Портрет в заточении

И если любовь — это грех… То я грешник. И я буду гореть ради него.

Джисон проснулся от запаха масляных красок и кофе. Опять этот аромат. Он стал частью его дня, как дыхание или пульс. Минхо всегда ставил чашку рядом с кроватью, аккуратно — чтобы не обжёгся. И каждый раз Джисону хотелось бросить её ему в лицо. Но он просто садился, прикрывая одеялом плечи, и пил молча. Снаружи — ни звука. Только ветер где-то далеко. За окном — плотные шторы, закрытые наглухо. Никакого света, кроме лампы в углу комнаты. И снова — картина. Снова он. — Сегодня я нарисую тебя с закрытыми глазами, — сказал Минхо, входя без стука. — Ты красив даже тогда, когда не видишь меня. Джисон не ответил. Просто поставил чашку на тумбочку и сел в кресло, как обычно. Белая футболка, застиранная до полупрозрачности, волосы, потёртые у корней — он чувствовал, что выцветает. Как старый портрет, который никто больше не рассматривает. Он вспомнил университет. Вспомнил, как они познакомились. Тогда всё было иначе. Минхо был одним из тех, кто сразу привлекал внимание. Высокий, с резкими чертами лица и взглядом, будто он уже всё решил за тебя. Художник. Одарённый. Гордый. А Джисон — студент факультета литературы, тихий, с книгой под мышкой и вечной задумчивостью в глазах. Он любил наблюдать за людьми, но сам никогда не хотел быть в центре внимания. Их пути пересеклись на вечеринке у общего друга. Минхо смотрел на него весь вечер, как будто он уже знал, что заберёт его себе. Потом были прогулки, совместные занятия, ночи, проведённые в студии, где Джисон читал стихи, а Минхо рисовал его контур в темноте. — Я должен запомнить тебя навсегда, — говорил он тогда. — Ты слишком хрупкий, чтобы принадлежать этому миру. — Джисон улыбался. Хотел верить, что это комплимент. Не понимал, что это было предупреждение.

Минхо (внутренний монолог)

Я не могу объяснить, когда началась эта одержимость. Возможно, ещё тогда, в университете, когда он читал мне стихи, сидя на подоконнике. Его голос был мягким, почти детским, а взгляд — потерянным. Как будто он искал дом, и я дал ему понять: ты его нашёл.

Но потом начались другие взгляды. Парни в библиотеке, которые оборачивались, когда он проходил мимо. Девушки, которые спрашивали, есть ли у него парень. Мир пытался украсть его. Постоянно пытался.

Каждый раз, когда я видел, как кто-то смотрит на него, внутри что-то ломалось. Неужели они не видят? Он — не для них. Он — мой.

Я не мог позволить ему уйти. Не мог рисковать. Если любовь — это страх потерять, то я люблю его больше, чем кто-либо может понять.

Когда он попытался уйти в первый раз… я просто напомнил ему, что он нужен мне. Что без меня он будет один. Что я единственный, кто действительно его знает. Кто видит его насквозь.

Он не ушёл второй раз. Потому что понял: я сделаю всё, чтобы он остался.

— Почему ты так часто уходишь в свои мысли? — голос Минхо вернул его обратно в настоящее. — Просто вспоминал… как мы начали. Минхо замер. Его рука с карандашом зависла над бумагой. — Это было красиво, правда? Джисон кивнул. Хотел сказать «да», но вместо этого прошептал: — Я тогда думал, что ты меня любишь. Минхо бросил карандаш. Подошёл, опустился перед ним на колени. Обхватил его лицо руками. — Я всё ещё люблю. Именно поэтому ты здесь. Чтобы никто другой не увидел, как я вижу тебя. Чтобы никто не трогал то, что принадлежит мне. Его пальцы скользнули к шее Джисона, касались едва заметно, почти ласково. Но Джисон знал, что это тоже способ напомнить — ты мой. Всегда. — Ты помнишь, как я нарисовал тебя после того дождливого дня? — прошептал Минхо. — Ты был мокрым, растрёпанным. Мы только что поссорились. А я всё равно хотел тебя. Я хотел запомнить тебя таким навсегда. Джисон помнил. Помнил, как потом они целовались под душем. Как Минхо шептал: «Не уходи. Я не смогу без тебя». Но теперь эти слова стали угрозой. — Я не ухожу, — сказал он сейчас. — Я здесь. — Ты всегда будешь здесь, — кивнул Минхо, целуя его в лоб. — Пока я рисую тебя. Пока ты остаёшься моим. Джисон закрыл глаза. Он давно перестал плакать. Не потому, что не больно. Просто слёзы ничего не могли изменить. Он был холстом. Объектом. Запертым в белых стенах. Без выхода. Без надежды.

