается отвлечь Лёшу расспросами про то, чем занимаются парни. Кореш, к счастью, быстро втягивается в беседу, почти возвращая себе прежнюю беззаботность. Почти. Какая-то часть его сознания занята обдумыванием, почему он так смутился раньше и почему придаёт этому такое значение сейчас. Почему не может расслабиться? Часто бывало, что какая-то мысль портила настроение, а он не мог вспомнить — какая именно. Сейчас было то же самое. Додумать он не успевает — приходит Горилыч со стримом, а Саша заканчивает с лодкой. Начинается главная движуха. На такой большой лодке они ещё не плавали, да и по такому быстрому течению — тоже. Порогов и водоворотов в этой местности почти не было, поэтому уровень опасности был минимален, но подготовились они основательно: на всех — каски и жилеты. Даже Горилыч не стал пренебрегать безопасностью. Все взволнованы, особенно Илья, который давно не участвовал с ними ни в чём хоть немного экстремальном. Всех потряхивает от волнения вперемешку с предвкушением, и поэтому смеются они особенно много. Течение и правда оказывается довольно сильным — с берега такого ощущения не было. Когда они отталкиваются от берега, лодку резво подхватывает, несколько раз разворачивает и быстро относит на середину. Лёша кричит — нет, почти визжит: он оказался к этому совсем не готов. Он вцепляется в крепления изо всех сил и благодарен, что ему не выдали весло — он бы его уже утопил. Парадеевич кричит на всех матом, заставляя собраться и взяться за вёсла. Не сразу, но им удаётся согласовать свои действия, чтобы перестать крутиться по кругу и хоть как-то управлять этой стихией. Рафт периодически подпрыгивает на крупных волнах и окатывает их неестественно холодной для июля водой. Если бы Лёша мог, он бы уже спрыгнул с этой лодки, но деваться ему некуда — плыть им ещё несколько километров до места, где их будет ждать Джетнайс с горячей едой и сухой одеждой. Только эта мысль и помогает Лёше держаться. Как единственный, кто не гребёт, он управляет стримом. Илья и Раговский сидят на корме вместе с ним, а Горилла и Парадеевич — в передней части. Лёша через экран телефона наблюдает за Сашей. Смотрит, как тот сжимает весло: сильные руки держат уверенно, вены, как толстые канаты, проступают на предплечьях. Он знает, как правильно грести, хоть ни разу и не плавал на рафте. Откуда-то Саша знает, как надо делать вообще всё в этой жизни. В самом начале их знакомства Корешу было нелегко принимать Сашино совершенство. Он точно был из тех, кто выживет в апокалипсисе; Лёша же казался себе просто клоуном, не умеющим ничего. Он бы умер первым — от простой простуды или просто от страха. Впрочем, позже оказалось, что навык развлекать людей в наше странное время ценится больше, чем умение построить что угодно из чего угодно, и Кореш оказался очень даже востребованным клоуном. Но восхищаться Сашей он не перестал — и, скорее всего, не перестанет никогда. В его жизни не было более надёжного человека. Смотреть, как Саша делает что-то — был отдельный вид терапии, который успокаивал и дарил ощущение, что всё в порядке и всё на своих местах. Так происходит и сейчас. Лёша смотрит и смотрит — и уже начинает успокаиваться, потому что понимает: Саша не подведёт. Он немного расслабляется и отпускает контроль, и тогда вдруг становится ясно, как же сильно он промок и как, несмотря на палящее солнце, успел замёрзнуть. Впрочем, солнце всё же успело обжечь нос и щёки — Лёша чувствует, какие они горячие, и понимает, что сам-то намазаться забыл, намазал только Сашу. Почему-то от этого воспоминания ему снова становится не по себе: в животе будто открывается бездонная дыра, из которой тянет холодом. Он слышит автомобильный клаксон и от испуга чуть не роняет телефон из рук. Впереди их ждёт машина, и Джетнайс машет им рукой. Причалить им удаётся не сразу — всё побережье заросло камышами. К счастью, Горилла спрыгивает в воду и вытягивает рафт на берег. Лёша передаёт стрим в первые попавшиеся руки — кажется, Кокошке — и мчится к машине переодеваться: он ужасно замёрз. Как всегда в моменты физического дискомфорта, его настроение летит к чёрту — он становится раздражительным, и единственное, чего хочется, — чтобы все отстали. Он сдёргивает футболку, стягивает шорты и видит, что ноги до самых шорт — красные. Эти тонкие, волосатые ноги с обгоревшей кожей выглядят так нелепо. Кожа горячая — ночью точно будет жечь. Лёше уже хочется окончательно распрощаться с этим выездом и уехать домой: спать в палатке после этого сплава совсем уже не хочется. Но долго помучиться в одиночестве не удаётся — приезжают друзья на вечерний шашлык. Речка разносит их смех далеко — хорошо, что рядом нет соседей. Под вечер у Лёши начинает подниматься температура, всё тело ломит. Он, извинившись, уползает в палатку прямо в самый разгар веселья. Чувствует себя ужасно несчастным и одиноким — как в детстве, когда по какой-то причине праздник происходил без него. Однажды, в редком приступе откровенности, Горилыч сказал, что Лёша сам себе портит настроение и жизнь. Тогда он страшно обиделся — разогнал эту обиду до целой внутренней войны с другом. Но с тех пор эта мысль навсегда поселилась в его голове. Это было правдой. Он снова думает о том, что день начинался так хорошо, но что-то его испортило. И снова силится вспомнить, но никак не получается — засыпает прежде, чем успевает докопаться до причины.

***

Вздрогнув, Лёша просыпается. Вокруг — такая тьма, что он несколько секунд открывает и закрывает глаза, но ничего не меняется. Постепенно вспоминает: они на природе, далеко от всех, в палатке. Прислушивается — тишина. Никого рядом. Он шарит рукой по спальному мешку, по полу — и убеждается: он один. Вокруг настолько тихо и темно, что внутри поднимается страх. Волна паники накрывает, появляется ощущение, будто он в открытом космосе, оторван от всего живого. Так страшно ему не было никогда. Дыхание застревает где-то в горле, лёгкие будто отказываются работать. В голове бьётся: «Я умираю». Он с трудом выбирается из палатки, держась одной рукой за горло. Хочется закричать, но не получается проронить ни звука. Оказавшись на свежем воздухе, он ловит первые признаки реальности: звёзды на небе, стрёкот сверчков, очертания деревьев, шум воды. По крайней мере, он всё ещё на Земле. Он лихорадочно ощупывает карманы — хочет найти телефон, чтобы посмотреть время и посветить фонариком. Но телефона нет — наверное, остался в палатке. Кореш оглядывается по сторонам — и наконец замечает оранжевое свечение костра. Внутри разливается тепло и спокойствие. Он вспоминает, как когда-то читал, что человечество до сих пор воспринимает огонь как символ уюта и безопасности — отсюда любовь к свечам. Сейчас он готов подписаться под этой теорией целиком. Кореш уверенно шагает в сторону костра. На фоне абсолютной тьмы огонь кажется почти сверхъестественным, он притягивает к себе, затмевает всё вокруг. Кажется, будто Лёша идёт через бесконечную чёрную пустоту, и этот свет — единственное, что существует. К счастью, он снова немного перегибает с драматизмом: и оказывается у костра всего через несколько шагов. У костра сидит один Парадеевич. Вокруг тихо — значит, все уже легли спать. Лёша подсаживается рядом на поваленное бревно. Места немного, и ему приходится почти прижаться к боку Парадеевича. Тот, к счастью, не против. Он вообще молчит. Лёша тоже молчит, озирается по сторонам, пытаясь восстановить события, происходившие, пока он спал. Парни жарили шашлыки, кто-то ходил купаться, ели арбузы. Раговский, как всегда, пил. Неожиданно даже для самого себя Лёша нарушает молчание: — Илюха уехал? Саша долго не отвечает, и Лёша уже собирается повторить вопрос, как вдруг тот начинает говорить. Голос — тихий и хриплый, как бывает после долгого молчания: — Ага. И Кокошка тоже. Остался Влад и Гориллыч. Уже спят. Он выдает всю информацию сразу, будто не хочет больше ни на что отвечать. Но Лёша не собирается