🤍🤍🤍

Всё началось с одного сообщения. Минхо не заметил его сразу — он был увлечён работой, как всегда. Хан сидел рядом, листал книгу, которую уже читал десятки раз. За окном моросил дождь, и в доме было тихо, почти глухо. Как будто время остановилось. Но потом Ли посмотрел на телефон. Сообщение от кого-то из прошлого. Короткое. Безобидное. "Привет, как ты?" Он не помнил этого человека. Но знал, что тот был в университете. Знал, что они пересекались. И этого было достаточно. — Кто это? — резко спросил он, протягивая телефон Джисону. Тот поднял глаза, немного удивлённо. — Просто старый знакомый… Мы иногда общались на семинарах. — Ты ему отвечал? — Нет. Я даже не видел сообщение. — А если бы увидел — ответил бы? Джисон вздохнул. Спокойно, как всегда: — Хо, это просто приветствие. Ничего важного. Это была самая большая ошибка. Минхо вскочил с места так резко, что стул ударился о стену. Он схватил холст, который только что закончил — портрет младшего в профиль, с задумчивым взглядом — и швырнул его на пол. Краски разлетелись, стекло треснуло. — Не говори мне, что важно, а что нет! — выкрикнул он. — Это мой дом. Мои правила. Ты принадлежишь мне! Джисон не отшатнулся. Он смотрел на него, как смотрел всегда — с тенью грусти, но без страха. Именно это и выводило Минхо из себя больше всего. — Почему ты не понимаешь? — прошептал он, подходя ближе. — Я не могу делить тебя даже с воспоминаниями. Ты должен быть только моим. Только моим. Ты знаешь, что я люблю тебя. Ты знаешь, что сделаю всё ради тебя. Почему ты не хочешь чувствовать то же самое? Хан медленно встал. Подошёл к нему. Взял его лицо в ладони. — Я здесь, — сказал он тихо. — Я каждый день с тобой. Разве этого недостаточно? — Нет, — прошептал Минхо. — Пока ты можешь уйти — недостаточно. Этой ночью он запер дверь. Не в первый раз. Но впервые — Джисон проснулся, осознав, что ключа больше нет. Ни у кого. Только у старшего.

🤍🤍🤍

Комната была наполнена запахом масляных красок и пота. Лампа бросала янтарный свет на кожу Джисона, которая уже покрылась мурашками от предвкушения. Он лежал на кровати, руки за головой, дыхание частое, взгляд — тревожный, но решительный. Минхо стоял рядом, медленно расстёгивая рубашку. Его глаза не отрывались от парня. Он рассматривал его так, как будто он был холстом, который вот-вот будет испорчен… или завершён. — Раздевайся, — сказал он низким голосом. — Прямо сейчас. И не смей отводить глаза. Джисон поспешно начал снимать одежду, пальцы дрожали. Когда он освободился от всего, кроме трусов, старший сделал шаг вперёд. — Не двигайся. Он опустился на колени между ног Джисона, провёл пальцем по внутренней стороне бедра, оставляя след, будто метку. Джисон вздрогнул. — Ты мой, правда? — спросил Минхо, глядя прямо в глаза. Джисон кивнул. — Да. — Скажи это вслух. — Я твой. Минхо улыбнулся — медленно, почти зверски. — Хороший мальчик. Его руки легли на бёдра Хана, сжали их, прижав к матрасу. Потом он наклонился и без предупреждения взял его член в рот. Джисон ахнул, выгибаясь от удовольствия. Минхо не останавливался — сосал глубоко, глотал, будто хотел взять всё до конца. Его ноздри касались лобка Джисона, язык терзал чувствительную головку. — Минхо… черт, это слишком… — Молчи, — прошипел тот, выпуская его изо рта. — Я скажу, когда можно говорить. Джисон закусил губу, сжал простыню. Он не ожидал этого. Но бог, как это возбуждало. — Подними ноги, — приказал Минхо. — На плечи. Младший повиновался. Открытый. Уязвимый. Ли намазал палец лубрикантом и медленно ввёл его внутрь. — Ты такой тесный… — прошептал он. — Такой идеальный для меня. Второй палец последовал сразу, растягивая, исследуя. Джисон стонал, задыхался. — Ты хочешь меня внутри? — спросил Минхо. — Да… да, пожалуйста… — Кого ты хочешь? — Тебя. Только тебя. Минхо убрал пальцы. Снял остатки одежды, освободил свой твёрдый член, протянул руку и схватил лицо парня. — Смотри на меня, — сказал он. — Я буду первым. И последним. Никто больше тебя не получит. Никогда. Без предупреждения он вошёл внутрь. Глубоко. До самого конца. Джисон закричал — от боли, от шока, от чего-то ещё, что нельзя было назвать словами. старший не двигался. Просто смотрел на него, как будто хотел запомнить каждую секунду. — Дыши, — сказал он, но голос его был почти холодным. — Это часть тебя теперь. Часть нас. — Черт… — прохрипел Джисон, цепляясь за его плечи. — Это больно… — Ты мой, — повторил Ли. — Значит, ты примешь меня полностью. Он начал двигаться. Медленно. Глубоко. Каждый толчок заставлял Джисона выгибаться, то стонать, то задыхаться. — Скажи, что ты мой, — приказал Минхо. — Я твой… я твой… — Ещё. — Я принадлежу тебе… только тебе… Минхо ускорился. Сильнее. Грубее. Джисон чувствовал каждый миллиметр его плоти внутри себя. Как будто Хо пытался пронзить не только тело, но и душу. — Ты знаешь, что никто больше тебя не получит? — прошептал он ему на ухо. — Если бы кто-то до меня прикоснулся к тебе… я бы его убил. Если кто-то после меня попробует тебя… я убью и его. Хан не ответил. Он не мог. Его разум плавился, тело горело. — Скажи, что понимаешь, — потребовал Минхо. — Я понимаю… — прошептал Джисон. — Я твой… всегда был… всегда буду. Эти слова стали точкой невозврата. Ли сжал его член и начал мастурбировать в такт движениям. — Сейчас, — прошептал он. — Со мной. И Джисон кончил — резко, сдавленно, сжавшись вокруг парня. Тот зарычал, уткнувшись в его шею, и последовал за ним, наполняя его собой. После они лежали в объятиях, но Минхо не отпускал его. Рука обхватывала талию, пальцы впивались чуть слишком сильно. — Ты знаешь, что я никогда тебя не отпущу? — прошептал он. — Ты знаешь, что ты моё искусство? Моё совершенство? Джисон закрыл глаза. Сердце билось быстро. Мысли были где-то далеко. — Да, — прошептал он. — Я знаю. Но тогда он ещё не понимал, что эти слова станут его судьбой.