давать ему такую роскошь. — Я так есть хочу, — говорит он и по-детски трет живот. — Остались ещё сосиски, соусы и какой-то хлеб. Лёша находит фонарь, и, подсвечивая себе, копошится, как енот в чужих запасах. Насаживает на шампур кусок хлеба, сосиски, какой-то гриб и полкартошки, потом возвращается к костру. Саша смотрит на это и, впервые за всё это время, встречается с Лёшей взглядом. — Думаю, эта хрень у тебя не прожарится. Картошка уж точно, — усмехается он. Лёше от этого становится теплее, чем от огня. — Ну, поем сырое. Я вообще-то и гвозди могу переваривать. Они оба смеются, потому что на самом деле у Лёхи несварение случается от одного только запаха просрочки. Какие уж тут сырая картошка и гвозди. Саша оказался прав — всё жутко горячее, но сырое. Всё, кроме хлеба: хлеб превратился в уголь. Лёша всё равно съедает всё, даже немного грызёт недожаренную картошку. Потом находит пачку маршмеллоу и насаживает сразу несколько штук на шпажку. Держит над огнём совсем недолго, но зефир обугливается почти мгновенно. Он ест осторожно, обжигая губы. К нему поворачивается Парадеевич и внимательно наблюдает, как Лёша, морщась, жует обугленный зефир. Их взгляды встречаются, и Лёше становится не по себе. Саша сидит совсем близко, и из-за игры света его глаза кажутся неестественно чёрными. С Лёшиным воображением несложно испугаться: а вдруг это и не Парадеевич вовсе, а какой-то дух, принявший его облик? А может, он вообще всех убил и просто занял его место? Лёша, как обычно, мастер напугать самого себя. Пока он предаётся мрачным фантазиям, Парадеевич неожиданно наклоняется и съедает зефир прямо со шпажки — одним укусом. Он почти касается Лёшиного носа, а щекой задевает его пальцы. Лёша моргает и думает, какую же чушь он себе напридумывал. Это же Сашка. Родной, настоящий. Его ни с кем не перепутаешь. Они доедают оставшиеся маршмеллоу вдвоём. — Пойдём спать. Уже очень поздно, — говорит Лёша, хотя на самом деле не имеет ни малейшего представления, который сейчас час. Он даже не может предположить, сколько времени они просидели у костра вдвоём. Саша кивает, встаёт и тянется за бутылкой воды, чтобы затушить огонь. Пламя шипит, и мгновенно становится темно. Лёша снова ничего не видит — только белый дым, поднимающийся от костровища. На контрасте с сухим, оранжевым теплом костра, в палатке сыро, холодно и темно. Лёша мёрзнет почти сразу и начинает копошиться, пытаясь забраться в спальник. Предсказуемо, с первого раза у него ничего не получается, и он начинает злиться. В полной темноте Саша берёт его за руку, аккуратно тянет на себя, прижимает одной рукой, а второй ловко нащупывает спальник и открывает молнию. У Лёши колотится сердце, как у испуганного котёнка, и в этот момент ему становится почему-то особенно страшно — вдруг Саша это почувствует? Их вынужденная близость быстро прерывается: Саша также спокойно "упаковывает" Лёшу в спальник, застёгивает до подбородка и начинает устраиваться сам. Глаза так и не привыкают к темноте, Лёша ничего не видит — только слышит дыхание рядом, чувствует запах костра и лёгкое движение. В темноте мозгу нечем заняться, и он начинает подбрасывать всякие тревожные мысли. Вдруг ему кажется, что рядом вовсе не Саша. Что кто-то другой занял его место. Кто-то обманул всех, пробрался в палатку и теперь лежит рядом, чтобы дождаться момента, когда Лёша расслабится… и тогда нападёт, выест внутренности и примет его обличье. Чем дольше он об этом думает, тем зловещей кажется тишина. Копошение превращается в шорох, запах — в горелую плоть, дыхание — в рычание. Лёша почти готов закричать, так себя накрутил, как вдруг Саша говорит: — Ты устроился? Тебе тепло? Кореш так счастлив услышать голос Саши, что даже не сразу понимает, что ему нужно ответить. Саша терпеливо повторяет: — Ну? — Да, устроился. Тепло, — отвечает Лёша, а после короткой паузы решается добавить: — Мне страшно. Он ждёт смеха, насмешки — чего угодно, только не того, что происходит