🤍🤍🤍

Ночь была плотной, как масло. За окном ни звука. Только ветер где-то далеко, да лампа в студии, бросающая мягкий свет на холст перед ним. Минхо сидел за мольбертом, пальцы покрыты масляными красками, взгляд устремлён не на бумагу, а внутрь себя. Он не мог работать. Не потому что не хотел. А потому что мысли снова вернулись к тому дню. — Скажи, что ты мой. — Я твой… я твой… Его голос тогда был мягким, почти детским. Как будто он ещё не понимал, что произносит обещание, от которого нет выхода. Старший помнил каждый звук. Каждый стон. Каждое движение их тел. Помнил, как его совершенство сжималось вокруг него, как его сердце билось быстрее с каждым толчком. Помнил, как он шептал ему на ухо: — Ты знаешь, что никто больше тебя не получит? Он сказал это не просто так. Он говорил это как клятву. Как проклятие. Как закон. Карандаш в его руке замер над бумагой. Перед ним — черновик нового портрета. Но сегодня он не хотел рисовать то, что видел. Он хотел запечатлеть то, что чувствовал. Он закрыл глаза. И снова оказался там. В комнате, наполненной запахом пота и страсти. На кровати, с Ханом под собой. Голый. Открытый. Его. — Ещё, — требовал он. — Скажи это ещё. — Я принадлежу тебе… только тебе… Эти слова были ключом. От чего — он тогда не понимал. Теперь знает. От тюрьмы. От одержимости. От любви, которая не умеет отпускать. Он открыл глаза. Рука сама начала двигаться по холсту. Без плана. Без замысла. Просто эмоции. Он рисовал лицо парня. Не такое, каким оно было сейчас — бледное, покорное, почти мёртвое. Он рисовал его таким, каким он был тогда. С живыми глазами. С дыханием, которое ещё не было под контролем. С сердцем, которое ещё не принадлежало ему полностью. Но даже в этом воспоминании он чувствовал тревогу. Потому что чем больше он вспоминал, тем больше понимал: Даже тогда, в самый первый раз, он не мог быть уверен. Что если бы кто-то до него? Что если бы кто-то после? Он не вынес бы этого. Он не может вынести даже мысли об этом сейчас. Рука замерла. Краски высохли на пальцах. Он встал, подошёл к стене, где висели старые работы. Фотографии, сделанные им. Снимки из прошлого. Люди, которые слишком долго смотрели на Джисона. Которые могли бы попытаться забрать его. Он провёл пальцем по одному из них. Затем снял картину со стены. Сложил в угол. Уничтожит завтра. Потому что теперь он знал: Любое воспоминание — опасность. Любая возможность — угроза. И единственный способ сохранить его — сделать вечным. Он вернулся в комнату, где спал младший. Тихо. Медленно. Словно призрак, который боится разбудить того, кого любит больше жизни. Он лег рядом.Обнял его. Прижал к себе. И прошептал, почти неслышно: — Я берегу тебя. Я всегда буду тебя беречь. Потому что ты мой. Только мой. Снаружи ночь становилась глубже. А внутри — тишина, полная любви, страха и безвыходности.

🤍🤍🤍

Он проснулся от запаха кофе и красок. Как всегда. Как будто эти ароматы стали частью его кожи. Его новой сущностью. Старший сидел за мольбертом, работая. Он не спрашивал, проснулся ли Хан. Просто знал. Всегда знал. — Я нарисовал тебя во сне, — сказал он, не оборачиваясь. — Ты был красивым. Джисон потёр лицо, сел на кровать. — Почему ты никогда не спишь? — Потому что боюсь пропустить тебя, — ответил Минхо просто. — Боюсь, что если закрою глаза, ты исчезнешь. Это должно было звучать романтично. Но в комнате повисло что-то другое. Что-то тяжёлое. Весь день прошёл в полной тишине. Ли рисовал. Сон сидел рядом, листая книгу, которую уже читал сотни раз. Иногда Хо поднимал взгляд. Просто чтобы убедиться, что он всё ещё там. А потом случилось то, что изменило всё. Джисон решил выйти. Не уйти. Просто выйти. На улицу. Подышать. Увидеть свет, который не создавала лампа. — Я хочу прогуляться, — сказал он, беря куртку. Минхо замер. Его рука с карандашом зависла над холстом. — Куда? — спросил он. — Просто на улицу. — Один? — Да. Минхо положил карандаш. Медленно. Аккуратно. Как будто контролировал каждый свой жест. — Зачем? — Я просто хочу немного свежего воздуха. — Я могу открыть окно. — Это не одно и то же. Минхо встал. Подошёл. Стал перед ним, загораживая дверь. — Ты знаешь, что я не хочу, чтобы ты выходил один, — сказал он. — Ты знаешь, почему. — Я просто хочу выйти, Хо. Не навсегда. Просто на час. — Нет. Голос был мягким. Слишком мягким. Как будто он говорил с ребёнком, который просит невозможного. — Почему нет? — спросил Хан. — Что такого страшного может случиться? Ли вздохнул. Потом обнял его. Крепко. Слишком крепко. — Потому что ты мой. И я не могу рисковать. Ночью Джисон долго не мог заснуть. Он лежал, слушая дыхание парня, чувствуя его руку на своей талии. Он не отпускал его даже во сне. И тогда Сон впервые задал себе настоящий вопрос: Когда я перестал быть собой? Он вспомнил тот первый раз. Те слова: "Я убью того, кто попробует тебя после меня." Он думал, что это метафора. Оказалось — предупреждение. Он вспомнил, как Минхо следил за его телефоном. Как начинал злиться, если кто-то смотрел на него на улице. Как выбрасывал сообщения, которые ему присылали друзья. Он не заметил, как начал спрашивать разрешения даже на то, чтобы выпить воды. Когда это стало нормальным? Он не плакал. Он просто лежал. Слушал себя. И понимал: Он любит его. Но он не принадлежит себе. И никогда больше не будет свободным. Утром Минхо проснулся первым. Поцеловал его в шею, как всегда. — Я люблю тебя, — сказал он. — Больше жизни. Джисон не ответил сразу. Он просто посмотрел на него. И впервые подумал: А я?