дальше. Саша хватает его спальник и одним сильным движением притягивает к себе, а потом начинает расстёгивать молнию. Недавняя фантазия про злого двойника Саши, пожирающего его внутренности, ещё не до конца рассеялась, и Лёша замирает. Он не может пошевелиться — только часто дышит, смотрит в темноту и лихорадочно повторяет про себя, что всё это он просто выдумал. Саша расстёгивает и свой спальник. Теперь они лежат вплотную. Лёша несмело касается его рукой — ощущает тепло. Потом, отважившись, дотрагивается смелее. Саша тихо смеётся рядом: — Лёха, щекотно! И Лёше от этой фразы вдруг становится так хорошо. Он верит своим ушам больше, чем глазам. Это точно Саша. Его Саша. Лёша продолжает ощупывать его ладонями — кожа, тепло, знакомая плоть под пальцами. Это Саша — всегда горячий, крепкий, надёжный. Он придвигается ближе, всем телом, чтобы убедиться окончательно: никто не подменил, не увёл, не украл. Прижимается грудью к плечу, животом к локтю, коленями к бедру. Перекидывает руку через Сашин живот, с трудом удерживая себя от того, чтобы закинуть и ногу. И вдруг Саша замирает. Его тело словно деревенеет. Он не издаёт ни звука. Лёша, по-прежнему ничего не видя, пугается, жмётся ещё ближе и шепчет: — Что случилось? Секунда тишины. Саша прочищает горло и хрипло говорит: — Лёх… у тебя стоит. Лёша так испугался, что не сразу понимает, что сказал Саша — будто фраза пришла с другой планеты, сквозь плотные слои тумана. Когда до него, наконец, доходит, он машинально касается паха — и да, там крепкий стояк. Он также чувствует, что совсем рядом была Сашина ладонь. Почему-то становится ужасно стыдно. Хотя обычно он первый, кто смеётся над такими вещами. Лёша отодвигается от Саши, и это маленькое расстояние между ними вдруг превращается в пропасть. Наконец, собрав всё своё мужество, он говорит: — Блядь… да это от страха у меня. Я всегда так реагирую — на страх, на злость... Ну, адреналин, всё такое... — последнее он почти шепчет, растеряв всю браваду. Саша не двигается и молчит. Лёше кажется, что если бы прямо сейчас под ним разверзлась бездна и проглотила его — это было бы большим облегчением. Всё, лишь бы не чувствовать этот ужасный, липкий стыд. Хотя сам он не понимает, почему реагирует так остро. Можно подумать, они ни разу не заставали друг друга в таком состоянии. Снова поднимается что-то чёрное, холодное — то самое, что уже накатывало сегодня. Из мыслей его выдёргивает движение рядом. Лёша замирает. Сердце готово сорваться и лететь вниз. Он уверен: сейчас Саша уйдёт. Оставит его в темной палатке, наедине со страхом и стыдом. Но Саша приближается. Лёша по-прежнему ничего не видит, но чувствует — Саша повернулся. Чувствует его дыхание, тёплый запах костра и что-то ещё, что-то такое, присущее только ему. Лёше хочется провести рукой по его волосам, но он вовремя себя останавливает. Дыхание застревает где-то в горле, не выходит, давит в груди, больно стучит в рёбра. Кажется, его пульс можно услышать даже в соседней палатке. Одновременно хочется и отодвинуться, и прижаться ещё ближе. Раздираемый этим противоречием, он остаётся на месте. И тогда на грудь ложится чья-то рука. Где-то напротив лица Лёша чувствует выдох и слышит: — Не бойся. Здесь безопасно. Я с тобой. «Глупый», — думает Лёша. — «Думает, я боюсь темноты или каких-то придурков за палаткой». Нет. Боится он себя. — Да-да… Я знаю. Всё хорошо. Просто слишком тихо и темно, — бормочет он сбивчиво, сам себе не веря. Саша отвечает: — Хочешь, я включу фонарик? Кореш бы хотел. Очень. Но боится — боится встретиться с Сашиным взглядом и сгореть со стыда. — Не надо… — а потом, почти вопросительно, — Будем спать?.. Саша ничего не говорит, но его рука почему-то начинает медленно опускаться по груди. Лёша не видит её, как не видит и выражения его лица — он только чувствует. Словно горячим утюгом Саша проводит ладонью вниз, обжигая даже сквозь ткань футболки. Он скользит через диафрагму, мягко обводит линию ребёр. Лёше щекотно, но он не может вымолвить ни слова — будто заколдован, парализован, не в силах пошевелиться. Рука замирает на краю футболки. И только тогда, с запозданием, до Лёши доходит, что эта не просто пауза – вопрос, разрешение, мольба?. Он может сказать "нет", может отшутиться. Мяч на его стороне. Он хозяин ситуации. Он кивает, давая согласие, но быстро осознаёт: Саша этого не видит. Тогда он кладёт ладонь поверх Сашиной и аккуратно заводит её под футболку. Нельзя сказать, что между ними никогда не было прикосновений — в былые, бурные времена всё было куда прямолинейнее. Но теперь — иначе. Всё изменилось. Лёша это чувствует. И, кажется, Саша тоже. Его дыхание сбивается, едва пальцы касаются голой кожи на животе. Лёша не убирает руку, но и не направляет. Он позволяет ей двигаться туда, куда она сама хочет. И она скользит ниже. Горячие пальцы проходят по дорожке волос, ныряют под резинку шорт — и, не колеблясь ни на секунду, проникают дальше, под ткань белья. Лёшина рука всё ещё лежит сверху. Она судорожно цепляется за резинку, но отпустить не может. Слишком страшно. Слишком страшно — вот так просто отдать контроль, позволить себе упасть в эту бездну. Хотя в глубине души, уже знает, что у него не поднимётся рука остановить Сашу. Такой вот каламбур. Саша влажно шепчет: — Всё в порядке? — то ли интересуясь состоянием, то ли спрашивая разрешения. Лёша никогда не слышал его таким — возбуждённым, тихим, опасным. Ему самому тоже хочется не ударить в грязь лицом. — Д-да... всё в порядке, — вырывается из него, слишком жалко, чтобы не захотеть провалиться сквозь землю. Пытаясь хоть как-то реабилитироваться, Лёша стягивает с себя шорты и с энтузиазмом прижимается к Саше — в тот самый момент, когда его рука уже преодолевает все преграды и накрывает член. Лёша, хоть и понимал, к чему всё идёт, оказывается совсем не готов к ощущению чужой ладони на себе. Женская рука или своя — к этому он привык. Но сейчас — совсем другое: горячая, чуть грубоватая, крупная, уверенная. От этого контраста хочется не столько застонать, сколько заскулить. Он прикусывает губу — надо хоть немного продержаться, сохранить лицо. Его собственная рука ничем не занята и, словно по собственной воле, касается живота Саши. Не встречая сопротивления, Лёша повторяет недавние действия Саши: преодолевает шорты, пробирается в трусы. К сожалению, эти чёртовы трусы Парадеевича, обтягивающие всё, что только можно, будто созданы специально для того, чтобы ни одна вражеская рука не смогла проникнуть на их территорию. Пролезть не удаётся никак. В какой-то момент Лёша нечаянно больно щиплет Сашу за кожу, отчего тот вскрикивает — так громко, что оба вздрагивают и замирают. В тишине, нарушаемой до этого только их вознёй и шёпотом, этот вскрик звучит оглушающе. — Блядь, Лёня, да шо ж ты такой криворукий… — Саша отводит руку, и Лёшу накрывает волна паники: он всё испортил. Спугнул. Упустил момент. Сейчас им останется только лежать в неловкой тишине, или Саша вообще уйдёт спать во вторую палатку. Но вместо этого Саша молча освобождается от одежды полностью, берёт Лёшину руку и кладёт её себе на член. Если чувство мужской руки на своём члене было очень необычным и волнующим, то ощущение чужого члена в своей руке оказалось вообще чем-то за гранью. Хотя физиология была одинаковой, ощущения были совсем другими. Сашин член был больше — они давно это выяснили в шутку — но Лёша и не представлял, каким огромным он будет ощущаться в руке, насколько мягкой будет кожа и насколько твёрдым он станет, как мощно будут выпирать вены. Сдержаться сложно, и Лёша проводит рукой по головке, размазывая капельку смазки. Саша дёргает, шипит сквозь зубы. У Лёши сердце пропускает удар — он никогда бы не подумал, что может обладать такой властью, и заставить Парадеевича издавать такие звуки. Впрочем, Саша возвращает свою руку на Лёшин член и зеркалит его движения, и тут уже Лёша забывает обо всех своих обетах и, не