🤍🤍🤍

Джисон проснулся с мыслью: Сегодня я должен попробовать. Не уйти. Ещё не уйти. Но хотя бы сказать "нет". Хотя бы раз. Минхо уже был на ногах. Сидел за мольбертом, работал. Он даже не обернулся, когда Джисон встал с кровати. — Не сегодня, — сказал он тихо. — Ты слишком бледный. Останься. Сон замер. Он не успел ничего сказать, а Хо уже знал. Они не говорили о том дне, когда Хан пытался выйти. Но всё изменилось после этого. Старший стал ближе. Слишком близко. Он начал спать, прижав его к себе так, что невозможно было пошевелиться. Стал следить за каждым его взглядом. Каждой паузой. Каждым вздохом. И Хан понял: Бороться можно только до определённого момента. А потом ты просто становишься частью картины. В один из дней он решился. Просто сказал: — Я хочу выйти. Просто немного прогуляться. Минхо не оторвал взгляд от холста. — Нет. — Почему? — Потому что ты мой. — Это не ответ. Ли положил кисть. Медленно. Аккуратно. Повернулся к нему. — Ты хочешь уйти? — спросил он тихо. — Нет. Просто хочу быть свободным внутри этих стен. — Свобода — это опасно, — ответил художник. — Ты можешь потерять себя. — А разве я ещё не потерял? Это было первое настоящее «нет» парня. Первый шаг к себе. Но Старший улыбнулся. Тихо. Почти с жалостью. — Ты давно меня знаешь, Хани. Ты знаешь, что я не умею делить. Что я не могу отпустить тебя даже на минуту. И ты знаешь… почему. — Потому что ты любишь меня? — спросил Джисон, почти шепча. — Потому что ты — моя жизнь. Ты — моё искусство. Ты — моё дыхание. И если я отпущу тебя хоть на секунду… я больше не буду существовать. Он подошёл ближе. Обхватил лицо с плюшевыми щеками руками. — Скажи мне, что ты понимаешь. Джисон молчал. — Скажи мне. — …Я понимаю. Минхо нежно поцеловал его. Как будто хотел стереть этот разговор. Как будто он тоже чувствовал боль. Ночью Сон лежал без сна. Он чувствовал, как Ли держит его слишком крепко. Как будто боится, что он исчезнет. И тогда он прошептал в темноту: — Я всё ещё здесь. И это были не слова любви. Это были слова сдачи. Потому что он понял одну вещь: Он не сможет бороться. Не сможет уйти. И не потому, что парень не отпустит его. А потому, что он уже стал частью него. Несмотря на страх. Несмотря на боль. Несмотря на то, что он больше не принадлежал себе.

🤍🤍🤍

Он ждал долго. Слишком долго. Иногда казалось, что он привык. Что он уже давно перестал быть собой. Но внутри всё ещё билось что-то живое. Маленькое, тихое, но настоящее. И вот оно — шанс. Старший ушёл в студию. Забыл ключ на столе. Только на мгновение. Но этого хватило. Хан стоял у двери. Руки дрожали. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Я должен сделать это. Сейчас или никогда. Он взял ключ. Открыл дверь. Вышел. Улица была другой. Не такой, как он помнил. Холоднее. Громче. Страшнее. Он сделал три шага. Потом четыре. Потом начал бежать. Но свобода оказалась короткой. Он услышал его голос раньше, чем понял, что Минхо рядом. — Джисон. Это было не имя. Это был приказ вернуться. Обещание боли. Он обернулся. Хо стоял на пороге дома. Не бежал за ним. Просто смотрел. Его глаза были пустыми. Как будто внутри него разорвалось что-то важное. Но потом он побежал. Хан слышал его шаги позади. Быстрые. Тяжёлые. Как удары сердца. Он знал, что не успеет скрыться. Но всё равно бежал. Пока ноги не начали подгибаться. Пока улица не стала темнее. Пока он не почувствовал, как чьи-то руки резко обхватывают его за талию. Старший сбил его с ног. Не грубо — но уверенно. Они упали на землю. Джисон ударился плечом. Вскрикнул. — Не двигайся, — прошептал Минхо ему на ухо. — Не смей двигаться. Сон пытался вырваться. Ударил его локтем в бок. Ли даже не поморщился. — Перестань, — сказал он. — Просто… перестань. Джисон закричал. Хотел позвать на помощь. Но Хо быстро прикрыл ему рот ладонью. — Никто не придёт, — прошептал он. — Ты знаешь это. Он поднял его, почти легко, как будто вес парня стал меньше. И потащил обратно к дому. Джисон смотрел на мир вокруг. На окна. На людей за стеклом. На свет, который мог бы спасти его. Но никто не открыл дверь. Никто не вышел. Только холодный ветер и ночь, которая поглотила его снова. Когда они вошли, Ли закрыл дверь. На два замка. На три. На все, что мог найти. Он всё ещё держал Джисона за руку. Слишком сильно. Пальцы впились в кожу. — Зачем ты это сделал? — спросил он. Тихо. Слишком тихо. Джисон не ответил. Только отступил назад. — Я же сказал тебе… — голос страшего стал ниже. — Я не могу тебя потерять. — Ты меня уже потерял, — прошептал Хан. — Нет, — прошептал Ли. — Ты хочешь уйти от меня. — Может быть. Минхо замер. Потом медленно опустился перед ним на колени. Обхватил его лицо руками. Слишком сильно. — Скажи мне, что ты мой. — Я… не знаю. — Скажи! — его голос сорвался. — Скажи мне, что ты мой! Младший посмотрел ему в глаза. И впервые увидел страх. Настоящий. Живой. — Ты боишься меня потерять? — прошептал он. — Я не смогу дышать, если ты уйдёшь, — ответил Минхо. — Я не смогу видеть мир, если ты будешь вне него. Он встал. Подошёл к стене. Снял первый попавшийся портрет. Бросил об пол. — Если ты забудешь, кто ты — я напомню тебе. Если ты начнёшь думать, что можешь жить без меня — я покажу тебе правду. Ты принадлежишь мне. Ты всегда будешь моим. Он снова схватил его за лицо. Притянул ближе. — Скажи, что ты мой. Джисон молчал слишком долго. Тогда Ли поцеловал его. Грубо. Жадно. Как будто хотел запечатлеть его вкус навсегда. — Ты мой, — прошептал он между поцелуями. — Ты мой. Ты мой. — Непонятно, для кого он говорил эту молитву. Для себя или для Хана? И Джисон, задыхаясь, наконец ответил: — Да… я твой. С того дня дверь больше не открывалась. Ключ исчез. А Джисон перестал считать дни.