сдерживаясь, скулит. Как же стыдно. Как же хорошо. Саша двигает рукой уверенно, очень медленно и властно. Лёша словно проваливается в какой-то чёрный бархатный мешок, где нет ничего, кроме горячего наслаждения. Он забывается на несколько секунд, а потом вспоминает, что, в общем-то, и сам занят делом, делает несколько движений своей рукой, но снова проваливается в забвение. — Лёха, так не пойдёт, — голос Саши звучит непривычно влажно и низко. Лёша и не думал, что у него такой голос бывает. Впору возвращаться к теории о том, что кто-то вселился в Сашино тело. Впрочем, прямо сейчас Лёше абсолютно всё равно, даже если в Сашином теле сам сатана. — Давай я сам всё сделаю. Лёша не совсем понимает, что Саша имеет в виду, а потом внезапно понимает, когда Саша берёт в руку оба их члена. От ощущений у него перехватывает дыхание. Слишком много разных чувств нападает на него одновременно: горячая рука, чужой член, жгучий стыд и не менее сильное возбуждение. Ему кажется, что он не выдержит и умрёт на месте, но, к удивлению, остаётся жив. Движения Саши сначала рваные и неуклюжие — рука соскальзывает, но уже через несколько повторов он находит нужный темп и угол. Лёша перестаёт сдерживать стоны. При каждом движении он хнычет так позорно, что думать о стыде уже невозможно. Свободную, ничем не занятой руку он кладёт на грудь Саши и чувствует, как сильно бьётся его сердце. От этого становится тепло и спокойно. Тело будто начинает жить своей жизнью: Лёша двигает бедрами навстречу Сашиной руке, трётся о его член, их смазка смешивается — всё так горячо и влажно. Палатка наполняется неприличными звуками, каких у Лёши никогда не было в сексе. Он даже рад, что вокруг темно — глаза в глаза с Сашей встретиться он бы не смог. Как бы ни считал себя уверенным и раскрепощённым, то, что происходит сейчас, было гораздо выше его возможностей. Взглядом он встретиться не может, а вот губами очень хочется. С каким-то отчаянным порывом он бросается вперёд, утыкаясь в Сашины губы. Тот замирает, рука перестаёт двигаться, и Лёша уверен — теперь он точно всё испортил. Несколько мучительных мгновений ничего не происходит, только он чувствует горячие, сжатые губы Саши, лёгкое покалывание отрастающей щетины и запах костра. Медленно, словно опасаясь, Саша приоткрывает рот, и Лёша, пользуясь этим, проводит языком по губам, ощущая горько-сладкий вкус сожжёной маршмеллоу. Удивительно, как легко Саша совершает настолько развратные действия, но простой поцелуй приводит его в замешательство. Впрочем, это не просто поцелуй — это их первый настоящий, серьёзный поцелуй, и по ощущениям он куда важнее, чем факт, что прямо сейчас они соприкасаются членами, готовые кончить. От поцелуя кружится голова, поджимаются пальцы на ногах, а по телу бегут мурашки размером с горошину. Лёша углубляет поцелуй, сжимает в кулаке Сашину футболку, и когда чувствует, что ему отвечают, откровенно стонет в рот. Саша выходит из ступора, возобновляет движения рукой, не разрывая поцелуй. Темп растёт, всё тело на пределе, и через несколько минут Лёша кончает с таким протяжным стоном, приглушённым только тем, что губы прикрыты Сашиными. Саша держится недолго, его трясёт мелкой дрожью, и Лёша прижимается всем телом, хочет впитать это ощущение полностью, хочет помнить его всю жизнь. Они часто дышат, и прямо сейчас Лёша многое бы отдал, чтобы видеть Сашино лицо. Он фантазирует о том, какие у него красные щеки, растрёпанные волосы, немного вспотевший лоб и выражение абсолютной неги на лице. Саша, его заботливый, любимый Саша, вытирает его салфетками, натягивает трусы и шорты, как маленькому ребёнку, и подтыкает спальник. Сонным голосом Лёша говорит: — И выебали, и спать уложили. Саша рядом смеётся и, обняв, пододвигает Лёшу к себе ближе. Лёша думает о том, что очень хочет повторить, но уже при свете, чтобы не упустить ни одной детали. Он проводит языком по губам и чувствует сладко-горький вкус горелого зефира. Засыпая, Лёша улыбается.