🤍🤍🤍

Он проснулся от холода. Не физического — внутреннего. Того, который чувствуешь, когда понимаешь: ты больше не принадлежишь себе. Комната была такой же, как всегда — белые стены, плотные шторы, запах масляных красок и старых портретов. Снаружи ни звука. Только шаги Минхо где-то за дверью. Тихие. Уверенные. Как будто он знает, что Джисон слышит его. Что он ждёт. Он закрыл глаза. И в голове снова всплыл тот день. — Скажи, что ты мой. — Я твой… я твой… — Ещё. — Я принадлежу тебе… только тебе… Голос старшего. Его руки. Его член внутри него. Его взгляд, будто он раздевал его до костей и рассматривал каждую часть его души. Тогда это казалось красивым. Сейчас — предупреждением, которое он проигнорировал. Хан вспомнил, как после того, как они закончили, Хо не отпускал его. Лежал рядом, обнимая так крепко, что почти больно. Говорил: — Никто больше тебя не получит. Если бы кто-то до меня прикоснулся к тебе… я бы убил его. Если кто-то после меня попробует тебя… я убью и его. А он тогда ответил: — Я знаю. Я твой. И это были не просто слова. Это было подписание контракта. Без подписей. Без свидетелей. Только он и Минхо в лице его личного жнеца. Тело. Душа. Жизнь. Теперь он лежал на той же кровати, но уже без выбора. Без голоса. Без свободы. Хо оказался прав. Он действительно был его. Всегда был. Всегда будет. Он посмотрел на стену напротив. На сотни своих лиц. Он видел, как он плакал. Как смеялся. Как молчал. Как терял себя. И впервые он понял: он не просто потерял свободу. Он потерял право быть собой. Потому что всё, что он делал, всё, что говорил, всё, что чувствовал — должно было соответствовать желанию Ли. Даже его мысли больше не принадлежали ему. Джисон закрыл глаза. Он вспомнил, как старший целовал его в лоб после того, как вошёл в него в первый раз. Как сказал: — Я берегу тебя. А сейчас он понял: Минхо не берёг его. Он забрал его. Целиком. Шаги остановились у двери. Потом — поворот ключа. Щелчок. Ли вошёл, как всегда, с картиной в руках. Увидел, что Сон проснулся. Улыбнулся. — Привет, любимый. Парень не ответил. Просто посмотрел на него. И впервые не почувствовал ничего. Потому что когда ты становишься чьей-то собственностью… Ты перестаешь чувствовать даже самого себя.

🤍🤍🤍

Он начал работать над этим портретом в день, когда Хан больше не спрашивал о времени. Раньше он говорил: "Сколько прошло дней?" Потом: "Может, откроем окно?" А потом просто замолчал. Перестал считать. Перестал просить. Перестал быть собой. И Минхо понял: настало время. Он работал ночами. С зажжённой лампой и дрожащими руками. Краски смешивались в бессознательном порядке, будто не он рисовал — а кто-то внутри него. Что-то древнее. Нечто, что шептало: «Запомни его. Запомни навсегда. Пока он ещё здесь.» Сон сидел перед ним, как всегда. Белая футболка, потёртые края, волосы, растрёпанные временем. Он больше не задавал вопросов. Просто смотрел вперёд. Иногда улыбался. Но это была чужая улыбка. Не его. — Почему ты так часто молчишь? — спросил Ли однажды. — Я всё сказал, — ответил младший. — Ты меня слышал? Минхо не ответил.

Минхо (внутренний монолог)

Он стал другим. Не хуже. Просто... законченным.

Раньше я видел в его глазах свет. Даже в самые темные дни, даже когда он плакал или пытался уйти — там был огонь. Теперь его нет. Теперь он просто… есть.

Я хотел защитить его. Я хотел сохранить его. И теперь я понимаю: чтобы он остался таким, как сейчас — мне нужно сделать последний шаг.

Потому что если он жив, он может измениться. Если он жив, он может снова начать мечтать о свободе. Если он жив, он может уйти.

Но если он будет на холсте... Навсегда. В моих руках. Под моими глазами. Тогда он станет вечным.

Он станет моим по-настоящему.

Когда работа была завершена, Хо закрыл дверь на ключ. Сон сидел на кровати, смотрел в пол. — Подойди, — сказал Ли. Джисон медленно встал. Подошёл. Его взгляд скользнул по холсту. На нём — он. Но не совсем он. Более идеальный. Более покорный. Более мой. — Это красиво, — сказал младший. И голос его был пустым. Как будто он уже не принадлежал ему самому. Минхо подошёл ближе. Обнял его сзади. Прижался щекой к его волосам. — Ты знаешь, что я люблю тебя? — прошептал он. — Знаю, — ответил Джисон. — Я тоже тебя люблю. Это было первое «я тоже» за долгое время. И именно поэтому он знал: пришло время. Он достал пузырёк из ящика стола. Медленно влил содержимое в воду, которую поставил рядом с кроватью. Хан выпил без вопросов. — Ложись, — сказал старший. — Отдохни. Я буду рядом. Джисон лег. Улыбнулся. Сказал: — Я чувствую себя странно… но хорошо. Ли сел рядом. Взял его за руку. Смотрел, как дыхание становится реже. Как грудь вздымается всё медленнее. Как глаза закрываются. И когда стало тихо, он прошептал: — Теперь ты мой навсегда.

Он продолжал жить в этом доме. Каждый день. Каждую ночь. С Джисоном, который больше не двигался. С портретом, который смотрел на него со стены.

Иногда он разговаривал с ним. Иногда целовал его холодные пальцы. Иногда просто сидел рядом и держал его за руку.

Потому что он не умер. Он стал совершенным. Он стал искусством.

И Минхо знал: никто больше не заберёт его. Никогда.

🤍🤍🤍

Он стоит у окна. Шторы чуть приоткрыты, но он не смотрит наружу. Его взгляд направлен внутрь. Вглубь себя. Его Хани спит. Как всегда. Тихо. Неподвижно. Без сновидений, как будто даже во сне он боится уйти слишком далеко. Парень не может заснуть. Не потому, что его терзают угрызения совести. Нет. Он не верит в совесть, когда речь о любви. Я сделал это ради него. Эти слова повторяются в голове снова и снова. Как заклинание. Как молитва. Как попытка убедить себя, что он не сошёл с ума. Что он просто любил слишком сильно. Он не понимает. Он не видит, как мир жесток. Как люди смотрят на него. Как они хотят забрать его. Хотели бы сделать своим. И если я не сделаю его вечным… Кто-нибудь другой попробует его. Поцелует. Прикоснётся. Заберёт. Никогда. Он подходит к кровати. Садится рядом. Аккуратно проводит пальцами по волосам Джисона. Гладит, как будто тот — хрупкая вещь, которую можно разбить. Я берегу тебя. Ты знаешь это, правда? Он хочет сказать это вслух. Но не говорит. Потому что знает: Хани больше не отвечает так, как раньше. Его голос стал тише. Его взгляд — пустым. Его сердце — далёким. Но он жив. Он здесь. Он мой. Разве этого недостаточно? Он вспоминает тот день. Когда Джисон попытался уйти. Когда он бежал, думая, что сможет быть свободным. Как будто свобода — это то, что нужно ему. Свобода — это смерть для таких, как он. Слишком хрупкий. Слишком красивый. Слишком беззащитный. Мир бы раздавил его. Он бы потерялся. Он бы исчез. А я сохранил его. Целым. Без боли. Без страха. Без других. Он ложится рядом. Обнимает его. Прижимает к себе. Слишком крепко. Но Джисон не просыпается. Только вздыхает. Тихо. Почти шёпотом. Он привык. Он мой. И пусть кто угодно скажет, что это неправильно. Пусть назовут меня чудовищем. Я не отпущу его. Никогда. Утром он будет рисовать. Как всегда. Он создаст новый портрет. Один из тысяч. И на нём будет он — его совершенный Хан Джисон. Навсегда. В моих глазах. Потому что я люблю его. Больше жизни. Больше воздуха. Больше всего, что я знаю. И если любовь — это грех… То я грешник. И я буду гореть ради него.